Я называю отдельные куски романа циклами, т.к. использую немного программисткую терминологию. Перед циклами необходимо присвоить значения глобальным переменам, т.е. тем величинам, которые действуют во всех циклах, что я и сделал. Ссылки или, как говорят в Сетевом народе, линки, в основном, появятся в третьей части, которая посвящена Сети. Хоть в спецификациях они тоже есть.
Я никогда раньше не писал художественную прозу. Считал себя журналистом, а не писателем, но всё же угораздило. И произошло это вполне случайно. А началось всё со звонка Витька Смольного ,редактора молодёжной рубрики "Нового Русского Слова" . Дело было в начале сентября 1998 года, в пятницу вечером. Он меня обрадовал тем, что продал меня как человека, побывавшего на августовском концерте Роллинг Стонс в Москве. Якобы, я туда специально летал, чтобы увидеть кумиров своей молодости. А продал он меня корреспондентке ABC ,которую звали Jane Conlin. Так как она искала человека летавшего в Москву ради этих старых козлов.
-Но меня ведь там не было и я ничего не знаю об этом концерте, - естественно возмутился я.
-Не страшно, Дан, у меня есть подробная информация об этом концерте, я её вам пришлю сегодня или завтра по е-mail. Отступать поздно, я уже дал этой девице ваш телефон, и она скоро вам позвонит. Я вам верю, вы это сможете сделать.
Через несколько секунд после того как я перестал разговаривать с Витьком телефон вновь зазвонил. И это уже была девица из ABC ,Я, конечно, потвердил враньё Витька. Оступать я не привык да и некуда было. Витёк меня прижал к стенке, оставалось только отбиваться. Она сказала, что материал им нужно сделать срочно и фургон с аппаратурой для сьёмки и с ней самой выедет из Нью-Йорка в субботу утром и уже в субботу вечером они будут у меня в Бостоне, где я должен быть готов к употреблению.
- Нет, только не суббота,- взмолился я.
- Вы что, такой религиозный ,- поинтересовалась Джейн,-
-но ведь мы появимся уже после захода солнца?
- Дело не в шабате, просто у друга день рождения.
- А в воскресенье можно?
- Нет, в воскресенье я тоже занят.
- Ну что ж, крайний срок - понедельник. Вам подходит вечер понедельника?
- Подходит, - с облегчением ответил я, надеясь до понедельника заранее получить от Витька записки очевидца и хорошо их пропустить через своё богатое воображение и бедный английский.
Забегая вперёд, могу сказать, что Витёк мне до сих пор шлёт эти записки очевидца, наверное они перешли из нашего виртуального пространства в параллельное и там - окончательно заблудились.
Однако возвращусь к разговору с теледивой. Я попросил её помочь мне, выслав по е-mail круг тем, которые мы будем обсуждать в разговоре, чтобы что-то оживить в памяти и лучше подготовиться. Джейн обещала это сделать и, в отличии от Витька, выполнила своё обещание. На следующий день я получил от неё е-mail, который и заставил меня написать первые строки моего романа. То есть я начал его писать, как заметки к будущему интервью. Я думаю, что даже те, кто не знает английского, поймут о чём спрашивала Джейн, увидев там что-то про 1967 год, коммунистов, рок- н-ролл и Американские голубые джинсы. Впочем, для тех, кто чуть-чуть владеет языком аборигенов, вот подлинник e-mail-a Джейн:
Subject:
Interview for Monday, 7 September
Date:
Sat, 5 Sep 1998 20:35:41 -0400
From:
zprell@gccinv.com (Zachary Prell)
To:
dandor19@idt.net
CC:
dcfrank@msn.com
Dear Dan,
Thanks very much for your patience in scheduling this interview. We are trying to confirm a crew to go to your home on Monday September 7th. Please call me at 617-713-3990 and give me your address so we can coordinate the crew to meet us there. Also, I am hoping that 10am will be convenient for you.
Here are some questions for you to think about before we meet:
Describe the atmosphere at the Rolling Stones concert in Moscow.
What were your feelings as you saw them perform?
What was the best moment of the show?
Was this concert significant to you? Why?
Do you remember when the Rolling Stones asked to play in Moscow in 1967?
Back in the 1960s, did you ever think you would see the day that the Rolling Stones would play in Moscow?
How did you first find out about rock n'roll?
What did you like about this music?
Why was this music important to you?
Was it easy to buy rock music in the Soviet Union?
Why did Communist officials ban rock n'roll?
Do you know where rock music comes from?
Why do you think American blue jeans were (are?) so popular in the Soviet Union?
What is the significance of blue jeans in Eastern Europe?
Does the image of blue jeans carry a message?
What American movies did you see in the Soviet Union were especially memorable for you?
What impressed you about these movies?
What did they tell you about life outside the Soviet Union?
Did you feel like you were missing out on something after seeing these films?
Did the American celebrities have a different image than Soviet celebrities?
Do you see any evidence that Russian culture has become Americanized? How and why?
What do you think is so appealing about American music, fashion, movies, etc.?
These are the questions which we will discuss when we meet. I will call you again once we have confirmed a crew for Monday morning, hopefully at 10am.
Thanks again,
Jane Conlin
И вот, прочитав её вопросы, я сел за компьютер и начал писать то, что в моём романе превратилось во второй его цикл. Сейчас он называется: ''Бит-Клуб или Десять лет назад.'' (рок-музыка тогда называлась биг-битом) И рассказывает про бурные шестидесятые. Заканчивается 1968 годом, годом окончания шестидесятых. Советские танки 21 августа 1968 года, вьехали одновременно и в Прагу и в новую эпоху. Под рёв танковых дизелей и грохот гусениц по Пражской брусчатке шестидесятые скоропостижно скончались. Но в начале этого рокового года мы организовали первый в Одессе рок-фестиваль под эгидой Одесского Бит-Клуба, председателем которого (модная тогда должность в связи с Культурной Революцией в Китае) я себя успешно избрал, будучи организатором этого богоугодного предприятия. Но, в ту ночь с субботы на воскресенье, когда я написал о шестидесятых, понял, что буду продолжать и напишу о семидесятых. А закончу девяностыми. Поэтому третий цикл конечно называется: ''Двадцать лет спустя или 1998 год.'' Там я, кстати, и рассказал, чем закончилась история с телевизионным интервью.
Первый цикл, про семидесятые, в отличие от второго и третьего - эротический. Виновником его эротичности является мой друг Алексрома. Он не прислушался к моим советам по переделке эротических сцен в его повести "Плоть, Прах и Ветер." Поэтому, всё наработанное для Алекромы я решил использовать сам.
Те, кто не интересуется эротикой, могут первый цикл не читать. Те, кто не интересуются рок-н-роллом шестидесятых могут не читать второй цикл. И наконец, те кто не интересуется Интернетом могут не читать третий цикл.
Но если найдутся такие, кто не интересуется ни тем ни другим ни третьим, мне их искренне жаль.
Дан Дорфман.
Бостон. Декабрь 1998 года.
Штурман взял себе этот мужественный псевдоним (''мэн ''- ''мужчина''), когда начал публиковаться в американских русскоязычных газетах. До этого Мэна звали Артуром. Назвали его так в честь дедушки Арона. Родители не решились дать своему первенцу столь неудобное для дальнешей жизни в СССР имя - Арон. И сохранили только первые две буквы - ''Ар''. Но имя своё Артур не любил. Считал его достаточно странным, если не сказать больше. Хоть до отъезда в Америку Мэн подписывал все свои статьи настоящим именем - Артур Штурман.
Штурману всегда казалось что в нем погиб Бабель или на худой конец - Андрей Платонов. Писал Мэн почти всю жизнь. Публиковали его достаточно охотно, начиная ещё с ''Пионерской Правды''. Во всяком случае, туда, где его не публиковали, Мэн больше ничего не слал. Кроме имени Мэн не очень любил и основное занятие, которое давало ему средства к существованию. Деньги Мэн зарабатывал прозаическим трудом программиста, ваяя какую-то ахинею на могучем Коболе, но считая себя великим журналистом, а не великим программистом. Ну, а гонорары тратил не на семью, а на девушек, хоть зарплату всю отдавал жене до копейки, включая редкие разовые премии. Честно говоря, его журналисткий талант не очень превосходил его талант программиста, но Мэн об этом догадываться не хотел, сохраняя высокую самооценку, с которой он и приехал в Америку и где, судя по лёгкости с которой его продолжали публиковать, это самооценка получила новое потверждение. Впрочем, в глубине души Мэн представлял, как далеки его писания от совершенства, но очень в глубине.
Цикл первый.
Посвящается советским женщинам
(Линор Горалик, ''Цикл'')
На пороге зрелости в жизни Мэна произошло событие, которое на всю оставшуюся жизнь сделало его мачо. Мэну тогда подкатило к тридцатнику. Он не был гигантом, не дотягивал и до метра семидесяти, но в те годы ещё оставался нормально сложённым, с вполне густой шевелюрой, с достаточно правильными, ещё не расплющенными годами, хоть и несколько слащавыми чертами лица. И нравился девушкам определённого свойства, которых его великие земляки - Ильф и Петров, назвали девушками из предместья. Мэну не так нравились сами эти девушки, как нравилось то, что он нравится им. И он часто про себя повторял Аввесалома Изнуренкова из Двенадцати стульев: ''Ах, ах, высокий класс - девушки из предместья!!!''. Им нравилось, что Мэн не был жлобом, не сразу лез под юбку, и, наконец, старался ввернуть стих неизвестного им Мандельштама перед решительной атакой. Чаще этот:
Они от этого всего млели. Ничего похожего на их обычных кавалеров. Стихи эти принимали на свой счёт. Считая, что в их честь и вот только-только сам Мэн их и сочинил. И им хотелось немедленно начать жалеть обходительного кавалера. О, если бы Великая Вдова могла услышать, для каких целей используются написанные для неё строки! Мэну даже было немного стыдно перед Надеждой Яковлевной. ''Но не Асадова же читать? Или Евтушенку дебильного?'',- оправдывал сам перед собой профанацию великих строк ценитель хороших стихов. У женщин, с которыми Мэн общался ежедневно, т.е. его боевых подруг по набегам на машинное время ЭВМ Минск-32, Мандельштам и Цветаева никаких движений души и тела не вызывали. Стервозная Нинка Резникова, которая до резкой боли в промежности нравилась Мэну, в самый ответственный момент после очередной пьянки по случаю какого-нибудь дня работника какой-нибудь профессии, внезапно протрезвевшим и очень гнусным голосом говорила ему: ''Артур, чем за жопу меня хватать, ты бы лучше джинсы новые купил. У тебя же через дырки в старых уже яйца видны. Ты думаешь они всех так возбуждают?''. Ну как после этого её можно было везти на такси к морю для логического завершения ''Дня Самой Нужной На Свете Профессии''. А денег на новые джинсы не было. Несмотря на гонорары.
Совсем другое дело - девушки из предместья. Они не присматривались к дыркам в джинсах. И правильно реагировали на поэзию Серебряного Века. Мэн, в основном, оттягивался, когда уезжал в отпуск. Это был или поход или просто какой-нибудь дешевый пансионат в Крыму или на Кавказе. Вот и тогда, когда состоялось становление нового мачо, за какие-то смешные деньги в декабре месяце, когда эти путевки никому не были нужны, он надыбал путевочку и уехал под Ялту в пансионат ''Кореиз''.
Берег спускался террасами к морю. Прямо внизу перед пансионатом стоял дворец. Он был построен в мавританском стиле, с голубыми крышами. И, казалось, его перенесли в наш век из сказок ''Тысячи и одной ночи''. Дворец этот был красив до неправдоподобия. Раньше в нём жил великий князь Михаил. Ну, а в те времена о которых идет речь, хозяином дворца был ЦК КПСС и назывался он - санаторий ''Красное Знамя'', Хоть никакого знамени ни красного ни зелёного, которое бы больше подошло к его архитектуре, на его башенках-минаретах не было. Но, социально выражаясь, ''Красное Знамя'' развевалось не для Мэна и других обитателей пансионата ''Кореиз''. Впрочем, частично и для них, они туда ходили в буфет покупать болгарские сигареты ''Стюардесса'' ( хорошие) и болгарский же коньяк ''Плиска''(помои). И не сильно печалились. Да и на фиг им был нужен этот номенклатурный дворец,, когда внизу их взгляды купались в весёлой бирюзе морских волн, над пансионатом начинался лес с соснами до небес и прямо над головой мягко подпирали крымское небо невысокие пики Ай-Петри. И можно было хоть каждый день часа за три-четыре поднятся на горку. Посмотреть вниз и увидеть ярко-синее даже в декабре море, а особо глазастые могли различить и черные точки дельфинов, выпрыгивающих из воды по строгой синусоиде. А ещё, до самого горизонта - изумруд вечнозелённых парков и хвою предгорных сосновых лесов.
Потом, через много лет, Мэн увидел Атлантический Океан, который поразил его стальным цветом, угрюмостью и какой-то дикостью. И только тогда он понял, насколько страшна была для моряков, которые решились пересечь бесконечное водное пространство на своих утлых судёнышках, эта враждебная угрюмая стихия, насколько человечней были краски внутренних морей тогдашней цивилизации и насколько велик был подвиг первых океанских мореплавателей.
Но, если повернуться спиной к морскому берегу, вид был ненамного хуже. И даже чем-то необычнее, потому что пейзаж яйлы с другой стороны горы был кадром из фантастического фильма студии Довженко. Белая снежная пустыня. Нигде ни души. Другая галактика. И только вдали маячили огромным белым зонтом, усиливая впечатление внеземности, антенны СОР (станции обнаружения ракет) Войск ПВО Страны. Но, конечно же, на Ай-Петри каждый день бегать не было времени. Это отвлекало от главного занятия обитателей пансионата, занятия, на которое требывались тоже какие-то физические усилия, конкурирующие с восхождениями на Ай-Петри. Впрочем, Мэну почти весь заезд не удавалось втянуться в процесс. Дело в том, что в пансионате он обнаружил Галю Масенко, свою землячку, которую он несколько раз встречал и в Одессе на ВЦ фабрики имени Воровского, где она работала вместе с друзьми Мэна. Он заметил Галю, когда приходил в гости к Юрке и Мише и спросил их ещё тогда - ''Кто такая?'' Они как-то не так усмехнулись в ответ.
Галя очень походила на Ларису Голубкину в роли Шурочки Азаровой, но с более тонкими, чуть-чуть более восточными чертами лица, чем у откровенно курносой кинозвезды. Наверное, среди её украинских предков были женщины, побывавшие в невольничьих гаремах Крымского ханства и она была красивее Ларисы Голубкиной. Теперь, когда Галя оказалась перед глазами с утра до вечера, Мэн просто погибал. Специально ради неё он даже затеял театр. И, изображая из себя режиссера, в качестве драматургической основы взял серию гусарских анекдотов. Галя, конечно, играла все главные женские роли. Играла блестяще. И в этом, по мнению Мэна, она тоже превзошла Голубкину. В анекдоте про проститутку, которая после трудовой ночи спрашивала у гусара: ''Поручик, а деньги?'',- и тот, лихо закручивая усы, чеканил: ''С дам - не берём-С!'',- Мэн показывал Гале мизансцену прохода по сцене девушки, которая ищет мужчину на ночь. Он почему-то считал, что лучше знает, какова должна быть походка у труженицы тела. Галя посмотрела на его показ, усмехнулась, а потом....она прошла так, что Мэн понял - дальше он продолжать репетицию не может. Физически. Серьзный армянин, который тоже пришел в клуб, восхищённо поцокал языком и с горечью в голосе сказал Мэну: ''Она большие деньги стоит, ара. У меня столько нэт.'' Увы, Галя оставалась холодной как дальний космос, когда Мэн пытался идти вперёд.
Причиной её холодности был Николай, шахтёр из Воркуты, которого, в свою очередь, абсолютно не интересовали никакие женщины. Его интересовало более традиционное занятие для истинно русского человека и он этому занятию предавался с завидным усердием и постоянством. Галя даже пыталась с ним пить, чтобы у неё появились шансы и на другое. Напрасные старания. Николай хранил чистоту жанра.
Четвёртую героиню нашей истории звали Люся. По внешности Люся была полной противоположностью Гале. Там, где у Гали все было большое - глаза, губы, ресницы, у Люси оказывалось наоборот. Татаро-монгольское иго подарило ей узкие маленькие глазки и азиатскую скуластость. Тонкие, едва заметные губы. Нос - кнопочкой, в отличие от греческого прямого носа Гали, полностью подходящего к её огромным глазам греческой богини. Ресницы у Люси были хоть и густые, но короткие. Не то что Галины опахала, которые без всякой маскары издавали достаточно слышные звуки, пробуждавшие в памяти слова полузабытого танго ''Под шорох твоих ресниц''. Зато все остальное у девушек менялось местами по величине. Несмотря на солидную разницу с Люсей в возрасте, у Гали сохранилась миниатюрная, но так разжигающая воображение Мэна фигурка, больше похожая на мальчишескую, как и у исполнительницы главной роли гусар-девицы в знаменитом фильме. И ее фигурка ничего общего не имела с впечатляющими формами молоденькой Люси. Зато у Люси всего было много. Но надо признать, что на правильных местах. Такого восторга, как при взгляде на Галю, Мэн конечно не испытывал. Но и особого протеста у нашего эстета это не вызывало. Кроме того, Люся ещё была обладательницей огромной копны густых русых сияющих молодостью волос. С волосами своими она явно не знала что делать, иногда наматывая их на голову шатром, иногда заплетая в толстенную косу. И то и другое выглядело не очень удачно. Лучше бы ей их совсем было не трогать, а дать им возможность просто струиться с мягких округлых плеч, туда, куда случайно лягут: или на грудь или на спину. Короткая причёска Гали с этой роскошью, казалось бы, соперничать не могла. Но Гале шли именно ее мальчишеские кудряшки. Роскошные волосы Люси явно не подошли бы ей из-за её миниатюрности. Люся жила в одной комнате с Галей и во внекурортной жизни была ткачихой из Ивановской области, т.е. потенциально, как минимум, будущей космонавткой, а, как максимум, депутатом Верховного Совета или Кандидатом в члены Политбюро ЦК КПСС. Но пока будущая знатная ткачиха-депутат-космонавт вела себя скромно, то ли по молодости лет, ей не было ещё двадцати, то ли стушевавшись на фоне блестящей одесситки.
В ролевых пределах маленького страта, образовавшегося у подножья Ай-Петри, Люся прочно заняла место девушки из предместья. И Мэн, на всякий случай, для тренировки, смотрел на неё задумчивее, чем на окружающих, и говорил при ней загадочно-сексуальные, как ему казалось, фразы. Например: ''Кипарисы не нуждаются в эррекции.'' Люся что такое эррекция не знала, и, поэтому, смысла этих фраз не улавливала. Хоть на голос всё равно реагировала. И скоро начала ходить за Мэном как собачка. Повторяя модель поведения самого Мэна относительно Гали Масенко. В результате все четверо ходили цепочкой. Озабоченный затянувшейся трезвостью громила Николай, трепетавшая от страсти к нему и даже подпрыгивающая на ходу Галя, сексуально-озабоченный Мэн и, наконец, уныло влюблённая в Мэна Люся. Надо сказать что если вынести за скобки взаимную сексуальную озабоченность троих и постоянную жажду четвёртого, отношения между ними сложились очень хорошие. Все четверо действительно сдружились и души друг в друге не чаяли. Им было по-своему хорошо вчетвером. Хоть Мэна немножко раздражало то, что не всем четверым были доступны его любимые одесские анекдоты. Слабым звеном оказалась Люся. Как-то он пытался рассказать кое-что из классики. Это был разговор двух соседок в одесском дворике:
''Ви знаете, я сегодня била на Привозе и купила так дёшево воо-от такие огурцы и воо-от такие помидоры''. При этом рассказчица сопровождала крсноречивыми жестами величину описываемых ею овощей. В это время мадам Циперович, которая не слышала о чём говорят соседки, а только видела их жесты кричала, навалившись мощной грудью на перила веранды третьего этажа:''А где он живёт?''.
Галя хохотала как бешеная. Хоть анекдот этот знала с глубокого детства. Николай тоже ревел басом, пусть и не так экспансивно, как Галя. И только Люся, смущённо хихикнув после того как все отсмеялись, робко спросила у Мэна: ''А кто - он?'' И тогда он решил больше одесских анекдотов не рассказывать. Иногда на них нападало буйное веселье другого рода, не связанное с разговорами, особенно если на улице шёл дождь и никуда идти не хотелось. Тогда они, за исключением молоденькой Люси, тридцатилетние и уже отыгравшие первый тайм, как пелось в популярной в те годы песне, вспомнив неизбежные в жизни советских детей пионерские лагеря и нехитрые развлечения осатаневшей от скуки пионерии, начинали бросаться подушками. Особенно удачный бросок приводил к оглушительному звону в ушах жертвы и состоянию временной боевой контузии. Обалдевшая от звона жертва обижалась, начиналась бурная ссора, переходящая в кучу малу, где на дне, как правило оказывался Николай, а наверху - Галя, но ссора на этом быстро заканчивалась. Тем более, что пора было идти на обед, где конечно же все четверо отвоевали отдельный стол, хоть поначалу формальности судьбы их разбросали по разным. И в столовой пансионата кто-то уже назвал нашу четвёрку ''Четыре Мушкетёра.'' Название, конечно, было не точным. Хоть Николай вообще-то подходил на роль Портоса, а Мэн - с некоторой натяжкой - на д'Артаньяна. Но вот ''девичьи шпаги'' конечно мало соответствовали образам великой книги. Врочем, красивую и действительно умеющую выглядеть благородной и загадочной Галю Масенко можно было чуть -чуть поднапрягшись идентифицировать с графиней де ла Фер. Но вот Люся в роли Арамиса? Самого хитрого из четвёрки, обладающего иезуитским умением плести интриги? Ну нет уж, увольте. Люся была - сама простота. Действительность показала, что некоторая изворотливость в достижении цели всё же была присуща девушке из предместья. То есть кое-какие черты Арамиса не были ей чужды.
Шла вторая неделя недолгой курортной расслабухи. Как это часто бывает, всю свою горечь по поводу неразделённых чувств к Николаю Галя изливала Мэну. Он всё равно от неё не отходил ни на шаг. И подошёл ей в качестве наперсницы. Как-то вечером, когда Николай, приняв на грудь обычную, но достаточно убедительную дозу, мирно спал, они сидели втроем в комнате у девочек. Остальные подались на танцы. Мэн взял гитару и, достаточно неумело тарабаня по струнам, с большим, как ему казалось, чувством запел популярную в те годы в узких кругах бардовскую песню:
Мэн в очередной раз хотел растопить сердце Гали и надеялся на положительную реакцию. Но просчитался. Галя прореагировала совершенно непредсказуемо. Едва затих последний фальшивый аккорд, как она достаточно зло и внятно выдала сакраментальную формулу: ''Сам дурак!''. А потом ещё злее добавила: ''А ну вали отсюда!'' Пришлось покинуть помещение. Люся, конечно, выскочила вслед за Мэном, но он, продолжая цепную рекцию взаимных наездов, тоже довольно зло прошипел: ''Иди спать''.
На следующий день четверка понесла существенный урон. Галя укатила в Одессу, не дождавшись конца срока и плюнув на северного алкаша. Внезапный отьезд Гали поверг в уныние оставшуюся троицу. Собственно и Галя, с которой Мэн, конечно, увиделся в Одессе, призналась ему, что очень жалела о своём скором отъезде. Ей их всех троих потом долго нехватало.
Троица с горя решила пойти на Ай-Петри. Погода к тому времени чуть испортилась. Приближался январь. Стало ветренно. Шёл мокрый снег. Правда не на самом побережье, но чуть выше, там, где начинался лес. Вершины Ай-Петри окутали густые тучи. Николай даже в связи с серьёзностью восхождения был совершенно трезв. И шёл молча. Он вообще был не разговорчив. Зато Мэн не закрывал рта после издевательств, которые он вытерпел от Гали, и весь подъем издевался над чувствами Люси, объясняя ей, что такое столяр супротив плотника: т.е. фантастическая одесситка Галя супротив Люси из глухой российской глубинки.
И вдруг... случилось невероятное. Они шли по узкой обледеневшей тропинке вверх. Мэн шёл сзади и бубнил про Галю, но старался контролировать ситуацию, считая, что успеет помочь Люсе, если она оступиться. Не успел... Люся исчезла внезапно. Она не оступилась, она спрыгнула с тропы вниз. Молча спрыгнула, без крика. В первый момент Мэн решил, что ему это померещилось. И что она просто скрылась за уступом. Но нет, ее нигде на тропе не было. Несколько секунд после этого у Мэна было такое ощущение, будто бы из него вынули все внутренности и внутри его - космический вакуум. Он сам чуть не спрыгнул вслед за Люсей. Но потом он перегнулся через край тропы и заставил себя посмотреть вниз, далеко вниз, где, по его предположению, лежит растерзанное тело убитой его словами девушки. Тело девушки действительно лежало. Но не далеко внизу. А совсем близко, тремя метрами ниже тропы. Там, оказывается, был уступ в виде небольшой ложбины, которую не было видно Мэну вначале. Причём тело растерзанным не было. Хоть Люся глухо стонала и держалась за ногу. ''Что-то с ногой, но Люся жива,'',- подумал Мэн, и его внутренности вернулись на место.
Дальше инициативу взял на себя подоспевший Николай. Он быстро оценил ситуацию и, снимая с себя ремень, сказал: ''Давай к ней''. Затем он обвязал руку товарища ремнем и легонько подтолкнул его к краю тропинки со словами: ''Я вас вытащу, у меня для этого сил хватит.'' Мэн был в полушковом состоянии и, поэтому даже не почувствовал страха, когда через несколько секунд оказался подвешнным на одной руке, с больно врезавшимся в неё ремнем. Длина ремня, вытянутая рука Мэна и, наконец, его тело почти полностью перекрывали расстояние от края тропинки до дна ложбины, где лежала Люся. До дна этого оставалось каких-нибудь пол-метра. Поэтому Николай без особых опасений выпустил ремень из своих железных шахтерских рук. И всё же Мэн умудрился приземлиться неудачно. Падал он заваливаясь на бок и при этом подвернул ногу. Несколько секунд он выл от боли, в перерывах между воем используя те способы выражения чувств, которые запомнились ему со времён службы в армии. Наконец он пересилил боль и замолчал. Посмотрел на Люсю. Что за черт! Она больше не стонала. И не держалась за ногу. Наоборот, она вскочила и бросилась к Мэну с заботливым криком:
- Что с тобой? Тебе больно? Ты не сломал ногу?
- Ничего я не сломал, сейчас всё пройдет- недовольно проворчал Мэн.
- А вот с тобой что? Чего это ты распрыгалась? Люся смущённо ответила:
- Со мной ничего, я умею прыгать.
- Что это значит? - переспросил заинтригованный Мэн.
- Ну у нас после Вали Терешковой много девочек в Аэроклубе занимаются. Я тоже с парашютом прыгаю. Так что умею хорошо приземляться.-
Мэн понял, что Люсин прыжок с тропы был хорошо рассчитан. И ещё он понял, что она не так проста, какой кажется. Между тем, Люся перехватила инициативу. Она сама сняла с Мэна его собственный ремень, а затем с первого раза мощным броском оба ремня забросила на тропу Николаю. Тому ничего объяснять не надо было. Надежно скрепив оба ремня, он спустил их в ложбину. ''Ты первая'', - решительно потребовал Мэн. Но Люся никак не прореагировала на его решительный тон. Она закрепила ремень на его руке и начала его поднимать на ноги. Мэну стало не по себе и он быстро вскочил сам. И снова взвыл. Боль стала ещё нестерпимей. Но Николай уже тащил его, а Люся подталкивала ниже спины, подпирая и помогая ему изо всех сил. При такой мощной поддержке Мэну оставалось только слабо перебирая ногами, отталкиваться от скалы. И он почти взлетел обратно на тропу. Николай снял с него сдвоенные ремни и через минуту на тропе оказалась и Люся. Наверх идти уже не собирались. Нога у Мэна распухла и даже чуть почернела. Растяжение было сильным. Пришлось возвращаться.
Конечно, Мэн старался идти сам. Но ему это плохо удавалось и друзья с двух сторон, требуя чтобы он держал их двумя руками за плечи, практически несли его. Ему осталось только перебирать здоровой ногой и постоянно поджимать больную, потому что ступать на неё было нестерпимо больно. К пансионату спустились уже когда стемнело. Резкая боль в ноге к этому времени утихла и Мэн, хоть и боком и очень странно ступая шел последние метры сам,очень довольный тем, что его уже никто не тащит. Потом Люся разыскала где-то эластичный бинт и туго перевязав ногу Мэна уселась возле него. Несмотря на боль в ноге Мэну, было хорошо. И как-то умиротворённо. А тут ещё Люся сама предложила ему: ''А хочешь, я тебе песню спою?'' А ведь до этого Люся песен с остальными не пела. То ли не знала тех песен, которые пели Мэн, Николай и Галя, то ли не хотела. Только однажды подтянула Николаю, когда он басил Городницкого:
Эта песня ей понравилась, и она даже как-то потом просила Николая спеть про снег. Но на этот раз Люся сама решила спеть. Как в довоенном фильме ''Остров сокровищ'': ''Если ранили друга, сумеет подруга...'' И подруга сумела. Пела Люся замечательно. Мэн действительно забыл про боль в ноге. Особенно ему понравилась казацкая из люсиного репертуара:
А слова этой песни:
просто запали ему в душу. Он себя немедленно ощутил вольным конем, гуляющим во широком поле. И понял, что ему совсем не хочется быть взнузданным, а хочется продолжать скачку, даже рискуя сломать себе шею. От песен Люси стало хорошо и грустно. Нога уже почти не болела. Утомлённый и переполненый впечатлениями бурных событий дня, он заснул.
Мэн проснулся, когда ещё было темно. Посмотрел на светящийся циферблат своих купленных на одесском толчке''Командирских'', которыми Мэн очень гордился. Четыре часа. До рассвета далеко: конец декабря - самые длинные ночи в году. Чтобы развеять сомнительную романтику темноты, Мэн включил свет. Так и есть - Люся не спала. Оба молчали. Молчание затягивалось, надо было что-то говорить, и говорить надо было мужчине. ''В конце концов, не девятнадцатилетней же девчонке отдавать в руки инициативу нелёгкого разговора.'',-решил Мэн.
-Люся, я женат, ты знаешь это? - довольно пошло начал он. И продолжил в том же ключе:
-'Моему сыну всего полтора года и я не собираюсь уходить из семьи, несмотря на всю сложность отношений с женой.
- Мне это не интересно,- довольно неожиданно ответила та. Мэн опешил:
-А что тебе интересно?
- Мне интересно, понимаешь ли ты как я живу, и что мне от тебя надо?
-Вот это да,- присвистнул про себя от удивления тридцатилетний мудрец,- ...кажется я действительно ничего не понимаю. Чего она собственно хочет?'
Люся как-будто бы читала его мысли:
-Я хочу ребёнка от тебя, секс меня не интересует, я пробовала я ничего не чувствую, мне это не нужно.
Мэн был ошарашен:
-Зачем тебе ребёнок в девятнадцать лет? Да ещё без мужа?
-Мне надоело жить в общежитии, с тремя остальными девочками. Они хорошие, ты не думай. Но я уже не могу дальше так жить. Я хочу жить сама. Если я рожу ребёнка, мне дадут хотя бы в нашем общежитии отдельную комнату, а ещё через несколько лет, однокомнатную квартиру. Кроме того, у меня шансов выйти замуж нет. У нас выходят замуж только самые красивые. Да и те в основном за алкашей, от которых рожать я не хочу, даже если буду замужем. Мне всё равно, чтобы не сгнить в общаге, надо было бы в будущем родить ребёнка, но я хочу сделать это раньше, а не позже. Я для этого приехала. Николай мне не подходит. Видишь, как он пьёт?
-Зато я - еврей!,- в качестве противовеса пьянству Николая выпалил Мэн.
-Ну и что?,- с действительно искренним, а не разыгранным удивлением спросила Люся.
-Ну как, если ребёнок на меня будет похож, догадаются там, где надо, карьере может помешать.
-Какой карьере, о чём ты? Пить может не будет. И не совсем дураком вырастет. Что ещё мне надо? Да ты ничего - симпатичный. А то, что маленький тоже хорошо, драться меньше будет голову не проломят, если мальчик будет. А если девочка, так и того лучше, кому дылды нужны?
-Ну, положим, насчет "не совсем дурака" ты не сильно надейся, никаких особых умственных способностей я в себе не ощущаю. Может, как раз будет и дураком,- постепенно соглашаясь с дикой идеей девчонки, честно признался Мэн.
-А ты институт закончил? - почти как в отделе кадров сурово спросила Люся.
- Ага, мех-мат университета,- доложил претендент на отцовство.
-А чему там учили,-продолжала свой допрос строгая Люся.
-Математике в основном, и так... всякому по мелочам,- раскалывался допрашиваемый.
-А экзамены ты все сдавал с первого раза? - последовал неожиданный вопрос .
И тут Мэн соврал. Он на всю жизнь запомнил, как его доцент Качура погнала с ''Уравнений матфизики'' и как он долбал эти проклятые УМФ. Но все равно соврал:
-Ну уж, на это у меня ума хватило.
- Ну вот видишь, а говоришь, что дурак. Математика ведь не всем даётся.
Похвала неожиданно обрадовала Мэна. И он добавил, как бы оправдываясь за утаённый хвост по УМФ:
-И диплом я защитил на пять. Знаешь как он назывался? -
- Как?
-Кольца, допускающие тела левых отношений.
- Ты же говорил, что математику учил? -
- Ну да, математику.
-Почему же тела и отношения? Да ещё левые. Ты учти, я ведь этим не интересуюсь. Ты можешь мне не верить, но я действительно ничего не чувствую и мне это не надо. Мне ребёнок нужен.
- Ну это мы ещё посмотрим,- неожиданно для себя выпалил Мэн, и добавил:
- А тела левых отношений - это все из математики. Так это у Бурбаки называется.
Люся не стала уточнять кто такие или что такое эти ''Бурбаки''. Она неожиданно прекратив допрос сказала вполне приятным голосом, а не голосом инспектора отдела кадров: ''Иди ко мне, Артур.'' И откинула сиротское казёное одеяльце. На ней ничего не было.
* * *
Смотреть просто так на совсем не девичьи, но вместе с тем свежие и упругие формы Люси было невозможно. Неизвестно, как это эй пришло в голову, но она не просто лежала, ожидая мужчину. Её тело едва заметно вибрировало и вся она при этом изгибалась по какой-то сложной траектории, впрочем эти изгибы были едва заметны, и, наверное поэтому, ещё более одуряюще действовали на Мэна. Он почувствовал как внутри него всё колотится и рвется наружу. При этом ощущения эти относились не только к тем специализированным органам, которым полагалось рваться наружу. Казалось, что он весь полностью, включая даже головной мозг, впрочем почти полностью отключённый и растворившийся в более древних эволюционно органах, рвался затерятся в Люсиных цветущих холмах и таинственных, но таких манящих оврагах и забыть обо всём на свете в том числе и о сугубо репродуктивной функции ему порученной, и о том что она при этом ничего не будет чувствовать. Но в последний момент, вместо того чтобы рухнуть подбитым истребителем на роскошную землю Люсиного тела и забыться в последнем взрыве бензобаков и боезапаса, Мэн заставил себя отчаяным усилием воли снова включить головной мозг:
''Так, я ведь не пэтэушник семнадцатилетний. Сунул вынул и бежать. Она- замечательная девушка и меня она оценила по самому большому счёту, куда уж больше, она хочет родить от меня ребёнка. Люся должна запомнить эту ночь как самую лучшую ночь своей жизни''
После этого внутреннего монолога Мэн героическими усилиями чуть-чуть успокоил взбесившееся и не желающее слушать никаких мудрых и гуманных мыслей своего хозяина тело. Сделал несколько глубоких вдохов и и от стихийного и малоподготовленного штурма перешёл к планомерной осаде. Люся была удивлена. Такого она не ожидала. Более того, она о таком даже не слыхала. Эпоха видемагнитофонов и образовательно-сексуальных видеокассет была далеко впереди. Но Мэн, хоть и сам не был большим специалистом, действовал больше по наитию. Он целовал Люсю, но не в губы. Сначала за изящными ушками девушки, чуть ниже её дешевеньких серёжек. Потом постепенно спутстился к шее Люси, пробуя языком тревожно пульсирующую артерию. Впрочем, Люся чуть отстранилась.
''Боится что укушу. Ладно, не буду ей объяснять, что я не вампир.'' И Мэн перешёл на следующий уровень бесконечно-притягательного тела девушки, сначала легонько пробуя языком ее соски, а потом, почувствовав, что они реагируют на легкие прикосновения, взял и в свои губы, нежно, но решительно. Казалось, всё идет хорошо. У него хватило воли и выдержки продолжать увлекательное путешествие по неведомой земле, а Люся реагировала на это если не явно, то чуть-чуть постанывая или чуть-чуть изгибаясь в руках и губах Мэна. Мэн даже решил что она явно преувеличила свою холодность и что-то явно чувствовать умела:
''И крестьянки любить умеют'',- неожиданно для себя пробормотал вслух цитату из Карамзина литературно-подкованный гумманист. Но Люся услыхала, несмотря на то, что это было сказано тихо. Она ничего не сказала, но её тело окаменело. Дальше почему то все что делал Мэн было бесполезно. Люся лежала с мягкой материнской улыбкой, но никак не реагировала на усилия Мэна. Но даже никак не реагирующая она была так хороша, что Мэн наконец решился на главное. Тем более и терепеть уже не было никаких сил. Когда таинственный овраг поглотил решительно настроенного путешественника, все было именно так, как и предсказывала Люся. Её улыбка продолжала оставаться материнской и ободряющей, но глаза её совсем не затуманила страсть. Ничего, кроме любопытства в ее взгляде не было. Но Мэну уже было не до этого. Он выгнулся дугой и зашёлся в сдавленном, проглоченном вовнутрь крике. Рядом за тонкими стенками спали люди, которые успели решить свои проблемы раньше пяти утра. Они просто спали и это надо было учитывать. Потом Мэн осатанел. Он решил, что ещё не вечер. Впрочем, до вечера действительно было далеко. Уже без особых галантных игр, Мэн перевернул Люсю и, наполнив свои ладони только частью ее хорошо сформировавшихся грудей, впрочем, как ему показалось, лучшей их частью, нашёл чуть ниже сводящих с ума ягодиц идеальной формы, безупречно выкроенных по лекалам Эроса, путь древний, как само человечество, и нежными, но решительными толчками попытался достучаться до ее не проснувшейся чувственности. При этом он действовал упорно и неуклонно, не спешил и больше думал о девушке, чем о своих ощущениях,чувствуя себя в этот момент не самцом, а эстетом. И зрелище действительно было достойно кисти Рубенса, чьи женщины так нравились Мэну. Однако удовольствие он снова получил в полной мере и отнюдь не только эстетическое. Но ему так хотелось, чтобы Люся с ним разделила это удовольствие.
Увы, этого не было. Хоть Мэн неожиданно для себя почувствовал, как его тело наливается жаждой дальнейшей борьбы с такими прекрасными, но почти бесчувсвенными формами. Он вспомнил про берсерков из скандинавских легенд. И сам чувствовал себя берсерком опьяненным битвой, бесстрашным и готовым снова и снова к схваткам. Такого с ним ещё никогда не было. ''Победа или Смерть'',- вспомнил он совершенно неуместный в этой ситуации лозунг, так как умирать не собирался в любом случае, и снова ринулся в упоительную битву. Люся оставалась неподвижной. Чуть утомлённый почти непрекращающимся сражением, оставив своего надежного товарища внутри девичьего тела, Мэн немного откинулся на правый бок, левая рука немела быстрее и ей надо было дать чуть расслабиться. Внезапно Люся чуть вздрогнула. Это было так неожиданно, что Мэн в следующую секунду вспомнил старый английский анекдот об аристократической паре занимающейся любовью в старинном замке:
Леди в аналогичной ситуации чуть вздрагивает, хоть до этого лежала полностью неподвижно и джентельмен, ее партнёр, обеспокоенно спрашивает: ''Дорогая, я не сделал вам больно?''
Но что-то произошло не только в старинном английском замке. Мэн ещё более круто завалился на правую руку, выполняя уже нечто вроде акробатического этюда. С Люсей происходили стремительные перемены. Ее глаза заволакивались страстью. Она начинала прерывисто дышать. В неимоверно трудной позиции Мэн удвоил усилия. И понял, в чём дело. У Люси внутри было что-то смещено относительно оси симметрии. И обычные симметричные усилия не могли увенчаться успехом ни для него, ни для его предшественников.Он был упорен и настойчив в эту ночь. И его хаотические, но многочисленные попытки оказались вознаграждены. Но вознаграждение было царским. На его глазах происходило чудо. Самоотверженный труженник секса был очень доволен, что так и не выключил свет. То, что он видел, не только было уникальным в его жизни, он даже никогда не слыхал ни о чем подобном и не верил, что такое возможно. Люсино лицо преображалось. Она превращалась в красавицу. Тонкие и едва заметные губы на лице, вспыхнув малиновым огнем, увеличились прямо на глазах, их прямые линии мягко изгибались, набухая изгибами лепестков неведомых цветов . Узкие глаза широко раскрылись, зрачки стали нестерпимо большими, и теперь эти глаза походили на глаза Аэлиты в иллюстрациях к роману Алексея Толстого, они сделались такими же загадочными и огромными. А дальше произошло нечто вообще невобразимое. Люся начала петь. Нет не стонать, не вслипывать, не кричать, а петь. Петь на очень низкой ноте, как пела знаменитая перуанка Има Сумак, обладавшая удивительным диапазоном. То же самое мелодичное и необычно низкое пение Мэн слышал сейчас. Но чудо продолжалось. Одновременно с пением у Люси начал менятся цвет глаз. Из почти бесцветно-голубых её глаза становились ярко-зелёными. Они зеленели прямо на глазах. А потом во всю эту фантастическую цепь преобразований включилось тело. Мощные судороги обхватывали плоть Мэна, прокатываясь по ней волной всё более учащающихся конвульсий. При этом Мэн ощутил такое, что уже сам был не в состоянии наблюдать за изменениями люсиного лица. Его всего окатила эта волна конвульсий и подняла так далеко и высоко, что он вообще потерял представление о том, где он, кто он и есть ли у него разум. Очнулся он как бы выходя из бесконечно далёкой точки во Вселенной, где ничего вокруг нет, кроме черноты космоса и ослепительной сверхновой звезды исторгающей протурберанцы грандиозного взрыва. И весь этот взрыв был его ощущениями. Ему практически не нужны были какие-либо перерывы в космической страстной битве. Люсино тело творило такое, что эти перерывы не понадобились бы даже мертвецу. Но при этом она продолжала петь, а не только уносить Мэна в дальний космос взрыва чувственной сверхновой звезды на своих не прекращающихся ни на многновение мощных и сладких волнах-конвульсиях. Но голос ее был по-прежнему низок и легко проникал свозь шаткие стены. И Мэна вернули к действительности недовольные возгласы за дверью:
- Да заткни своей бляди глотку!-
Когда Мэн услышал этот мерзкий вопль, все его ощущения превратились во гнев. Он схватил стул с намерением разбить голову наглецу массивным предметом казёной мебели, и, даже не сознавая того что он голый, распахнул дверь. Послышался женский визг. Размахивая над головой стулом, Мэн искал взглядом гада, обидившего Люсю. Но мерзавца на несколько секунд раньше нашёл... Николай. И тот, подвывая, уползал в глубь коридора, сбитый с ног мощным тыком шахтёра. Мэн схватил простыню и прикрылся ею. Николай тяжёлым взглядом оглядывал небольшую толпу, собравшуюся у двери Люсиной комнаты и присмиревшую при виде двух решительных защитников её обитательницы. Верный друг даже в одних трусах выглядел достаточно убедительно. Потом он прервал затянувшуюся паузу своим грозным рыком:
А ну, пошли все на хуй отсюда! Сами так не умеете, так не мешайте людям, которые умеют.
Толпа стремительно рассасывалась. Остался только один серьёзный армянин, который жаловался на недостаток средств для Гали Масенко.
-А вы чего ждёте отец,- миролюбиво обратился к нему Николай.
-Песня была хорошая, может она ещё споёт, я послушаю.- мечтательно ответил тот. Мэн оглянулся. Люся безмятежно спала.
- Да нет, пожалуй на сегодня все песни допеты, также миролюбиво протянул Мэн. Армянин ушел.
А потом Мэн благодарно сжал руку Николая и друзья вместе залюбовались спящей Люсей. Теперь она уже походила не на рубенсовских женщин, которых великий художник писал со спины, а на кустодиевскую красавицу. Русое море люсиных волос затопило половину комнаты. И, несмотря на то, что Люся крепко спала, в ней все ещё что-то продолжало гореть, но гореть не нервным огнём неудовлетворённых желаний, а ровным пламенем умело сложенного и хорошо прогоревшего костра. Пламенем угля, в который превратились поленья. Когда все песни уже допеты. Когда все разговоры переговорены. И те, кого ждёт новый день трудного похода, просто сидят и смотрят на постепенно угасающие угли. И понимают, что через минуту-другую надо идти в палатку, а уходить почему-то не хочется...