С днем рождения
Сон пропал. Глаза открылись сами и вдруг вопреки рефлексу (еще было темно). Судя по заоконному безмолвию, не пришло еще время водить трамваи. Они, уставшие за день громыхать стальными колесами (колесо-то пудов шестнадцать будет, хрусть и пополам), еще спали себе в парке, успев поостыть за ночь. Водители их, только что проснувшись, протирали кулаками невыспавшиеся глаза и неуверенной, почти чужой рукой, тянулись к тюбику с зубной пастой.
Последнее время такое случалось довольно часто: мгновенно исчезающий сон, порой даже выбрасывающий на поверхность из самого захватывающего места, вначале служил причиной дискомфорта, ввиду давления извне не обычной темнотой, а банальным строевым конформизмом: “Буратино, дети ночью должны спать”. Но постепенно, сумев оценить и принять данное обстоятельство объективно, он отправил его в черный ящик банка данных с табличкой “вещи в себе” и перестал бороться с бессонницей, решив избавиться хотя бы от излишней в данном случае траты сил и заполнить бессонное время размышлениями, музыкой и книгами, что все чаще приводило к победе над слабым, но отчаянно сопротивляющимся, привыкшим к распорядку дня, внутренним я.
Алгоритм уже был известен. Сначала нужно подойти к окну и постараться любым путем заставить обрести его первозданную прозрачность, или хотя бы отвоевать часть зрительного пространства, теплым еще ото сна дыханием растопив крошечный иллюминатор, к которому можно, вмиг помолодев лет на двадцать, прильнуть глазом. Тогда создается впечатление что ты, спрятавшись в темный сундук, сквозь замочную скважину подглядываешь в не принадлежащий тебе пока взрослый мир, и люди, двигающиеся там по якобы им одним ведомым законам свободы, теряют снобствующую значительность, а серьезность напыщенных жестов начинает поражать надуманностью и уже способна вызвать лишь улыбку. Таким образом, подглядывание возвышает над миром по причинам иллюзорной безопасности, отрешенности и непричастности наблюдателя к ставшему в момент чужим миру.
Мороз упал, и не пришлось тратить драгоценную прану на осуществление права зрения. Окно было чисто (это мама его помыла, заходя проведать третьего дня) и бесстыдно открывало, впрочем, как и всегда, сохраняя нейтральность, раскинувшийся внизу космос. Маленькая вселенная, по-видимому, не лучшая из возможных, казалась потерянной и одинокой, и даже не из-за фигуры по-пьяному сутуло прижавшейся к столбу, трепещущей грязным флагом драпового пальто на промозглом ноябрьском ветру, развевающим в унисон ему еще и объявления с желаниями поменять имеющееся на лучшее, приклеенные на бетонный забор, а тем, что всем своим ландшафтом, потерянным и одиноким, несмотря на обилие жилых построек, тронутых лишь единицами пожелтевших в ночи окон, взывала к помощи самим фактом существования и ужасом положения подобно ребенку, потерявшемуся в супермаркете. Но ее безмолвный крик отбрасывал назад любого, смутно поддавшегося желанию помочь, рождая комплекс агорафобии. “Сын человеческий, где ты”?
Наверное, только что кончился снег. Ранняя зима собирала на скатерть еще не успевшие облететь листья. Как-то глупо смотрелся желтый опавший на белом лежащем под желтый заунывный ночных фонарей. Глупо просить огня у Прометея, пораженного циррозом печени. Откуда это?
Решил написать на запотевшем от дыхания полотне стекла имя той, что еще спит, но, к сожалению, забыл его. Обернулся, посмотрел на разметанных по подушке спящих змей, улыбнулся. Все же она очень мила, но откуда взялась то?
Стоит ли память напрягать, когда лишь одна реалия осталась в мире - ржавый гвоздь похмелья, самим себе вчера мазохично вбитый в темя. Пронеслось - ни в коем случае нельзя курить, но рука уже, дрожа всем своим существом, взяла сигарету, уронив, правда, пачку на пол, которую и поднимать-то не хочется, стало ясно с первой затяжки. Дым почему-то оказался кислым и, источившись из сигареты, обнял голову сначала нежно, а потом страстно сжав ее в спазматические тиски. “Тебе нельзя так много пить”. Кто это говорил? Мама, третьего дня. “Эх, жаль не умею похмеляться”, - последнее, что пронеслось в голове перед тем, как дрожь мира переросла в лихорадку и заставила его, мелко вибрирующего, раствориться. Успеть бы за что-нибудь ухватиться. Стол накренился, но удержал пошатнувшееся тело. Ноги лишь не хотели стоять и, ватно подогнувшись, усадили тело на пол спиной к батарее.
Сознание возвращалось медленно и нехотя - шаг за шагом, этаж за этажом. Позади остались сверкающие под зимним полиэтиленовым солнцем неведомые храмы неведомой веры, бег на коньках через бесконечное, скованное льдом и служащее площадкой для тренировок метели, озеро. Позади осталась очередь к пивному ларьку, выстроившаяся на погруженных двумя третями в воду пустых ящиках из под бутылок (все никак не удавалось сохранить равновесие, и тело норовило упасть в желто-серую бездну). Террариум размером в комнату с копошащимися в нем жабами напомнил, что это уже где-то рядом с домом - значит возвращаюсь. Глаза приходилось открывать уже не резко, как при стуке бессонницы в дверь, а постепенно, медленно поднимая веки, отвоевывая с трудом каждый миллиметр зрения (догадка - вот зачем Вий просил поднять тяжелые веки). Мир, к удивлению, оказался тем же, но расположенным вертикально ввиду того, что голова покоилась на пачке сигарет, недавно уроненной, но, похоже, даже такая эквилибристика не прибавила ему обаяния. А бэйби все еще спит - значит вчера ты был неплох, раз она так глубоко спит, что даже не слышит падений семидесятикилограммовых тел, а может глухая? Ну вот откуда шутки в таком состоянии? Надо бы поднять голову и вернуть мир в надлежащее состояние, а то он еще обидится и станет более невыносимым. Мир выпрямился и стал теплее, потому что спина теперь опять прижата к батарее. Сигарета выпала из рук, истлела и лежала понурой фекалией пепла чудом прикрепленной к фильтру. Глупо просить огня у Прометея, пораженного циррозом печени. Откуда это?
Кто-то из приятелей обронил вчера эту фразу, и она сразу же отпечаталась в мозгу и преследовала его вычурной метафоричностью на протяжении всего вечера. Что-то стало проявляться сквозь пелену склероза, какие-то обрывки лиц, огрызки фраз, но все, что приходило на ум, не вызывало стыда, а оставляла легкую ностальгию, как бывает, когда прекрасный вечер омрачается единственным обстоятельством - количеством принятого алкоголя. “Картина хороша, разве что только концовочка смазана”, - говаривал о просмотренной кинокартине тот же приятель. Нет! Точно, вспомнил. Эту фразу сказала спящая сейчас бэйби, чем и возбудила к себе интерес и, судя по тому, что сейчас она спит в моей кровати, интерес немалый.
***
Вначале эта мысль появилась на хвосте воздушного змея, рожденного обиженным похмельем сознанием. Но змей унесся прочь, растаял в воздухе, а она, репейником зацепившись за мозг осталась, превратившись из мелкой колючки в профессионально-хищного паразита, сосущего соки из жалкой жертвы, усугубляя процесс еще тем, что это паразитство давало, помимо питания, еще и место для создания на рыхлом, обильно удобренном сероземе, алтаря для жертвоприношений изначальному злу, служба которому является единственным оправданием существования для любого паразита. Он путал мысли, он связывал их в глупые ручейки-хороводы. Абсурдность их бывала порой столь величава, что отображалась даже в неуютных лубках повседневной жизни, вконец запутавшейся и основным принципом существования выбравшей деперсонализацию объектов и событий никак не способных своими комбинациями представить что-либо хоть как-то напоминающее гармонию.
Мысль под названием “жизнь” и прицепившаяся к ней чертополошина в виде вопроса “зачем”? Прогнать ее, убить, закопать и забыть на перекрестке дорог с колом осиновым в сердце. А ну-ка в душ, бегом!
Стоит ли думать о смысле жизни, когда теплая вода льется на беспросветную голову и смывает все, что накипело в воспаленном мозгу. Зачем приводить себя в порядок? Пресловутая ли жажда жизни, или что-то более страшное? Закончив оральный секс с зубной щеткой, достал бритву. “Бриться - значит работать над собой”. Бритва сделала свое чистое дело, и подбородок предстал в квадратной первозданности. Зубы скрипнули друг о друга, заявив о готовности пережевывать, а сознание в унисон им задало первый разумный вопрос: “Ну и зачем так пить”? Откуда это? Это мама заходила третьего дня... А это уже, кажется, я начинаю разговаривать сам с собой.
- Посмотри на себя в зеркало, чучело. Как тебе не стыдно. Ты же отец! Ну чему твоя маленькая ясноглазая дочурка может у тебя научиться?
Да не придется ей ничему у меня учиться, ведь она уже, слава Богу, полгода живет со своей внезапно эмансипировавшей мамочкой - бывшей женой.
Радость моя! Ты открыла глаза? Голубизна их полоснула по лицу - что за приятный сюрприз. Ты улыбаешься, - вот это напрасно, - смешного тут ничего нет, приятного тоже. Ты хоть представляешь, где ты, бэйби? Это же замок Синей Бороды... Ну не замок, ну квартира, но точно Синей Бороды. И, к сожалению, ты не седьмая жена, а значительно более ранняя. Потому то и пришлось побриться мне, как ты заметила, до голубизны. Что за цвет?.. Не латентный ли гомосексуализм? Не ненависть ли к женщинам в цвете бороды? Ай-ай-ай, братишки Гримм...
***
Бэйби повернулась набок, тряхнула змеями; те ожили и зашипели, извиваясь и облизываясь раздвоенными язычками. Привстала, оперлась на подушку локтем, поленясь подтянуть одеяло, чем открыла грудь, встрепенувшуюся и начавшую рыскать в поисках пищи острыми сосками, движение которых вызвало легкое помутнение в голове, приятный холодок в горле, и непонятное и даже удивительное шевеление в штанах. Улыбнулась и промолвила, ну просто прелестно по-людоедски улыбаясь (Озарение! Точно - ее зовут Эллочка):
- Дорогой, ты уже встал?
Ни фига себе! Я уже оказывается тебе дорог? У меня всегда возникали проблемы с ценообразованием.
- Почему ты так угрюм в этот прекрасный день?
Слушай, от тебя одни вопросы, что ли? А что же за день? Надеюсь не наша золотая свадьба? И уж, тем более не Новый год? Новый год еще не скоро - это я помню.
- В какой такой день, - он немного подумал прежде чем закончить вопрос и понял, что не соврет, если закончит так, - милая?
- Неужели ты ничего не помнишь?
- С чего это ты взяла, (с чего это я так взял)? Я все прекрасно помню. Кстати, а как тебя зовут? - решил он подразнить ее. Что-то внутри попыталось укорить его за недавнее проявление нежности.
Она обиженно фыркнула и уткнулась головой в подушку, видимо пытаясь разыграть обиду. Но тут же подняла голову ((в глазах, правда, были слезы),- действительно, ну зачем ты ее обидел)?
- Я все равно не могу на тебя сегодня обижаться. Тебе сегодня все можно. - Опять зашевелилось от представления размеров вседозволенности, но тошнота подступила к горлу.
Он взглянул в окно и заметив, что некто подпирающий столб сделал пару по-детски неуверенных шагов в сторону света, вспомнил картину, сковырнувшую еще вчера болячку памяти, когда увидел в метро нищего, простирающего в сторону толпы культяпки рук и лелеющего на груди табличку: “Нет денег на лекарство”. Картина, естественно, скверная и беспощадно унижающая любого двурукого, не отдавшего тут же свой кошелек, но зачем же ему деньги на лекарство? Ведь нет лекарств, от которых вырастают новые руки, также как нет их и для отрубленных голов, также как нет клея для разбитых сердец. И не дал... Стыдно было, но не дал... Сумел договориться с совестью. “Но, если он имел в виду в качестве лекарства водку, то я последний подлец”.
Опять пошел снег, но потеплело, и снег был мокр. Утратив былую воздушность, он добавил стремительности в своем движении к земле. Начинающие утро автомобили уже смешивали его в неаппетитную коричневую жижу. Некто, отпустивший столб и начавший движение, все-таки не сумел сохранить равновесие и рухнул в лужу, заставив содрогнуться невольного зрителя жалкой картины, который вдруг представил себе каким неуютным и тяжелым должно быть мокрое пальто. Но бороться упавший не перестал. Он встал на карачки и, по всей видимости, у него все же имелись некоторые перспективы продолжить движение.
Обернувшись, он с удивлением заметил, что в комнате не один - она что, все еще здесь? “Але, ты еще здесь”? А она оказалась не просто здесь, она уже так естественно смотрелась в его дурацкой комнате на его узкой кровати, что ему стало даже немножко стыдно пред ней за глупый вопрос. Она, наверное, уже жила здесь, просто он об этом еще не знал, и это уже не казалось таким ужасным, как в момент просыпания. Это было прекрасно. О, метаморфозы похмелья!
Она свилась калачиком на сбитых простынях, натянула одеяло на уши и произнесла голосом, заставившем трепетать тело, страшную, забытую уже на целый год или два фразу:
- С Днем Рождения...
28.11.1995
© "Библиотека IP клуба" 1997-1998 г.