Александр Дашевский

      - Натуль, тебе известно, где у человека самое чистое место? - спросил Рома.
      - Смотря у какого. А тебе зачем? - удивилась Наташа.
      - Хочу узнать, - сообщил Рома.
      - Спросите у Ленечки, он умный, - сказала Наташа.
      - Позвоните в Москву, Костику - посоветовал Леня.
      Андрей задумался и даже закрыл глаза. Через минуту ответ появился.
      - Самое чистое место у человека - его верхнее веко, - пробормотал Андрей.
      - Сомневаюсь, - по привычке парировал Леня, как всегда ни с чем не согласный.
      - Зачем вам это? - спросила Наташа.
      - Я хочу положить туда жвачку. Мне надоело ее жевать, - сказал Рома и пристроил белый комочек за мочку уха. - Думаю, там кристальная чистота.
      Наташа последовала его примеру - жевать больше не хотелось.
      - Семь пик, - наконец, сказал Леня.
      - Пас, - сказала Наташа и легла на спину.
      Леня украдкой заглянул в наташкины карты, засмотрелся на нее.
      - Завидно?- промурлыкала Наташа, складывая карты. Ей льстило, когда мужики так смотрели.
      Послезавтра нужно было уезжать - ну а пока надо добирать солнца, моря, персиков, и преферанса. Леня испортил ей игру, решившись на восьмерную. В Наташкином кошельке лежали с трудом купленные билеты на обратный поезд.
      Вот фрукты. Шум прибоя. Давно не было шторма. Тень на фиолетовых водорослях от загорелой руки Андрея. Леня зашел с крестовой дамы и зря - взяла пиковая девятка. Леня остался без одной и признал это. Сдали по новой - распасы. Андрей пытался разбить косточку от персика. Наконец, Рома сыграл семерную.
      - Пошли купаться, - предложил Андрей, с еле-еле сыграв девять без козыря.
      Через полчаса они играли снова. Сначала молча (на море был штиль и рай, каждый думал о теплом молчаливом рае, из которого зря вылез насушу), но солнце заставляло всех говорить - от солнца чесался язык. Даже Рома, который обычно говорил мало, вдруг разошелся и рассказал легенду про нудную красную медузу, которая с утра гонялась за ним, а теперь его больно ущипнула, и что не будь на нем его замечательных плавок. . . Рома обвел аудиторию, ища поддержки, но о нем уже никто не помнил. Андрей с видом знатока читал украинскую газету, пытаясь удержать в голове побольше смешных словечек.
      - Что-то нудисты куда-то разбежались, - сказал Леня, осматривая ближайшие окрестности.
      Из-за скалы вышел голый парень, идиотски невозмутимый. Наташа перестала отворачиваться. На огромных валунах бесплатного дикого пляжа нудисты были в огромном большинстве, так что за две недели Наташа привыкла к их назойливой наготе.
      Ребята их ненавидели. Какое удовольствие смотреть на другого голого мужика?! Рома встал и опять пошел в море. Наташа бросилась на свободный матрас, стащила с Андрея черные очки и довольно зевнула.
      Ослепший от солнца Андрей невозмутимо выругался. Они были здесь две недели, он здорово успокоился за это время. Уезжать не хотелось. Тем более, что вокруг тепло, дешево и полный штиль.
      - Ночью мы будем купаться, - заявила Наташа. - Завтра последний день. Ага? Андрей...
      Наташа сняла очки и посмотрела в глаза Андрею.
      Андрей испугался и полез на камень. Этот камень, маленькая скала, стоял рядом с морем, в шторм вода заливала его. Под камнем наверняка были крабы. Андрей вздохнул. Надутый до упора матрас с диким скрежетом терся об гальку. Звук был нестерпимый. Наташа ворочалась на матрасе устраивалась под солнцем поудобнее. Девочка явно не понимала, что удобно устроиться невозможно.
      - Наталья, что ты крутишься? - крикнул Андрей, не оборачиваясь.
      - Мешаю? Я...
      - Да. Обещай, что не будешь больше.
      Наташа закрыла глаза и опять стала вспоминать их первое совместное утро, тринадцать с половиной дней назад, сразу после Этого.

      Из воды появилась Наташа. Она действительно появилась. Потому что море было спокойным, гладким дно под ногами (не искажалось от боли лицо - не нашлось острых, ранящих ноги камней, скользкие камни были покрыты скользкими водорослями, но Наташа уже научилась на ни хне падать). Она, светловолосая, в новом тигровом бикини, выходила из моря, в каплях моря, на свежем солнечном воздухе, в воде моря, волосы были сухими, тело прекрасным. Наташа подняла руки, чтобы распустить волосы, повернулась назад, посмотрела вдаль, где только что была, шла к ребятам. Жаль, что никто этого не видел. Даже нудисты.
      Наташа легла рядом с Андреем на горячие камни.
      - Ночью пойдем купаться, - сказал Андрей. Наташа кивнула. Ей хотелось прижаться к нему. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь прекрасный погладил ее волосы, сказал, что она хорошая, забрал бы с собой.
      - Кроссворд отгадывать будем? - спросила у всех Наташа.
      - Я уже отгадал, - сказал Андрей.
      - У меня еще есть, - вспомнила Наташа.
      - Пошли, лучше купим чего-нибудь, - сказал Рома.
      - Позже, - ответил Леня, уставившись на солнце. Теперь он загорал - был занят. Андрей протянул руку - за Наташкой валялись часы. Он оставил руку у нее на спине - Наташа зажмурилась. Ей было приятно.
      Андрей незаметно поцеловал ее, засунул руку под живот и пальцами добрался до груди. Наташа вздрогнула. Из моря вылезли десять казахов, оделись, пошли в свой санаторий. Казахи жили прямо у моря. Андрей им завидовал. Он мечтал жить прямо у моря - а жил на горе, хотел каких-то грандиозных перемен в своей жизни - и так и не влюбился. Не будет у него с Наташкой ничего серьезного. Было бы здорово, если бы она уехала прямо сейчас. Не хотелось уезжать. Затянувшееся детство так и не рухнуло в этом году и еще больше укрепило свои позиции. Любовь передумала. Любовь подождет. Ничего особенного. Послезавтра уезжать.
      - А что такое одногорбый верблюд? - спросил Леня с надеждой.
      Постепенно заполнялся кроссворд, пока не кончились все знакомые слова.

      Они приехали сюда две недели назад, теплой лунной ночью, чересчур теплой по московским меркам. Изнасиловали квартирное бюро, в темноте искали квартиру, потом хотя бы ночлег, жутко хотелось спать. Измученные, вышли на гладкий пустой рынок, круглый как цирковая арена.
      Чудом набрели на заблудшую хозяйку на скамеечке (отдыхала, зевая возвращаясь с работы), она предложила пожить у них (дешевле, чем другие), прельстила душем (теплым и доступным), повела, согласившихся по левой дороге в поднебесье. Шли долго. Наташа сама несла свои вещи, Андрей, Леня и Рома, предчувствуя ночлег, тяжело дыша, оторвались от нее на несколько шагов. Хотелось спать, сесть; заснуть. Хозяйка шла впереди, что-то говорила. И вот еще сюрприз -последняя головоломная лесенка в самый дом, на их второй, последний этаж. Хозяйку звали Марья Даниловна.
      Марья Даниловна открыла дверь, показала довольно симпатичную комнату, скрытую за двумя рядами крепкого прозрачного для красоты тюля. Зажгли люстру.
      За порогом начинался ворсистый красный ковер. Рекомендовалось снять обувь, босиком пройти внутрь, чтобы не пачкать. Наташа первой скинула чугунные кроссовки, подошла в белых носках к зеркалу, заглянула себе в глаза.
      - Я расческу забыл! - завопил Андрей.
      - Так тебе и надо, - процедил уставший Рома.
      - Так тебе и надо, - поддержал его Леня и попытался улыбнуться.
      - Наталья, дай мне расческу, - потребовал Андрей.
      - Потерпи, - вздохнула Наташа. Все гудело. Господи, она чуть не умерла на этой дороге. Мокрая майка прилипла к коже, голова кружилась. Юг. Лето. Сухо. Босые ноги громко топали по комнате.
      - Как вас зовут? - спросила хозяйка. Она стояла за тюлем, с уважением рассматривая их вещи (компания разноцветных рюкзаков и полиэтиленовых пакетов уже заняла полкомнаты). Собрав паспорта, и получив деньги, Марья Даниловна исчезла за тюлем.
      Потом пришла снова (в комнате предательски запахло вином) и запретила включать огромный цветной телевизор. Голодный телевизор нещадно ест ток, поэтому они и сами его почти не включали.
      Хозяйка перестелила две скрипучие двуспальные кровати, действительно хорошие и мягкие на вид. Да, на таких приятно валяться. Хозяйка, наконец, ушла, зачем-то взяв с собой Наташу.

      Длинная желтая стенка (книги, часы и хрусталь) неизвестного в Москве сорта цвета и сорта дерева стояла напротив окна; телевизор, упрямо прикрытый салфеткой, несколько фотографий на стене. На одной Юлька, единственный ребенок хозяйки, на другой хозяйка с празднично выглядящим мужем, - судя по дате, несколько месяцев назад, на Арбате. Рядом с нимиотец хозяйки - старый человек в неразборчивой форменной фуражке. В углах прятались два венских стула (уже заваленные вещами Ромы и Наташки). Главное - не было лишних хозяйских вещей. В прошлом году они беспрерывно натыкались на куртки, валенки и зимние шапки своих хозяев. Рому это бесило.
      Каждую весну Марья Даниловна и Борис Иванович переселялись в комнату к дочери. Юльке было семнадцать.
      Юлька сидела на скамейке, уставившись на звезды. Девочке очень грустно, когда уходит мальчик. Мальчику грустно, когда уходит девочка.
      - Юлька!
      Приезжие приносили хоть какие-то деньги родителям, значит, и ей. Когда она была маленькая, приезжие брали с собой на море, шоколадом угощали. Она уже никого не помнила, забывала всех очень быстро. Сколько лет прошло. Одно лето похоже на другое. Помним ли мы всех, с кем едем в одном вагоне? В первый раз она ничего не почувствовала. Не было больно. Потом ей очень нравилось конечно. Вино нравилось пить. Чем слаще, тем лучше. Постояльцев она не замечала. Некоторых москвичей запомнила- они все такие странные. Если вдуматься, то москвичи тоже люди. Тоже собирают, находят деньги, а потом приезжают сюда. И спортсмены тоже бывают странные. Приезжают в Крым с лыжными палками. Забыла, как называются. Юлька погасила свет на кухне, и пошла спать.
      - Юлька!
      Надо идти. Хотя пошли они все.
      - Юленька!- соседская девчонка звала Юльку на кухню, в темноте стояла на стуле, - боялась мыши, не могла дотянуться до выключателя, свет не предвиделся - это было ужасно. Юлька не шла. Наконец, мышь ушла в норку, девочка слезла со стула, и убежала с кухни, так и не включив свет. Юлька поднялась со скамейки и ушла к себе.
      Хозяин пока не лег. Он курил во дворе, дожидаясь ухода Марии Даниловны. По вечерам хозяева выпивали.
      Пили незаметно друг для друга, стараясь бесшумно проскочить на кухню, в темноте быстро открыть шкафчик, - и из стакана или из горла -неважно. . . -Вы только Марии Даниловне (Борису Ивановичу!) не рассказывайте, - просили они квартирантов. Пили быстро, подобрев, помогали москвичам зажечь газ на кухне; хозяин перешагивал через свой заборчик и рвал для них виноград. Квартиранты ели виноград и хранили тайны.
      - Натуль, где плитка? - спросил Леня.
      Наташе пришлось искать расческу- Андрей до сих пор скулил над ухом. Леня считал деньги. Рома еще вешал свой гардероб, хотя ему жутко хотелось спать.
      В шкафу уже висели две пары Роминых джинсов, на раскладной вешалке - черно-желтая клетчатая рубашка с модными зелеными пуговицами (на карманах и воротнике); болтались на крючке три бодрых белых шапочки. Рома с сомнением их рассматривал, - еще в Москве сомневался брать-не-брать, одевать-не-одевать, взял, пока спрятал в шкаф. Несколько пакетов занимало фирменное белье, отдельно - зеленые суперплавки, к ним он всегда брал запасные (не хуже, чем эти). Его очкастый отец с сарказмом следил за сборами - и был прав. По части гардероба Рома мог дать сто очков вперед любой женщине.
      Независимо от настроения и обстоятельств Рома умудрялся быть стопроцентным аскетом, гордящимся живым интеллектом, хорошей одеждой и прекрасным тренированным телом. Под кожей он носил красивый тесный панцирь, который защищал Рому с утра до вечера, стискивал и не разрешал чувствовать. Проще говоря, Рома был обыкновенный недотрога.

      Чаще всего он Молчал. Его молчание заложило основу его наивного сурового аскетизма, позволяя не выражать себя, спрятаться, затаиться. Разумеется, Рома тащил на себе обязательную ерунду, которую полагалось говорить в его кругу, когда нужно было -улыбался, когда нужно былорассказывал анекдоты, когда нужно было - смеялся над собой и друзьями. Прочее время он старался быть спокойным (почти мертвым, процеженным) и без крайней нужды не открывал рта.
      Это был редкий способ самоуничтожения, хотя самоуничтожение Рома презирал. Даже гнев его был экономным и выражался в одном-двух спокойных мерзких словах, покорной детской обиде, обиженных бровях; сдавленных жестах, давней манере бить объект своего гнева волевым сильным взглядом. Сочетание бицепсов, подбородка, и умных угрюмых глаз нравилось нахальным печальным девушкам, сохранившим яркие воспоминания об отцах-деспотах.
      - Вы есть хотите? - спросила Наташа. Сама она страшно хотела есть, лечь, грохнуться на кровать, проспать несколько дней без передышки. Ребята, конечно, тоже. Наташе нужно было причесаться, но Андрей уже успел потерять ее расческу.
      Прошлой зимой Рома чуть было не женился на прекрасной отзывчивой девушке со многими задатками. Дерьмовые препятствия на пути к возможному обоюдному согласию стали камнем преткновения сторон. Судьба настраивала их друг на друга; свадьба расстроилась, Рома и его девушка перестали об этом говорить, потом расстались, наивно пытаясь забыть друг друга. Рома страдал, сдерживался и презирал себя за то, что оказался в таком дерьме. Пришлось одеть панцирь и привыкнуть к новым доспехам.
      Роминой девушке повезло больше. Ее задатки со временем реализовывались. Она носилась по Москве, без конца влюблялась, бросила институт, поступила во ВГИК, вдруг занялась программированием, написала гениальный реферат о Рембо и Рембо (клюнув на комическое в созвучии фамилий), подумывала о самоубийстве, пока не забеременела.
      Во дворе было темно - так что можно было спокойно переодеться, не боясь кого-нибудь удивить белой задницей. Рома вышел на лестницу, закрыл дверь в комнату и стал надевать другие шорты. Эти шорты спускались до колен - в них можно было классно танцевать рэп. Рома переоделся и стал спускаться вниз, осваивая скрипучую лестницу, шагнул на темную землю, - и чуть не споткнулся об резиновый коврик (уже лет десять как новый). Пред ним была настоящая бульварная скамейка из самой Москвы с чугунными боками, облупившейся краской, и даже забытой кем-то сумкой (не хватало голубей, парка и перспективы). Сзади - кухня. Над этой кухней-верандой была их комната. За скамейкой рос виноград. Как крапива.
      Мелькнула крыса, скрылась в винограднике. Рома зашел на кухню, включил свет, интуитивно распознав выключатель. Одна плита, одна раковина, четыре соседских стола, покрытых разноцветными, но уже неотличимыми из-за старости клеенками, киргизский шкаф с посудой. В вымытой с хлоркой раковине лежало бурое хозяйственное мыло. Приятно пахнет шашлыком и вином. Трещат цикады. Рома выключил свет и сел на скамейку.
      Рядом с кухней кончался двор, шла дорога вниз и вверх, исчезая там и сям, еще выше начиналась гора - Ай-Петри, внизу сливаясь с сушей, показываясь сквозь темноту вопреки здравым законам оптики.
      Гора не уменьшалась в размерах, подымалась ввысь как крепость. Пахло обычной крымской вечерней смесью, в которой пахнет все - туман, жара душных запахов земли, кустов, травы, живой и сгоревшей, листьев на кустах. Чернело небо. Все настоящее, все как положено. Грузовик стоял перед запертым гаражом. Рома встал на колесо, посмотрел в кузов. Там лежал брезент, две пустые канистры и спала кошка.
      Каждое утро хозяин вставал первым; выбрасывал кошку из кузова. Кошка падала на одно и то же место. С этого начинался день: кого-то будил шум мотора, хозяйку будило отсутствие мужа, она просыпалась, ей было пора на работу. Самоотверженно закипал чайник, удивляясь сам себе, следом гремела кухня, чтобы сделать всем завтрак, шум выходил во двор, передавался по цепочке, лез в комнаты, просыпались все новые и новые люди. Чистили зубы, ели-пили, спеша, резали помидоры, бежали на пляж или тут же уходили на рынок. Вещи пользовались передышкой и отдыхали от своих владельцев.

      Было уже довольно поздно, несусветное для юга время (половина девятого!), когда проснулась Наташа.
      Почти на полу, на узком ложе из трех подушек спал Рома. В двух шагах от себя Рома увидел кровати, камни и горы, наклонившуюся над ним Наташку. Ужасно хотелось спать. Рома понял, где он - и зевнул.
      - Мы не схватим кессонову болезнь на такой высоте? - с сомнением спросил Леня.
      - Что это? - спросила Наташа.
      - Я- нет, - сказал Андрей, вскочил с постели и побежал чистить зубы.
      - Наташа, тебе здесь ничего не угрожает! - вдруг закричал Рома.
      - Достаньте чай! Он в шкафу, под моими ластами! - кричал Андрей.
      Глупо кричать, и так ничего не слышно.
      - Что?
      - Еще ниже, левее, под Наташкиной сумкой! - впустую надрывался Андрей.
      - Наташкиной? - переспросил Леня, хотя ему было на все наплевать. Он еще не проснулся, еще не встал с кровати, еще не стал искать свою белую шапочку.
      - Ищи, дурак.
      Наконец, Наташа спустилась во двор, принесла пачку не того чая, принесла еще раз уже тот, не удержалась, тайком сорвала виноградину (раздавила, немытую, во рту). Андрей вспомнил про помидоры, оставшиеся с поезда и отдал Наташке. Наташа обрадовалась: помыла, начала резать. День рождения справляли позавчера, в поезде ели огромный черничный пирог. Пока ей исполнилось девятнадцать. Хотя двадцать уже, конечно, было. Она давно кончила школу (осталась огромная цветная фотография-доказательство с тремя тюльпанами на память), спокойно училась в институте - хорошистка - никаких бурь, папа с мамой работали, прекрасная легкая фигура среднего роста, нравилась многим, спокойно училась, знала как одеться, вести себя и обязательно нравилась, все решали великолепные голубые глаза, не замужем квартира, почти 90 - 60 - 90, ходила в кино, очень любила пиво, беспредельное спокойствие, бывала у знакомых (два раза Леня с приятелями водили ее на ипподром - ей быстро надоело), тоже вместе со всеми в театр.
      Наташа все видела, по-женски замечала, конечно же, взгляды, обращенные к ней, но это мало занимало ее, она прекрасно играла в волейбол (как и мама), со вкусом одевалась, даже первая любовь протекла случайно и спокойно, не поцарапала как следует душу
      Особенно ей шла сиреневая кофточка и коричневая юбка до колен с прекрасным разрезом сзади. Белые туфли снизу, хвостик сверху, блестящий кулончик на загорелой груди - и здорово - люкс.

      Ай-Петри усеяли темные точки - это были знаменитые крымские сосны. Ближайшая сосна из этой компании росла за двором. Завтрак все не начинался. Двигали по комнате дребезжащий стол, придвинули к Наташкиной кровати, расставили стулья, примериваясь, выбрали себе места(так есть придется не один и не два раза), делили жрачку по тарелкам.
      - Что-то моря не слышно, - возмутился Леня.
      - Ты бы его еще в Москве слушал. Мы же в горах, дятел, - сказал Андрей.
      - Отсюда год вниз тащиться, - загрустила Наташа.
      - А потом вверх, - добавил Леня.
      - Ты будешь мыть посуду, - сказал Андрей и вышел на улицу.
      Все встали, Леня потащил тарелки к раковине, рассеянно тыкал мылом в тарелки и в холодную воду. Наташа инстинктивно ему помогала, хотя готовила она. Андрей всегда говорил, что тот, кто готовит, не должен ни в коем случае мыть посуду. Его часто слушались, потому что еще ни разу не жалели об этом.
      Андрей ходил по комнате, ища место для плаката Depeche Mode (забыл ночью в пакете на лавочке, хорошо хоть нашел утром - ему опять начинало везти), мгновенно нашел лейкопластырь, в два счета прилепил на дверцу шкафа. Несколько раз переклеивал, чтобы не было так криво. Отходил, смотрел со стороны. Наконец, сел на подоконник, напротив плаката, и стал быстро бормотать по-английски, видимо, строки какой-то песни. Никто не обратил на это внимание. Все привыкли, и даже не улыбались.
      Есть темы, которых касаться нельзя. Слишком личное, сокровенное кроется за тремя-четырьмя слоями души. Андрей был едва ли не последним фанатом Depeche Mode в этом нелепом мире и, как положено фэну, слушал ее при любой возможности (без конца искал компаки, заставлял Леню переводить слова), ездил на концерты в Голландию, братался с соседями по залу, с воодушевлением получал подзатыльники от иноплеменных ментов. Все это рок-н-ролл. Получив гитарой в глаз, Андрей немного успокоился. Мы вместе. Он не останется один.

      Шум моря начинался далеко внизу. Они долго шли вниз короткой дорогой, скользили по неровным гладким ступеням и четыре раза пересекли серпантин, пока не вышли на площадь перед автостанцией.
      На парапетах сидели хохлы, торговали одной и той же разноцветной грудой сигарет, спичек, вобл и фруктов.
      - Мы будем есть кукурузу, - сказала Наташа.
      Ребята купили кукурузу и устроились на краю площади - у двух серпантинов - один шел вверх, другой падал вниз. Когда-то (год назад) нижняя дорога проходила мимо шумного пивбара, сейчас там одни руины. Пива было мало, его приходилось разбавлять; все равно его не хватало, но фортуна почему-то играла честно и раз в два дня не оставляла человека в дураках. Потом человек шел с бабой во дворец или на городской пляж купаться голым ночью, страдал от легкой дизентерии, обгорал на солнце, мечтал на машине доехать до Симферополя и зачем-то записывал карманные расходы.
      Верхняя дорога лезла в гору, хотя знала, что за башней обязательно встретится с нижней, сузится, пройдет через парк, сто раз посмотрит на море, будет петлять, - и окажется всего лишь в Ялте.
      Ребята сидели на солнцепеке и ели кукурузу, тень встала и ушла вместе с Андреем, смотрели, как он уходит, как возвращается вместе с новой кукурузой (тень осталась на рынке), Андрей ел кукурузу, посыпая крупной солью, хотя было лень тратить на это силы. Началось характерное южное заболевание. В прошлом году Леня назвал его южным обморожением. Симптомы просты и необременительны - не хочется перемещаться, почти ясная голова, глупые глумливые мыслишки, мечтательная развинченная походка, глупый спонтанный смех (причина необязательна), раздирающая душу глубинная зевота. Солнце, вызвавшее болезнь, ее же и лечило; помогало, как ни странно - тело. Тело становилось союзником, загар спасал жизнь, кровь текла быстрее, ускоряя чувства. Люди снова любили загорелые тела друг друга, чувствуя возрождающийся интерес к окружающему миру. Дня через два болезнь отступала окончательно, легко находя себе новые жертвы из числа людей, только что сошедших с поезда.
      - Пошли, - неуверенно сказала всем Наташа.
      - Наталья, я хочу тебе сказать. Ну, ты сама знаешь что, - вздохнул Андрей.
      Живот надувался как парус, зерна не лезли в глотку, Андрею пришлось выбросить кукурузу в кусты.

      - Что ты хотел сказать? - не выдержала Наташа.
      - Что?! - крикнул Леня.
      - Андрей хотел угостить тебя кукурузой, - съязвил Рома.
      - Спасибо большое, - отозвалась Наташа.
      - А то чего, она чистая. Пока еще в кустиках. Я сбегаю, - глумился Рома.
      - Я очень хочу пить, - признался Леня.
      Никто не откликнулся - мамы рядом не было.
      - Наталья, я хотел сказать, что, кажется, забыл плавки. Передай мне мою сумку, я проверю, - попросил Андрей.
      - Неохота. Можно, я сама посмотрю?
      - Мы пойдем сегодня на пляж, или так и будем болтать об этом?
      Это сказал Леня. Никто не ожидал услышать эти слова от наиболее обмороженного, невероятно вспотевшего, изнывающего от жары тела человека в белой панамке, уже лежащего на парапете пузом вверх.
      - Надо же, позавчера мы были в Москве, - сказала Наташа. Рома честно постарался удивиться, но не смог.
      Вскочил Леня и обогнал всех (он лучше других помнил дорогу). Они снова помчались по отполированным ступеням, точно так же они бежали год назад; сползли по крутой лестнице, пока не оказались на маленьком, как цирковая арена, рынке.
      Фаршированные кабачки потели в раскрытых нараспашку целлофановых пакетах; связки синего лука шуршали в воздухе, лежала на столах мокрая черешня. Отдыхающие гудели, покупали, пробовали. Всегда будет тесно вокруг таких огромных основательных помидоров, кульков с семечками, веселой зелени, горячей еле остывающей кукурузы.
      Рома сосредоточенно мыл виноград - он первым вспомнил про кран за углом за лотками с персиками (вместо них властвовали люди с консервами и насмерть засоленной воблой).
      От вида воблы хотелось пить. Наташа вошла в магазин, встала в очередь. В магазине приятно пахло хлебом, в полумраке за стеклом сверкало холодное масло, успокаивало глаза. И даже как в детстве шоколадное масло лежало рядом с белым сливочным. Опять включился холодильник, дрожа делал холод.
      Несколько мужиков, прижавшись к холодным витринам, вытирали мокрые шеи носовыми платками, чаще посматривая на женщин, особенно на нее (Наташа и вправду была моложе и красивее, все те же голубые глаза), но женщины (и Наташа) были заняты, считали украинские деньги, спорили о дате на подозрительных упаковках кефира, кружили в женских мирах молока, хлеба и бакалеи. Наташа стояла за парнем в плавках, изображавших канадский флаг. Красный кленовый лист пришелся на свое место и не уступал зеленому фиговому.
      Господи, как хорошо быть молодым и глупым, пока все еще впереди, пока еще можно постареть и не поумнеть.
      Парень немного подождал, повернулся к Наташе и задал любимый вопрос:
      - Девушка, извините, вы не скажите мне, который час?
      - Не знаю, - честно ответила Наташа. За ее часы отвечал Рома. Он один не забывал их заводить. Поэтому они обычно лежали у него в кармане. - Мои часы у ребят, - простодушно добавила Наташа.
      - Жалко, - ответил парень и, ничего не купив, ушел.

      Наташе было не до этого - она, наморщив лоб, расплачивалась разноцветными бумажками (принимая одну за другую, осмысливая многочисленные нули);наконец, продавщица отдала ей четыре бутылки молока вместе с хлебом.
      Наташа вышла на улицу и раздала бутылки. От холодного молока ныли зубы. Андрей еле запихнул в рот огромную горбушку.
      - Какой же ты проглот, - пытался удивиться Леня, с неохотой отрываясь от бутылки с молоком.
      Андрей еле жевал:
      - Сам ты дятел! Наталья, видела мужика в канадских плавках?
      - Нет, - сказала Наташа.
      - Как нет?! Вместе с тобой из магазина вышел!
      - Ну и что? Не помню - я деньги считала.
      - Знаешь, где у него кленовый лист? - выпытывал Андрей.
      - Я не смотрела.
      - Правильно, там где ты подумала, - подчеркнул Рома и довольно хихикнул.
      - Ты брала деньги из общей кассы? - спросил Леня.
      - Мы хотели на пляж, - напомнил Рома.
      Сколько можно идти до моря? Давно пора уйти с рынка, войти в парк, перешагнуть через старую морскую собаку (в прошлом году ее не было, отныне она будет спать здесь каждое лето, пока не умрет), быстро пробежать по скользкой горке, Роминым проклятьем прошлого года. Сойти - и ступить на длинную пологую дорогу вниз. Под выложенной из разноцветных плит дорогой шумела вода. Но это еще не был шум настоящего моря. Под плитками текла мутная и холодная река. Вода с шумом пролезла под решетку и очутилась в море.
      Подковой изогнулась гавань, полная чистого изумрудного моря. Справа начиналась гора, за горой - камни с голыми людьми, за камнями начинался следующий город. Хороший, но не такой, как тот, в котором они жили. В прошлом году они часто ходили туда. Костик взобрался на знаменитую скалу, махал всем рукой. Рядом был еще Кошкин хвост, но на него никто не полез.
      - Здесь очень чистое море, - сказал Рома.
      - Зря не помылись, - сказала Наташа.
      - Может, еще и ноги помыть? - спросил Андрей.
      - Может, еще и помочиться? - спросил Леня. Ему было жарко.
      - Наталья, ты знаешь, что я хочу тебе сказать? - спросил Андрей.
      - Знаю, - вспомнила Наташа и отдала Андрею его очки. Он тут же их нацепил. Наташа посмотрела на Андрея:
      - Ты такой смешной в этих очках. Похож на ежика.
      - На счастливого ежика, - уточнил Рома.
      - На дятла он похож.
      - Сам ты дятел, - сказал Андрей, но очки не снял.
      У Андрея были светлые волосы, из-за этого кожа сильно обгорала, хотя не лезла потом. Каждый год, собираясь в Крым, Андрей предусмотрительно загорал на пруду недалеко от дома, но крымское солнце опять оживляло краской щеки, уши, шею, подбородок. Нос у Андрея становился невозможно красным.
      Ленино лицо осталось прежним, но он знал, что обязательно обгорит как свинья - ему еще долго придется ходить в рубашке на пляже, потом он прикроет полотенцем плечи, а там - посмотрим.
      Они шли по каменистому пляжу, быстро отыскали любимое прошлогоднее место (на нем обнимались взрослые), переглянулись, разложили вещи и тут же побежали в море.
      В час дня здесь всегда начиналась тень от забора; пахло морем, в обнимку с девушками валялись прошлогодние по-прежнему незнакомые москвичи. Народу было мало, за волноломами начинались камни и нудисты.

      Леня первый вылез на берег, с усилием надул матрас и грохнулся на него. Через двадцать минут вылезли остальные, устроились на локтях, спинах, шортах, носовых платках и полотенцах, заставили Рому найти карты, быстро сдали, сыграли в дурака. В дураках осталась Наташа. Не успели высохнуть, - Рома.
      Потянулись домой живущие не так высоко отдыхающие. Им нужно было купить фрукты (все равно идут мимо рынка), помыть фрукты, самим отдохнуть после моря, сделать обед, пообедать, стесняясь друг друга, вдруг поцеловать друг друга, закусить фруктами, пересидеть жару. И снова вернуться на море. Живущие на горе не думали тратить силы на дорогу - ползли в тень.
      Андрей надел ласты, маску и вошел спиной в воду, махая всем рукой. Скрылся. Ему пока нравился их первый день. Все было как в прошлом году. Жалко Костик с ними не поехал.
      - Мы будем ночью купаться? - спросила Наташа.
      - Не сегодня, - сказал Леня.
      - А когда? - спросила Наташа.
      - Завтра, послезавтра.., - сказал Рома. - Мы же только что приехали!
      - А я бычков видел. Хотели тебя за пятку укусить, Наталья, но я не дал, - сказал Андрей.
      - Что же ты их не поймал? - спросил Рома.
      - В следующий раз поймает, - сказал Леня.
      "Так мы будем ночью купаться?" - хотела спросить Наташа, но передумала.
      Рома допивал молоко, смотрел, как Наташа осторожно входит в воду. Помахал рукой. Зря - она не видела, уплывала в море. Андрей смотрел на море и видел в нем Наташу. Лене передалась Ромина жажда.
      - Оставь мне! - крикнул Леня.
      Слишком поздно. Рома спрятал в сумку сухую бутылку и рухнул на матрас, застыл под солнцем.
      - Когда-нибудь он порвется, - сказал Леня.
      - Ты прав, - подтвердил Рома (двигалась только челюсть).
      - Все рвется, что должно порваться, - загадочно сказал свою простую мысль Андрей.
      Леня сидел как сфинкс, обманчиво неподвижно. Он сгорел, болело, старался двигаться мало и осторожно. Леня вынашивал планы перебраться в тень.
      Уже покраснели плечи, и всем пришлось одеть рубашку. Прошла туда-обратно необыкновенной красоты девушка (такие попадались довольно часто), особенно москвички. Роме большого труда стоило не пойти за ней. Перед ним сидела далеко не безразличная Наташка, и до сих пор в глубине души все, конечно же, надеялись, что с Наташкой произойдет чудо, что можно будет познакомиться с ней совсем близко, а потом уйти, и снова вернуться, когда захочется, что утром можно легко и свободно смотреть друг другу в глаза, есть завтрак, сидеть на лекциях, одалживать конспекты и шпаргалки, и снова спать вместе, сохраняя статус свободного счастливого человека, когда захочется, жить туда сюда, в общем.
      Наташа вышла из моря, вытерлась и достала карты из-под матраса.
      - Будем играть в девятку, - сказала Наташа и быстро сдала. Она сдавала быстрее всех, - они это уже проверяли.

      Через три часа солнце убежало, пляж накрыла черная тень от горы, стало зыбко, хотелось есть.
      На краю пляжа стоял большой недостроенный дом с белыми стенами. Трудно было понять его предназначение, но при желании в нем можно было переодеться. При желании все было видно, но можно чуть присесть, хотя зияющие окна с одного угла, и прямой просвет с другого усиливали театральную условность переодевания. Требовалось изогнуться, при этом важно было не вляпаться в дерьмо почти повсюду - задача по силам каждому.
      Рома вошел в дом и отметил, что прошлом году нагажено было больше (что напрочь разбивает теорию падения нравов, хотя вероятнее всего, что переодевались и гадили одни и те же люди). Рома торопливо переоделся, в поисках равновесия хватаясь за подоконник, и пошел к ребятам - Леня уже вытаскивал виноград перед дорожкой.
      Теперь можно было идти наверх. Решили вернуться другой дорогой пошли к горе, в сторону следующего города, года, поднялись по ступенькам к асфальту, выскочили на жару, на подставленное солнцу черненькое месиво асфальта. Наташа подбежала к кипарису на краю обрыва. Внизу были видны камни, края, середина следующего города. Наташа обняла кипарис и стала смотреть на море. Заметила свои сандалии, недокрашеный мизинец.
      - Смотри! - крикнул Андрей, - внизу полно нудистов, на диком пляже.
      - И нудисточек, - добавил Рома, почему-то готовый расстрелять всех на свете.
      - Что там еще есть? - крикнула Наташа. - Кто здесь самый зоркий?
      - Море, - сообщил Леня, стараясь разглядеть побольше.
      Они пошли другой дорогой, вдоль моря, вверх, вскарабкались на шоссе, потные, дошли по серпантину до рынка. На автостанции подвернулся автобус. Душный автобус полез с надрывом по серпантину вверх (но его не было жалко), они вышли через две остановки, полезли вверх, кратчайшая дорога - мимо школы, поднялись по лающей улице известного летчика с татарской фамилией - в каждом доме жила собака.
      Улица шла почти отвесно над крышами домов с оранжевыми крышами, стоящими на этой странной улице. Тяжело жить в поднебесье. Спины были мокрыми. Не вспотеть было невозможно.
      - Какие же мы козлы, - сказал по этому поводу Леня. Андрей с ним согласился.
      - В душ! - сказала Наташа и свернула не на ту улицу. Андрей догнал ее и повел обратно.
      Собаки из-за жары лаяли вполсилы. Ребята шли вверх не зря Ай-Петри стала чуть ближе, море - гораздо дальше; запыхавшись, повернули на скромный серпантин своей улицы (чуть не заблудились этого еще не хватало!), но дошли до своего дома, поднялись на второй этаж, скинули ботинки, и, наконец, очутились в своей комнате - и упали на кровати. Наташа бросилась в душ, Андрей побежал варить спагетти с противной теплой тушенкой. Леня расчищал пятачок для резки салата. Рома переодевался, думал, как поступить, хотя мысли об этом всегда напрасны. Рома узнал об этом, когда был маленьким.

      В обычные дни они ходили в один институт. Родной институт был замечательным местом ежедневного паломничества, освобождал от армии, да еще давал диплом. Кощунственно называть учебным заведением их райское местечко.
      Рома и Андрей были и считались друзьями. Впрочем, друзьями довольно странными. Периоды минимального сближения сменялись взаимной депрессией, частым холодом. Иногда все катилось совсем к черту - к угрюмому молчанию. Они мирились и вместе пили водку, заваливались оттянуться в общагу, где ублажали незнакомых старшекурсниц с чужих факультетов, слушали компакт-диски, играли в футбол с неграми и индусами, обменивались фильмами, сталкивались на днях рождения у знакомых, вместе пробовали все сорта пива, пересказывали друг другу рекламу и анекдоты.
      Раза два Рома обещал навесить Андрею за что-то крупное (в ту пору у Ромы было особенно тяжелое настроение - Андрей его раздражал специально) - из принципа, из удовольствия, желая отомстить, был и у него такой период. Но и это проходило довольно быстро, поэтому никого не удивило, что на юг они опять согласились поехать вместе. До первой ссоры, конечно.
      Наташа вышла из душа, еще вытираясь полотенцем. Быстро прошла мимо ребят, мреющих после пляжа на скамейке под лестницей (Андрей сидел на спинке скамейки, чтобы видеть кухню, кастрюлю и макароны), Наташа поднялась по лестнице и заперлась в комнате.
      - Наталья, ты знаешь, что я хочу тебе сказать? - крикнул Андрей.
      - Не кричи, - попросил Рома.
      Наташа не слышала их, она уже закрыла дверь и одевалась на вечер.
      Андрей пошел в душ, поручив распаренные макароны Лене (тот еще глубже вздохнул и помрачнел). Наташа показалась в дверях. Рома вместе с Наташкой стал развешивать полотенца. Молодец, что сдержался и не поцеловал. Леня же кудахтал на кухне, комично обжигаясь паром, газом и кастрюлей. Наташа улыбнулась и бросилась накрывать на стол.
      Наступало пять часов - то упоительное южное время, когда жара уже преодолела свой дневной пик, поставив свой новый рекорд, тело, уже изнеженное ранним подъемом, утренним солнцем на кухне, на рынке, неспешной дорогой к морю, успокоенное морем, размягченное, перекаленное солнцем, успокоенное южными ласками (если повезет - прямо на пляже), помазанное двумя лучшими кремами мира, покрасневшее, обманутое солнцем, спрятанное в дырявую солнечную тень (дальний угол пляжа), пахнущий терпким южным колючим кустом и искусственным туалетом, косточками айвы, черешен, персиков, цветами (если где-нибудь в этом углу дарили цветы), тело, спрятанное в городе, здесь - беспрерывно мокрое, морское, потеющее, после душа, моря, сохнущее, намокающее, мокрое и сухое, требующее все нового и нового солнца, душа, прикосновений, моря, приключений со счастливым финалом, свежей белой легкой одежды, в пять часов останавливается, предчувствует, замирает, предчувствуя вечер, растаявшую от жары теплую прохладу, предчувствуя тонкие, более нежные медленные развлечения, когда мороженое, бегом по горячим камням к белым от солнца горячим стенам (сверху тебе машут рукой), жидкое портативное питье из крохотных теплых стаканчиков, жара от раскаленных мусорных баков с белыми надписями, влажная живая рука, если идти рядом, возвращаясь с пляжа, сменяется неторопливой походкой к ночному видеосалону, когда тело, среди медленных толп к видеосалону, в белых шортах, белой майке и белых носках, как должное воспринимает прохладу парка a 'La Чаир, безумный морской запах моря, далеких ручных медуз (если у вас они есть), и четыре орфографические ошибки в названии хорошего фильма.

      Когда вытащили сгущенку, ничего не хотелось. От тел, покрасневших от солнца, становилось еще жарче. Они еще сидели за обеденным столом, не хотелось зря говорить, вставать и двигаться. Наконец, пришло время, и захотелось сгущенки.
      - Леня, открой сгущенку, - попросила Наташа.
      - Добрая ты, Наташка, - сказал Леня и стал смотреть в зеркало на то, как чьи-то руки открывают банку.
      - Давайте телевизор посмотрим, - продолжила Наташа.
      - Нам нельзя, - сказал Рома.
      - А мне можно, - сказала Наташа.
      - Как хочешь, - пробурчал Леня.
      Андрей включил телевизор, быстро выключил.
      - Видишь, ничего интересного, - сказала Рома.
      Сгущенку можно было есть ложками из-под супа. Их вытащили из стана грязной посуды, облизали, стали ими есть, опять облизали. Скоро четыре ложки вернулись на место (снова став грязными, едва кончилась сгущенка).
      Леня вдруг встал, сгреб миски в охапку и пошел на кухню самоотверженно мыть посуду. К крану подошла Наташа, помыла сливы для всех, угостила одной Леньку (вспомнила - он любил поесть из ее рук), пошла наверх.
      Рома ждал ее. Наташа вошла. Вместо того, чтобы что-то сделать, он стал есть сливы, интуитивно выбирая лучшие. Наташа стояла рядом.
      Сверкая чистой посудой, вошел Леня.
      - Здорово, - сказала Наташа.
      - Господи, - сказал Рома.
      Андрей мылся и вспоминал анекдот, который забыл рассказать на пляже. Всем было почти хорошо. День заканчивался удачно.
      Через час начало темнеть. Они спали. Наверное, все здорово устали от этого первого дня (солнца этого дня, кукурузы этого дня, бесконечно сдерживаемых желаний этого дня), трудно держать себя в руках целый день, сложно, когда почти хорошо, хочется, чтобы было хорошо совсем. Трудно сказать, кого она хотела больше всех. Она не разрешала себе думать об этом. Зачем простому человеку решать такие сложные задачи?

      Леня проснулся, он уже стоял на середине лестницы и смотрел на виноград. Постояльцы крымского двора спали. Приезжал и снова умчался (Леня успел заметить, как умчался) грузовик хозяина. Все так же торчала гора.
      Наташа еще спала. Леня стал вспоминать, как он доставал билеты на поезд. Телевизор, который нельзя смотреть в любое время, мешал подойти к окну. Наташа проснулась. Эта комната наша и Наташа. Завтра.
      Открылась дверь, Наташа вышла на лестницу.
      - Проснулась? - задал свой вопрос Леня, прекрасно зная ответ.
      - Надеюсь, - честно ответила Наташа. - Ну и как - пойдем на дискотеку?
      - Танцы-шманцы и всякие штуки? - игриво спросил Леня.
      - Мы скоро выходим. Пойдешь с нами? - спросила Наташа. Ей не терпелось умыться, проснуться и накраситься.
      Леня кивнул головой и вошел в комнату. перед дискотекой. На столе уже стояла запечатанная зеленая бутылка. Леня подошел.
      - Осторожней, - сказал Рома. Он стоял около шкафа, выбирая рубашку и брюки. Думал. Наконец, надел шорты до колен (все те же), оранжевую майку, и значок "Unic Patter". Рома забыл его снять в Москве, выкидывать было жалко. Значок подарила ему несостоявшаяся девочка из СП. Потом она бросила курить и научилась кататься на горных лыжах. Потом она чуть было не досталась Андрею.
      Андрей видел ее мельком, ничего в ней не понял, потом забыл ее, потом встретил в метро в первый день зимних каникул, полюбил, но вскоре раскаялся и зарекся.
      Андрей достал из буфета рюмки хозяев. Он не стал переодеваться, даже остался в шлепанцах (на Роме уже красовались лучшие в радиусе пятидесяти километров кроссовки). Рома успокоился. Он снял с себя ответственность за хрустальные хозяйские рюмки (если они разобьются), улыбнулся и стал разводить спирт.

      Леня читал комиксы и оторвался только тогда, когда вошла Наташа. Можно было пить. Рома сел около своей рюмки и стал ждать. Андрей отрезал кусок скотча и обмотал пробку.
      - Все? - спросила Наташа.
      - Садись, Наташка, - сказал Рома.
      Все сели. С улицы было видно, как трое парней и девушка сидят за столом, пьют (на втором этаже пьют - обычная мысль, приходящая в таких случаях, если бы не гора слева и море справа). На море начался шторм, поддувал ветер. Теперь даже отсюда, с этой высоты, можно было слышать море. Наташа сидела спиной к окну. Напротив нее сел Андрей. Он смотрел на гору, стол, хозяйские рюмки, неубранный спальный мешок. Чокнулись.
      Наташа выпила спирт быстрыми маленькими глотками. Ей налили еще. Ей нравилось чокаться. Наташа сняла туфли, ходила по ковру босиком, напоминая себе канатоходца.
      - За то, чтобы мы все хорошо отдохнули за эти две недели, - сказал Леня.
      - Андрей, ты опять похож на ежика, - сказала Наташа, взъерошив ему волосы.
      - Наталья, думай, что говоришь, - сказал Андрей.
      - Я думаю. А что? - удивилась Наташа.
      - Ничего. Деньги надо взять не забыть. А ты обо мне все думаешь, - сказал Андрей.
      Наташка надела короткие черные шорты с белой каймой по краям. В черноте шорты исчезали, оставалась только эта кайма вокруг ног. Наташа шла впереди, она хорошо видела в темноте, и поэтому захотела проложить дорогу. На Наташке была сиреневая блузка. Ее было прекрасно видно. Всем четверым нравилась эта блузка. Наташа потихоньку пьянела. Андрей шел следом за Наташей, спотыкался, цепляясь шлепанцами за дорогу и говорил, куда идти. Он заботился о направлении. Дискотека приближалась. Он один помнил короткую дорогу вниз.
      Под звездным небом уже играла музыка. Наташа улыбалась, услышав музыку, вдруг побежала вниз, бежала все быстрее и быстрее, пока не остановилась у входа. Ребята побежали за Наташкой, путаясь в темноте у лестницы. Рома успел взять Наташку за руку и не дал ей упасть.
      - Осторожней! - закричал Леня.

      Дискотека санатория МПС считалась едва ли не лучшей в городе.
      За оградой урчали дешевые мотоциклы, пьяный цербер проверял билеты. Шуршали розовыми вечерними платьями ярко намазанные харьковские девушки, бесновались с бутылками пива КСП-шники с соседней горы. Подошла стая казахов. Становилось тесно. Ребята нашли свое прошлогоднее место и образовали круг. Похожий на проводника ди-джей сидел за стеной из колонок и магнитофона и продавал музыку. Казахи по очереди платили деньги и заказывали нахальный бруклинский рэп.
      Рома снова был лучше всех. Он классно танцевал рэп, девчонки визжали. Многие пытались танцевать как он - но все равно у Ромы получалось лучше. Вокруг него сновала крохотная соблазнительная провинциалка в белых лосинах, заодно вопила, когда ее толкали в бок, наступали на ногу или слишком активно лапали. Роме быстро надоело, он достал жвачку, заложил за ухо, и сел на скамью.
      Приехала свадьба. Невеста с фатой наперевес прошла через круг, танцевала с усталым суженым и серьезным свидетелем в дорогом костюме. С грохотом села на скамейку свидетельница в бархатном платье. Кивала головой в такт музыке, размахивая рыжими вспотевшими кудряшками. Невесте посвятили белый танец, лампочки загорелись ярче.
      Свадьба суетилась, вызывая улыбки и зависть. Москвичи подошли к невесте и подарили ей плейер без наушников и батареек. Она от удивления приняла подарок, жених жал москвичам руку.
      Прилип к лавочке усатый могучий плейбой-боцман, расстегнувший белую рубашку, смачно курящий едкий "Золотой пляж" (пепел падал на мохнатую грудь и модные черные брюки), едва пьяный, злой, как черт, готовый вернуться к своей беременной жене (у нее тоже свои проблемы). Он негромко рыгал, пока его друг в лаковых ботинках официанта не угостил его дешевым пивом.
      Ребята танцевали. Рома молча сидел рядом с боцманом, готовый разделить с ним остатки пива. Впрочем, он не курил, а без сигареты его участие в судьбе боцмана вряд ли бы вышло настолько искренним, чтобы утешить человека и с чистой совестью выпить с ним на халяву. Рома катастрофически быстро трезвел, ему хотелось напиться как следует. Он почти не запьянел от спирта, с грустью смотрел, как отчетливо, по кадрам пьянеет дискотека, безостановочно скачет белая невеста, как мечется в поисках света юная дешевка Юленька, как так себе танцует пьяная Наташа.
      Выступили и прошли слезы на глазах невесты. Вернулся жирный Леня, потный от рок-н-рола; Андрей собрался за водой. Боцман быстро вскочил с места, побежал, учуяв какую-то дальнюю неслышную драку, друзья схватили его под руки и быстро повезли на пристань.
      Юленьку пригласили и тут же прижали. Она не отказывалась. Заиграл австралийский рэп. Хриплая провинциалка в белых лосинах как наседка, носилась между двумя мужиками.
      - Мы не взяли карты? - спросила Наташа.
      - Лучше купаться бы пошли, - прошептал Леня. -Неужели нельзя поставить нормальную музыку?
      Андрей возвращался с бутылкой пива, увертываясь от вошедших в раж МПСовских проводниц, сел на пустое местечко. Ночь была в разгаре. Два богатых казаха по очереди протягивали деньги парню с магнитофоном и заказывали музыку. Жених и невеста рассматривали плейер. Томно сверкал свет, вечер проходил мимо.

      Казахи ушли, забрав с собой нескольких проводниц. Южный пипл мог отдохнуть от бруклинского рэпа. Даже ди-джей, казалось, обрадовался. Рома ненавидел бруклинских рэпперов за картавый английский.
      Играли медленный танец. Потом еще один, потом еще. Андрей, Леня и Рома стояли рядом с Наташкой. Они наблюдали за склеенными музыкой парами; хотелось того же, но никто из них так и не решился разрушить удобный сговор и первым пригласить Наташку.
      Танец кончился. Снова копошилась суетливая провинциалка в белых лосинах, потеряв (в смысле географии, а не обстоятельств) своих возможных любовников. Леня разглядывал народ, ди-джея, других москвичей, более дешевых, глупых, доступных и раскованных, чем они.
      Леня посматривал на Наташку, но она уже не замечала его обычный неразборчивый взгляд - ей ужасно хотелось танцевать. Опять играла медленная музыка. Наконец, она решилась и подошла к Андрею (он стоял ближе всех), схватила его за руку и потащила на танец.
      Андрей осторожно повел ее, оберегая ее, так водят маленьких детей, или старух, которых иногда бывает жалко. Наташе это нравилось. Музыка спрятала их от всех. Наташа закрыла глаза и стала гладить его спину. Наконец, Андрей прижал ее к себе. Наташа прилипла к нему.
      Рома нашел банку из-под местной кока-колы, допил, стараясь не смотреть на них, отдал Л±не. Л±ня сделал глоток, заорал - в банку успела попасть оса. Он перестал орать, вытряс осу, и стал читать банку, точно так же, как другие люди читают книги. Андрею нравилась Наташа, ему было приятно обнимать ее. Наташа молчала. Ей не хотелось ни с кем говорить. Леня заметил Юльку и кивнул ей. Юлька ответила, хотя давно уже забыла про всех на свете. Сегодня ей было все равно с кем. Леня почесал голову - надо было поднимать задницу и идти к Юленьке.
      - Спасибо, - сказала Наташа, когда танец кончился. Жалко, что это так быстро кончилось.
      Андрей обозначил ответ и проводил ее на место. Леня тряхнул головой. Танец начался. Кажется, медленный. Андрей сел на лавку. Рома рассказывал анекдот, пытаясь перекричать музыку, Леня о чем-то думал. Наташа стояла, скрестив руки, слушая ненавистный анекдот. Хотелось сесть на скамейку и заплакать. Вдруг Наташа, зацепившись коленкой, перемахнула через железные перила, вскрикнув от боли бросилась к лестнице, взлетела наверх, не остановилась, побежала дальше. Какой-то придурок засвистел ей вслед.
      - Что это? - испугался Андрей.
      - Нервное, женское, - пропел Леня.
      - Черт, она пьяная. Опасно, - сквозь зубы процедил Рома.
      Андрей бросился за ней. Наташа бежала вверх по лестнице, прыгая через ступеньки. Андрей догнал ее у остановки "Мыс Лямпорского": автобус трогался с места. Наташа вскочила в автобус, едва не попав под колеса. Андрей успел поставить ногу на подножку, надавить дверь плечом, схватиться за поручень, протиснуться в пустой автобус, схватить ее за руку.
      - А ты куда едешь? - спросила Наташа.
      - За тобой. Я успел, - ответил Андрей.
      - Ты думаешь - я пьяная? - спросила Наташа.
      - Неважно, - ответил Андрей. - Колено не болит?
      - Ни капельки. Пойдем назад? - спросила Наташа. - Ты хочешь вернуться?
      Андрей покачал головой.
      - Куда мы едем? - спросила Наташа.
      Автобус выезжал из города, они тут же вышли.

      Наташа неожиданно для Андрея кончила первой, высоко в горах, на удобной площадке, в двадцати минутах ходьбы от их домика.
      Наташа думала, что она с Андреем останется здесь до утра, но было не так поздно, автобусы еще ходили, и Андрей повел Наташу к остановке. К тому же слегка побаливало разодранное об ограду колено.
      Тут же пришел автобус. Андрей с Наташей довольно быстро добрались до дома, помылись, тихо и незаметно легли на свои кровати. Хотя тревога была напрасной - Рома спал как убитый, а Леня ушел ночевать к Юлькиной подружке.