Михаил Зислис

      В моем подвальчике нет окон. И сам он маленький, шесть на восемь, плюс крохотная подсобка за стальной дверью; но вполне мне этого хватает, чтобы производить триста грамм чистейшего продувателя мозгов, черного эша. Правильно, правильно, раз я занят эшем, то и окна мне ни к чему.
      Там, за этими окнами, слишком много притягательных вещей - дети, женщины, собаки... зеленые лужайки и террасы над бушующим берегом. Но уж раз мне нельзя отвлекаться, раз эш есть все мое существование, то и все эти прелести не существуют.
      Иногда сюда, под свет тусклой древней лампы, что подобно призраку покачивается у невысокого потолка, приходят люди, которые платят мне за мой чистейший, убойный, непревзойденный в округе черный вихрь, платят тем единственным, что еще удерживает меня от принятия всей партии (да, три сотни раз по тысяче доз).
      Я говорю с этими людьми очень редко, очень. Настолько это странно, учитывая, что на свет солнца появляюсь я раз в полугодие... и вам, детишки, надо знать Старика Шермана, чтобы поверить в мою молчаливость. Эти люди, они потом делают с моим эшем то, за что их выслеживают и убивают команды специально обученных и натасканных - людей и собак. Натасканных и обученных...
      Сам я не завожу разговора. Они - иногда. Начинают, обычно, фразами вроде "Скучно у тебя тут" (многозначительные кивки в сторону Аппарата), "А ты все не стареешь, Шерман"... У них очень бедная фантазия, очень.
      Я все больше общаюсь с теми, кто привозит мне сырье. Они пыхтят, стаскивают в мой подвальчик ящики со вкусными рыбными консервами (никакой рыбы там и в помине нет, только сырье, уж вы мне поверьте), а потом мы присаживаемся за моим единственным столом, поверхность которого изъедена, искромсана и измучена моим алхимическим действом, и выпиваем по пол рюмки горячительного (название ничего вам не скажет). Потом подолгу разговариваем, обсуждаем последние новости, но не из тех, что о выборах в высших эшелонах или о последнем неудачном браке счастливой кинозвезды. Их новости для меня обычно нож острый.
      Эти же люди снабжают меня едой и питьем, чтобы я мог не отрываться от своего занятия, чтобы не прекращал выдавать по три сотни тысяч доз эша каждый месяц. Вы подумайте только. Три сотни тысяч доз каждый месяц, за три с половиной миллиона доз в год. А я сижу в моем подвальчике уже тринадцатый год. Если не считать двух продолжительных психозов и одного тяжелого гриппования, подаренного мне одним из нечастых гостей, то я без перерыва работаю вот уже двенадцать лет и четыре с половиной месяца, что в сумме составит сорок четыре миллиона и пять сотен тысяч доз черного вихря. Иногда, листая книгу одного из последних истеричных классиков прошлого века, я подолгу думаю... об одном и том же. И задаю себе очень простой вопрос, очень. Старик, спрашиваю, а сколько еще таких шерманов сидят в своих подвальчиках и потоком гонят высококачественную отраву?..
      Я задавал этот вопрос и тем, кто привозит мне сырье. Ведь это все время разные люди. Кое-кто погибает при чистках, некоторые уходят на другую работу, окончательно истратив на этой все нервы. Но те из них, кто держится подолгу, знают - шерманов много сотен по всей стране. А есть еще другие страны.
      Правда, последние четыре месяца меня занимает еще кое-что.
      Там, наверху - если выбраться из моего подвальчика к лицу пустыни, оглядеть чахлую растительность и развалины некогда известного своими игорными заведениями городка на горизонте, если сделать глоток чистого воздуха, посмотреть на садящееся солнце, потом сесть в попутку и прошвырнуться до ближайшего города, где женщины, дети, зеленые лужайки, фонтаны, веселые школьники и занятые добропорядочные граждане, где все еще бездомные и голодающие, убийцы, проститутки и сутенеры, где все, казалось бы, идет как надо, как всегда, если зайти в кафе и, посветив официантке серебряным долларом, заказать чашку кофе, а потом, наблюдая за проходящими людьми, видеть на их лицах знакомые с детства гримасы - о, там наверху все отлично. Ничего не меняется. Все так же будут толкачи и клиенты для моего черного эша, универсального, как само зло, все так же будут специально обученные псы, способные учуять эш за пятьсот ярдов, все так же команды чистильщиков станут проходиться по грешникам огнем и мечом. Ничего не меняется.
      Но последние четыре месяца я живу с осознанием того, что это неправда.
      Потому что теперь у меня новый Аппарат (безумие какое-то, детишки, у Старика Шермана отняли его Аппарат, с которым он был словно единый организм), и еще потому, что я видел привитого парня. Чтобы вам понять, надо долго учиться в университете для умников, потом работать в секретной лаборатории, биться с анализом сложных органических соединений, написать два гребаных диссера, а потом посидеть пару лет в чистенькой, вызывающей у нормального человека рвотные позывы, тюрьме, похожей больше на психушку. Ваш Старик Шерман через все это прошел, когда-то, в прошлой жизни, так что ему понятно все.
      Этого парня привели те, кто забирает трехсотенную умиротворяющую погибель. Мальчишка обычный, очень смелый и очень уставший от происходящего с ним. Выше меня на голову, глубокие серые глаза (а я-то уж знаю, где в глазах начинается глубина), приплюснутый нос, кожа чуть темнее, чем подобает аборигену. Явный латинос.
      Спросил я, зачем его привели, а о том, что не терплю в своей подземке подозрительных людей, а тем более - молодых и необтесанных жизнью, промолчал. А парень сам рот как открыл... и все рассказал. И сколько их теперь, привитых, и как они, по чести сказать, задолбались быть такими ущербными.
      Сказал, что зовут его Милли Джонс - ну, я с таким же успехом мог бы назваться Джорджем Вашингтоном. Наверняка кличка. Но про себя я его так и зову - Милли. И вот Милли говорит:
      "Я привит, профессор Шерман".
      Что за буря эмоций! В моем подвальчике есть стальная дверь, ведущая в крохотную подсобку. Туда я парня и запихал, пока разбирался с клиентами, им сказал, что потом сам посажу его на попутку. Потом, когда поговорю. Эти суки свежезамороженные обрадовались, глазки у них засверкали. Потом, когда новый Аппарат привезли, я понял, почему.
      Когда-то, экспериментируя с черным эшем, имевшим по тем временам совершенно невразумительное название из шести слов, я стал таким, какой я сейчас: со сморщенным лицом, со слегка дрожащими руками, с низко опущенной головой и поселившейся в этой голове ненавистью к Системе. Это было, конечно, после того, как меня выпустили. С тех времен я иду на поводке своей привязанности к производству черного вихря. Поводок - он словно повод пройти через Лабиринт и выбраться на настоящий свет освобожденным. Но эта гнилая философия всем известна, она неоднократно строилась и разрушалась активистами освобожденного сознания и противниками рабской зависимости. Ни те, ни другие никогда не пробовали черного эша. Сначала спиртное, потом курево, затем Великий героический джанк, марихуана, ЛСД, и все то, что им сопутствовало... Система возбудилась, воспротивилась, и принялась за свое извечное занятие - приводить все к наименьшему общему знаменателю. Не знаю, детишки, как я выжил, но вам лучше не пробовать, точно.
      Клянусь своим Аппаратом, парень был привит! Система опять закипела, зарядила свои мозги, можно сказать, чуть ли не оформила их вдоль извилин... Да, уж поверьте старому негодяю, они знали, с какого конца браться за эту швабру. Они покопались в лабораторных архивах малоизвестного профессора.
      "Как это происходит?" - спросил я парня, выпустив его из подсобки.
      "Там..." - он указал на стальную дверь. Он напугался.
      Да, ответил я, знаю, что там.
      В подсобке всегда лежат книги. Моя плата за эш. Потому что книги - мой второй поводок, связывающий меня с прежним миром. Вот представьте себе мое положение - я обручен с прошлым той нитью, что милая девчонка Ариадна спряла для своего Тесея, и с будущим - черным эшем. Все самое страшное, что могло произойти с нами в прошлом, уже описано в книгах. Истерики, холерики, флегматичные гении и беспокойные люди-линзы, концентрировавшие в нескольких сотнях страниц суть своих эпох.
      А все самое страшное, что может случиться с нами в будущем, - это наркотики, что заменят эш, считающийся сегодня сильнейшим по производимому воздействию, вызывающий привыкание чуть ли не до приема... Жаль, я не знаком с той ариадной, что вложила эту нить в руки людей. Нет, нет, не в мои руки, я уже старый негодяй, и мне давно нет дела до слюнявых пошлостей типа: "Возьми эту нить, она будет тебе лоцманом, а потом приходи ко мне после двенадцати и презерватив не забудь..."
      Я испробовал на нем все стадии, вплоть до передозы, по возрастающей.
      Он не реагировал совершенно. Даже глаза не замутились. Парень действительно был привит, эти Системные суки оказались очень продвинутыми, очень. Они смогли разобраться в моих записях... записях, сделанных, очевидно, левой рукой тьмы; никак иначе я не могу объяснить их появление на свет. Хотя, если подумать, что осознание черного эша как поводка пришло много позже, все становится на места. И в тусклом свете единственной лампочки, запитанной от автономного генератора, вокруг меня витает мысль, что так оно и бывает всегда. Среда стремится к равновесию. Чтобы потом, закипев, перейти на новый уровень... Что ж, вы сами этого хотели. Посылайте своих коммандос громить подпольные производства вихря и грызть толкачей, заключайте подсевших в клиники, прививайте молодежь...
      Мы говорили очень с Милли долго. Он сказал, что привитых уже много тысяч. Что Прививка - это вирус, который безвреден для организма, но содержит микроструктуры, реагирующие на комплекс компонент эша и разного дерьма предыдущего поколения. Вирус циркулирует всегда. Он таится в каждой клетке, словно СПИД, он ждет своего часа, а когда вы, потратив честно заработанную или украденную пятерку, покупаете три дозы, просыпается и, ехидно усмехаясь, ждет, что вы их употребите по прямому назначению.
      В моем подвальчике очень скучно. Даже теперь, когда у меня новый Аппарат, когда там наверху все обретает совершенно новый смысл. Почему-то меня не покидает ощущение, что Милли Джонс, со слезами на глазах умолявший меня найти способ избавиться от прививки, очень скоро устанет ждать.
      Утром в понедельник он оденет свой лучший костюм, купленный к выпускному школьному вечеру года три назад, ретро-шляпу; он выйдет на улицу, с тоской в глазах глядя на толкачей, он купит газету, чтобы не читая выкинуть ее или отдать какому-нибудь бездомному бедняге.
      В двенадцать часов он, забыв о товарищах по несчастью (с которыми уже организовал чуть ли не целое идеологическое подполье), появится в центре вербовки спецотдела по борьбе с наркотиками и потом, через каких-то несколько месяцев, станет одним из специально обученных людей. У него будет своя специально натасканная собака.
      Впрочем, если мое старое негодяйское чутье меня не подводит, это не будет Милли Джонс, в благоговении просивший меня прочитать ему что-нибудь из книг, из этих штук со страницами, которые нынче совсем не в большом почете, а кое-где и запрещены. Но это будет милли джонс, привитой парень, или, быть может, молли джонс, привитая девушка.
      Впрочем, время еще есть, я еще успею уйти, когда ищейки кинутся в пустыню, чтобы взорвать мой милый подвальчик к чертям собачьим (натасканным собачьим чертям!). В лаборатории тоже не будет окон. Для меня ее уже готовят те, кто поставляет сырье, те, кто приходит за результатом моей работы. Моей и еще тысячи шерманов.
      Они не могут позволить себе потерять такой источник дохода. Они будут ждать, что я усовершенствую Аппарат до той степени, когда прививка станет неважна, или просто найду нейтрализатор.
      Пока все тихо, и мой Аппарат производит три сотни тысяч доз универсального черного эша в положенный месяц; и я иногда думаю о внешнем мире, который мрачнеет, покрываясь серыми точками смертельной язвы, язвы, которая поглотит скоро все.
      И не думайте, детишки, что Старик Шерман сможет в одиночку удержать поводок эша, нашу единственную нить ариадны, ведущую в относительно невихревое будущее.
      Не думайте. Лучше сделайте себе прививку.
      Ведь я, даже сидя в своей извечной каморке, вижу:
      Нить истончается.