Опыты

Сергей АНИСИМОВ
“Провинциальный регтайм”

        Победитель Мира
        Провинциальный Регтайм

        Печали Больше Нет

        Крестоносцы

        Другая Маленькая Сентиментальность

        Партизаны Подпольной Луны

ПОБЕДИТЕЛЬ МИРА      То ли город так устроен, то ли мы какие–то неприспособленые – скучно.
     Скучно у нас – вот каждый и подыскивает себе занятие по душе.
     Обо всех рассказывать нет смысла, так, несколько штрихов.
     Выходит с самого утра на скамеечку возле подъезда заслуженный пенсионер Елена Александровна. Сидит часами верным стражем одинокая старушка. Никого мимо себя просто так не пропустит. Со всеми переговорит. Молодым поведает о смысле жизни и манерах. Женщинам с колясками даст уроки воспитания детей. С ровесниками посетует на беспорядки и нравы.
     А, кроме того, мы, ее соседи, как пионеры–тимуровцы. Не успеешь выбежать возникает диалог:
     Елена Александровна вопрошает:
     – Вы не в магазин направляетесь?
     – Да.
     – Дай Бог тебе здоровья, возьми и мне бутылочку молока.
     Так и бегаем.
     А на первом этаже живет настоящий майор. Каждое утро его увозят, а вечером привозят на служебном автомобиле. Водитель учтиво открывает дверцу. В конце дня майор переодевается в спортивный костюм и выходит покурить на крыльцо.
     Есть у нас и свои алкаши. Куда без них.
     Милые все, короче говоря, люди. Особенно когда долго не видишь.
     Есть только один – непохожий. Живет через стенку на моей площадке. Я, наверное, действую ему на нервы своими пластинками. А может – наоборот.
     Что отличает его от прочего населения?
     Я ни разу не видел, чтобы он улыбался. Никто его не замечал разговаривающим с Еленой Александровной. А у нас это признак дурного тона. Более того, по лестнице он не ходит, а как–то быстро–быстро через ступеньку перелетел, и хлопнул дверью. Не был никто свидетелем того, что бы кто–то выходил из его квартиры. Не слышно из–за его стены ни музыки какой, ни телевизора, ни разговоров. Тихо всегда.
     Род его занятий неизвестен.
     Все говорят о нем:
     – Помешанный.
     Но сижу я как–то дома, упражняюсь, вот как сейчас, в любимом своем ремесле – звонок. Одновременно настойчивый и нервный.
     Я открыл. На пороге он, сосед. Взбудораженный, глаза больные, безумные.
     – Можно? – спрашивает.
     Мы прошли в комнату. Я усадил его в кресло, подал воды, сам пристроился рядом.
     Сосед чуть успокоился, пришел в себя и начал:
     – Я больше не могу держать это в себе. Я пришел к вам, ибо вы кажетесь мне человеком, способным меня понять, а если не понять, то, по крайней мере, выслушать. Слушайте.
     И он рассказал мне свою историю:
     – Мне двадцать восемь лет. Двенадцать из них я мучаюсь только этим. Это желание – заноза, железный гвоздь во мне. Всегда хотел только этого.
     Мне стало интересно. Я даже выключил болтливое радио.
     Сосед продолжал:
     – Так вот. В шестнадцать это было как сон, как озаренное небесным светом мгновение – я понял чего хочу. А хотел я – пройти по воде. Но как? Как это сделать? К религии я холоден. Мне чужды идеи духа. Я решил действовать с позиции материалиста. Засел за книги. Начал изучать биологию, физику, химию. Меня интересовала вода и все, что с ней связано. Помимо этого, я занимался анатомией. Тело человека, как известно, на 70 процентов состоит из воды. Так неужели трудно пройти по воде? Главным препятствием стал для меня закон притяжения. Я долго размышлял, каким образом можно было его обойти. Я произвел несметное количество самых разнообразнейших опытов в этом направлении. Перечислять не буду – все в бумагах. И чем больше охватывала меня эта идея, тем больше было непонимание. Я становился чужим. Год назад от меня ушла жена. Друзья оставили еще раньше. Кстати, – заметил сосед, видимо что–то прочитав в моих глазах, – по настоянию супруги, я был обследован специальной комиссией. Комиссия сочла меня вменяемым. Одержимость не шизофрения...
     И вот с полгода назад я приблизился к разгадке этой тайны.
     Сосед перешел на шепот:
     – Я понял как ходить по воде.
     И, повышая голос:
     – Вот моя теория.
     Я приготовился выслушать и это. Не выгонять же...
     – Итак, прежде чем пойти, необходимо научиться стоять, удерживать равновесие. Вода – субстанция текучая, обладает, если так можно выразиться, быстроизменяющейся поверхностью. У ноги, у подошвы то есть, рельеф постоянен. Задача состоит в том, чтобы уловить изменения на воде, идеально подходящее размеру ступни...
     – А как быть с притяжением? – спросил я.
     – Вот. Теперь мы подбираемся к главному. Силу притяжения можно обмануть. Известно несколько способов. Все они, правда, сводятся к одному. К созданию противодействующей силы. Пример? Пожалуйста... Мертвое Море! Самое соленное море в мире. Соленое настолько, что позволяет читать газету лежа на спине! Я пробовал. Высыпал в ванну несколько мешочков соли – лежать можно, но не стоять. Даже сидеть не получается. Еще существует невесомость. Но вода в невесомости становится шаром. – Сосед тяжело вздохнул. – Но я продолжал мыслить. Сила притяжения – это тот тупик, о который разбилась моя научная мысль. Да и чего греха таить – не только моя. Можно было попробовать с вязкими жидкостями, но это нарушение. Я пришел к выводу: нужно приучить организм чувствовать воду.
    Я решил обмануть закон тяготения его полным игнорированием. Вы же не общаетесь с людьми, которые вам противны? Логично?
    Я устроил у себя в ваной нечто вроде турника. Наполнял ванну водой. Руками брался за турник, а ногами же, едва–едва, касался воды. Так я учился стоять. Через месяц заметно окрепли руки. Но дело всей моей жизни так и не продвинулось. Я не отчаялся. Ноборот, меня охватил азарт! Азарт, опыт и вера в себя – вот мои лошадки. Я стал тренироваться чаще и больше. Я просто сваливался от усталости. Однажды, после таких упражнений, я проспал восемнадцать часов. Шло время, но никаких изменений не было...
    Однако вчера, – сосед торжествующе поднял указательный палец вверх. – вчера... Вчера мне удалось. Вчера мне удалось устоять на воде. Я точно все рассчитал. Вода точь–в–точь повторила рельеф подошвы. Я – стоял! Стоял, вы слышите! Ровно 0,75 секунды, согласно показаниям моих приборов. Я испытал то, что Колумб, открывая новые земли. Толстой, ставя последнюю точку в “Войне и мире”.
     Я испытал – блаженство. И возликовал. Еще бы! Ведь я просто победил мир. Я победил мир своими убежденностью и настойчивостью.
     Победитель мира взирал на меня с торжеством и усталостью Наполеона, выигравшего Аустерлиц. Во время нашей беседы, вернее, его монолога, облик соседа несколько раз менялся. Сначала я видел одинокого, закомплексованного молодого человека, затем – настойчивого естествоиспытателя. Сейчас же передо мной находился тщеславный, погрязший в самолюбовании, сумасшедший ученый. Такой, какими их изображают в классических антиутопиях.
     – Когда я осознал, что победил мир, – говорил сосед. – я понял, мой долг – рассказать об этом. Сегодня я закончил подготовку всех своих бумаг, тем самым образом подведя итог двенадцатилетнему труду. Свои материалы я отошлю в ООН, Академию наук и Оксфорд. Посрамлю этого старого чудака Ньютона. Ведь все оказалось так просто...
     Ну так что же, – сказал сосед. – Спасибо вам, позволили мне выговориться. Пар вышел, время вернуться к науке. До свиданья...
     Сосед ушел. Я огляделся.
     Будто ураган пронесся через мою квартиру. В воздухе сохранялись безумство и трепет. Хотя все оставалось на своих местах.
     С улицы доносился резкий лай собак. Елена Александрона сидела в окружении таких же, как и она сама, бойких “одуванчиков”. В стороне с кем–то беседовал майор. Все как обычно. Но вдруг я испытал отвращение. Всегда одно и то же: и лица, и вид из окна, и пустые, бессмысленные разговоры. И где выход? Похоже, мы забыли о том, что он, выход, есть. Или проскочили за глупыми своими страстями... Уже все равно...
     Потом я куда–то уезжал. Вернулся. Сосед все никак не выходил у меня из головы. Я все представлял его себе на турнике. Жилистые руки со взбухшими венами, пот на лице, а под ногами совершают короткие перебежки от стенки к стенке ручные волны...
     Я позвонил в дверь соседа. Там было непривычно шумно. Мне открыла совсем незнакомая женщина.
     – А где... – начал было я.
     – Не знаю ничего. Нам дали эту квартиру, мы два дня как переехали.
     Елена Александровна – наша пресс–служба – мне потом рассказала, что пока я отсутствовал, приезжала к соседу “скорая” и куда–то его увезла...
     А какого вы хотели конца для этого рассказа?
     Скучно у нас.      Но захожу я как–то в ванную, гляжу, а там, под потолком – труба. И по росту мне, и вес держит неплохо... ПРОВИНЦИАЛЬНЫЙ   РЕГТАЙМ     По насыпи бежали поезда. Они — грузовые (цистерны, теплушки, платформы) и пассажирские (профили людей в окнах, белые прямоугольники занавесок, в центре вагон с надписью “Ресторан”) – пролетали с грохотом мимо, ненадолго оставляя после себя вкус, прикосновение к другой, неведомой жизни. Он глядел вслед, после возвращался в поселок, злясь. Уеду, твердил сам себе, уеду я отсюда.
    Детства не было. Какое детство после войны? Отец — инвалид (хорошо, что вообще вернулся). Висла, взрыв, понтон накренился, соскочил лафет семидесятишестимиллиметрового орудия и по ногам. Очнулся в госпитале. Левой ноги ниже колена нет. На протезе ходить отказался, но на костылях наловчился довольно быстро. Мама — почтальоном. “Гадюка”, змеились голоса за спиной, но кто-то должен был носить “похоронки”. Фотография того времени: двадцатилетняя девушка, плотно сжатые губы и седая челка. Детей — трое. Он средний. Сынок, ты давай сам. И он давал. Работа — токарный станок. Металлическая стружка вилась кольцами, он думал, уеду. Вечерняя школа. Учителя поражались. Такой умница, кто бы подумал. Выходные — танцплощадка. Традиционные спарринги с другой улицей. Кровью, сквозь выбитый зуб: “Мы еще встретимся”. И вальс-бостон над темным сквером. И запах лип. И в белом платье кружилась она. Потом музыка изменилась. Новые мелодии. У одной было смешное название — “Чуча”. Музыка называлась джаз. Странные люди в узких брюках — “стиляги”. Ему тоже хотелось прогуливаться в длинном пиджаке и говорить о Луисе Армстронге. Но некогда и не на что. Заканчивал б нормальную школу – золотая медаль без проблем. Мальчик, тебе в университет надо, со слезами на глазах, говорила преподаватель французского с дореволюционным стажем. Университет далеко. Но в политехнический сдал экзамены без особых усилий. Давай, сынок. Он давал. Днем — лекции, вечером — подготовка, ночью — вагоны на станциях, он был самый крепкий на курсе. Завкафедрой физкультуры видел в нем звезду спорта. Второй курс закончен — армия. Армию может он бы и не заметил вовсе, если б не необходимость подчиняться. И еще ему нравились стрельбища. Автомат в его руках не трясся, он играючи выбивал “десятки”. К третьему курсу, вернувшись из армии, высокий, стройный, девушки из-за него чуть не дрались, он стал героем. Круглый отличник, участник самодеятельности, комсомольский активист. Хорошая карьера становилась реальной. Недоброжелателей он не видел в упор. Красный диплом и жена – первая красавица – итог. Прочили аспирантуру, взвесив “за” и “против”, отказался. Уехал по распределению. И покатилось. Инженер. Рождение дочери. Комната. Старший инженер. Двухкомнатная квартира. Участок под дачу. День за днем, по кругу, по кругу. И где-то на краю сознания, глубоко в душе, ведь говорят, что у каждого человека есть какая-то часть души, которая не меняется ни при каких обстоятельствах, звучал джаз. Сынок, ты давай. Он давал. Волна демократии закинула его после выборов в кресло заместителя генерального. Мог бы и генеральным, но не стал. Ответственности – море. Будущее – зыбко. Он не боялся, чувствовал время – не его.
    И вот когда они оказались в Париже. Что-то дернулось в душе, глядя на вечный праздник. Он не придал значения – отпустило. Жена и дочь (когда только выросла?) по магазинам, деньги – есть. Он – гулять. Пляс Пигаль. “Эй, мсье, вы не должны оставаться один”. Отмахивался, не понимая, шел куда-то. Приобрел диски, наконец, “Ночь в Тунисе” Фицжеральд, “Лучшее” Телониуса Монка. То чувство вернулось снова. Он не мог понять, что с ним. Сидя в кафе, на Монмартре (о, да, он читал Хэма – “Праздник, который всегда с тобой”) неожиданно догадался. Первый раз в жизни от него ничего не требуется. Опьяненный внезапно свалившейся свободой, бродил по кварталам, глядя на другую жизнь. Вдруг услышал саксофон. Негр в джинсах, майке с надписью “I want all world”, возле ног раскрытый футляр, он играл “Чучу”! Паден ми плиз, па да ба па па да ба па па. Он бросил в футляр десять долларов. Негр в ответ выдал такой пассаж, от которого чуть не выступили слезы. И он вспомнил насыпь, паровоз, танцплощадку. Ни хрена, подумал. В первом же универмаге купил джинсы, майку с надписью “Kiss me qwickly”, отыскал на “блошином рынке” саксофон. Родные решили: свихнулся. Первые звуки были ужасны. Более всего они напоминали храп бегемота. Он не унывал. Метрдотель умолял не мучить животных. Вернулись домой. Он нашел себе учителя. Учитель, в два раза младше, смеялся, рассказывая друзьям о своем ученике. С детства привыкшие к тяжелому труду пальцы не слушались. Он путался в нотах, но играл. Ему ли привыкать к трудностям. Подумаешь, губы не так складываются. Ерунда. Первой прилично сыгранной мелодией была, естественно, “Чуча”. Жена, краснея от гнева и горя: “Вон!”. И он ушел, оставив работу. Устроился сторожем. Начальница детского сада сходила с ума от непонимания, читая записи в трудовой — “инженер”, “главный инженер”, “заместитель генерального директора”. Он играл. Слушал своих кумиров, которые наконец-то стали ему доступны, и играл. Звуки становились чище. Он научился импровизировать. Друзья говорили:”Одумайся! Взрослая дочь, и сколько тебе лет”. Он в ответ улыбался и играл один к одному “Parker’s Mood”.
    Теперь он стоит у подземного перехода, в центре города. На нем те же джинсы. Они полиняли, но фирменная надпись “Lee” по-прежнему выделяется на кожаном лейбле. Он заметно округлился, надпись на футболке вызывает усмешки у прохожих, возле ног лежит ковбойская шляпа. Неизменная мелочь блестит на солнце. И играет от души. Музыкальных слух, столько времени скрытый, позволяет ему с легкостью подбирать современные популярные мелодии. А бывшие сослуживцы, проходя мимо, смущаются. Ему-то что. Стоит себе и играет для главбуха увертюру к “Порги и Бесс” бессмертного Джорджа Гершвина.

ПЕЧАЛИ БОЛЬШЕ НЕТ      Ночь подкрадывалась к городу. Чайными сумерками льнула к окнам. Растворяла в себе долговязые тени. Делала прохожих осторожными...
     — Ты изменился, – говорила она. — Ты здорово изменился. Раньше постоянно ходил мрачный. Погруженный в себя. Лишний раз и не подойдешь.
     — А сейчас?
     — А сейчас — наоборот.
     Что значит пару лет не видеться. Еще раз потеряться — она запросто сочтет его инопланетянином.
     За два года произошло многое. Даже то, чего не хотелось. Обычно так и бывает. И непросто найти общую тему. О снах, о погоде, о книгах, о работе. Личная жизнь. У каждого — своя. Одинаково не сложилась. Но ему, по большому счету, все равно. Одиночество его не тяготит. Скорее наоборот. Избавляет от лишних забот. Правда, он задумывался. Время идет. К тому же упреки: “что ты все время один”. Но ей уже двадцать пять. А быть старой девой — не ее амплуа.
     — Надо тебе котенка подарить, — говорит он.
     — Животных заводят те, кто уже ни на что не надеется, — отвечает она. Ответ звучит как афоризм.
     Он чувствует в себе что-то странное. Не любовь и не жалость. Захотелось обнять, прижать к себе, высказать много красивых и хороших слов. Он чувствует, как в сердце начинает теплится нежность. Пугается своих чувств и предлагает:
     — Может, еще вина?
     Она думает и соглашается. Вечеров в компании с телевизором у нее будет много, а вот так посидеть, когда еще. Тем более, что он действительно изменился. Виделись в нем уверенность и спокойствие. Да и просто нравился. Высокие брюнеты всегда были в ее вкусе.
     Он возвращается с вином.
     — Ой, тут штопор нужен. А у меня его нет, — она сокрушается и смотрит с надеждой. — Надо у соседей выяснить. Может, у них есть..
     — Зачем нам соседи, – отвечает он, и проталкивает пробку мизинцем внутрь. Наливать не совсем удобно, зато не надо никого ни о чем просить.
     — Атмосфера светского раута была нарушена дурными манерами полковника Ризенберга, — на ходу сочиняет он.
     Она улыбается. Ей нравится его манера шутить.
     — Разливайте, полковник, — говорит она.
     — Так, стало быть, у тебя сейчас никого нет? — спрашивает он.
     — Никого. Вернее, заходит тут один. Магнитофон починил.
     — Чем же не устраивает? Видишь, какой домовитый.
     — Тяжело с ним. Правильный он какой-то. Все по полочкам.
     — Порядочные люди по-прежнему не в цене? — вспоминая их прошлые разговоры, интересуется он.
     — При чем здесь порядочность, — отзывается она. — С тобой интересно. Во всяком случае, не скучно. А он, он обычный.
     Хм, думает он. Надолго ли хватило бы ее “интересно”? У него сложный характер — итог метаморфоз оттого, что занимается не своим делом. Многое пробовал, но все не то. А впрочем, у кого характер простой? И вообще, не так уж и много людей на свете, которые нашли себя.
     — Я не умею чинить магнитофоны, — говорит он.
     — А я не умею готовить. Это плохо.
     — Глупый разговор получается.
     — Глупый, — соглашается она.
     Он глядит в окно. Темнота поглотила город. Город слабо сопротивлялся огнями. За каждым окном, неуместно подумалось ему, живут люди. У них у всех свой дом, своя жизнь.
     — Мне, наверное, пора. Поздно. — говорит он, и мучительно не желает уходить. Но повода остаться не находит. Да и все не так просто.
     Она тоже не находит повода его оставить, а снова одной — душа отзывается болью — так не хочется, и произносит:
     — Оставайся у меня. Автобусы уже все равно не ходят.
     — Я бы машину поймал, — возражает он и остается.
     Утром. Он проснулся раньше — привычка вставать в шесть на работу. Посмотрел на нее. Она спала, повернувшись к нему лицом, как ребенок, сложив ладошки под голову. Он подумал, вот сейчас он уйдет, а она снова будет одна. Сердце сжалось от нежности. Он поправил одеяло. Тихо оделся — отправился готовить кофе.
     Кофе поставил на поднос, вернулся в спальню. Кофе в постель — романтика случайных любовников. Она все еще спала. Не стал будить вернулся на кухню, выпил кофе сам.
     Включил радио, услышал позывные новостей, выключил. Ему показалось, что не стоит нарушать это утро известиями о жизни других, кем бы они ни были: президентами, террористами, спортсменами. При чем тут они?
     Из-за стены послышался блюз. Низкий голос в сопровождении оркестра пел: ”No more sorrow, no more sorrow...”
     Она проснулась, позвала. Он поставил на поднос другую чашку и проследовал в спальню. Она увидела его, высокого, в черной рубашке и джинсах — его стиль — невольно залюбовалась.
     — Господи, кофе, — прошептала она.
     Он целует ее. Губы у нее теплые. В этот раз она его не обнимает — придерживает одеяло у груди.
     Она выпивает кофе, он уносит поднос. Она одевается.
     Видит на кухне расставленные тарелки:
     — Еще и завтрак. Ты просто волшебник.
     Он смущается. Ведь не случилось ничего особенного. Маленький праздник для одинокой женщины.
Ему в самом деле пора.
     — Я еще зайду? — спрашивает он и клянет себя за слабость.
     Она понимает — лучше не надо. Это все хорошо на раз. Но потом. Чем может обернуться потом? Пусть все останется легким романтическим приключением. Светлым узором на сером полотне. Она отвечает, чуть раздражаясь:
     — Не надо. Зачем?
     Он пытается говорить что-то вроде старые друзья, не стоит обрывать связи, мало ли что у нее может быть, а у него много полезных знакомств. Ловит себя на мысли, что сейчас выглядит просителем, останавливается.
     — Иди. Счастливо, — говорит она и закрывает дверь.
     Он идет, не оглядываясь на ее окна, хотя чувствует, знает, что она смотрит ему вслед. Думает о том, что ему казалось, будто он знает, что такое жизнь, а выяснилось, что ничего он про нее не знает.
     Она закрывает дверь, в окно, естественно, не глядит — “вот еще глупости”. Затем берет веник и принимается за уборку.
     Дом должен быть чист.
КРЕСТОНОСЦЫ     Они ехали еще не очень долго, но успели заметить: были города - друзья, там им всегда везло с продуктами и бензином (а бензина нужно запасать много - от этого зависело будущее, и то, насколько далеко они смогут продвинуться). Продукты складывали на заднее сидение, канистрами же с бензином до отказа набивали вместительный багажник "Чероки".
    Но были города и другие - нет, не враги, но как-то по особенному пустые, даже без верных спутников разложения - крыс, словно что-то, какая-то неведомая сила гнала прочь все живое.
    Город, в котором они остановились на этот раз, был никаким. Те же, будто скопированные с одного образца дома, (вернее - то, что от них осталось), пестрые мусорные кучи, в которых угадывалось былое, называемое словом "раньше", жуткие одичавшие собаки, рыскающие среди этих куч. Обреченность порождала страх, желание немедленно бежать.
    — Ты обратила внимание, как назывался город? — спросил сидевший за рулем Михаил.
    — Не-а, — равнодушно зевнув, ответила Ника и перевернулась на другой бок.
    Разницы от того, как назывался город, не было. Дорога на мятой туристической карте одна, и если все сложится хорошо (а почему бы и нет? С какой стати, собственно, должно складываться как-то иначе?), то через два дня они доберутся, наконец, до чистой воды, а там уже все будет совсем по другому, там можно будет все начать сначала…
    – Здесь тормози, — предложил Мартин.
    Он появился у них случайно. Шел по дороге, толкая впереди себя детскую коляску, доверху набитую бутылками с шампанским, винами, минеральной водой, а еще печеньем, “сникерсами”, чипсами – всем, что только удавалось отыскать, и, страшно фальшивя, орал пьяным голосом: ”Поплачь о нем, пока он живой...“
Они его подобрали. Мартин, радостно и растерянно улыбаясь, бросился выгружать свое богатство.
    –   Возьмите, возьмите, это вам! – бормотал он, засовывая им в руки коробки и пакеты.
    — А у вас хлеба нет? — спросила Ника.
    Мартин мотнул головой:
    — Нет.
    А потом не выдержал (сказалось многодневное изнурительное одиночество, безнадежность, ведь не раз думалось, что уже конец, особенно страшно было в пустых деревнях, там скособоченные бревенчатые дома казались оставленными без присмотра инвалидами, а у собачьих будок валялись обглоданные кости, прикованные цепями к проржавевшим кольцам) и заплакал: "Я больше не надеялся увидеть живых..."
    — А почему здесь? — возразил Михаил.
    — Дом видишь? Второй от угла. Там третий этаж почти целый. Чем выше, тем надежней. Собачки, знаете ли, с голодухи не разбирают, друзья они человека или нет. Нику забаррикадируем.
    – Я одна боюсь, - быстро проговорила Ника.
    — Мы будем охранять тебя как верные...
    — Верблюды, — перебил Михаил.
    — Почему верблюды? — спросила Ника, улыбаясь.
    — Ну тогда кенгуру.
    — Лишь бы... — произнес Мартин.
    — Что? — поинтересовался Михаил.
    — Ладно-ладно, потом.
    Подъехали к дому – он был старый, пятиэтажный: посредине, напоминая контуром средневековую башенку, высился уцелевший третий этаж, в одном из окон которого тускло поблескивало чудом сохранившееся стекло.
Они вышли из джипа. Огляделись: по пустырю, даже, скорее не пустырю, а пустоши, огибая вывороченную арматуру и бетонные руины, разнося бумаги, метался холодный ветер. Остальные строения были в таком состоянии, что близко лучше не подходить. Пожалуй, дом, на котором остановил выбор Мартин, действительно был наиболее надежным местом для короткого ночлега.
    — Смотрите, — воскликнула Ника и указала рукой.
    Посреди площади, нетронутый как египетский сфинкс, возвышался Ленин. Правую, со-гнутую в локте руку, прикрывало пальто. Бронзовые глаза безразлично смотрели вперед.
    — Надо же, — сказал Михаил. — Ничего его не берет.
    Они вошли в подъезд. На лестнице, декорацией к спектаклю абсурда, в беспорядке валялись чьи-то игрушки, сломанные вещи, брошенная утварь, коробки, журналы, бумаги, посуда. Ника подобрала со ступеньки маленького розового слона.
    Какой мягкий, подумала, и положила к себе в сумку.
    – Вот хорошая комната, – произнес Мартин. – Окна – целы и щелей никаких нет. Здесь и ложись.
    Ника прошлась по комнате. Из-за обоев, клочьями свисавших со стен, из-за пустоты, в которой голос звучал неестественно звонко, чувство пронизывающего холода, бесконечной пустоты и слепого отчаяния пробирало до костей. Хотелось поскорее уйти. Или просто заснуть.
    – Вот это можно постелить, – сказал Михаил, появляясь в комнате с охапкой штор и покрывал, – а этим укрыться.
    Мартин еще раз внимательно оглядел комнату, прогулялся по соседним квартирам и, не обнаружив ничего подозрительного, улыбнулся:
    – Все в порядке, принцесса. Какой напиток вы предпочитаете в постель?
    – Чего-нибудь попроще.
    – Минеральная вода устроит?
    – Лучше бы простой, – мечтательно сказала Ника. – Давай “минералку”. От этих “фант” у меня уже изжога...
    – Попробуешь уснуть сама? – спросил Михаил.
    Ника мотнула головой:
    – Я боюсь. Нас теперь чуть больше, но все равно боюсь. Я каждую ночь, как не своя.
    – Ника, милая, понимаешь, надо как-то привыкать...
    – К чему? К тишине, к мертвым городам? К тому, что нельзя больше пить сырую воду, которую даже и не найти. А та, что находим – уже не вода, а грязное месиво, ты видел какого она цвета, видел?
    Еще чуть-чуть и Ника заплачет, подумал Михаил.
    — Нельзя же все время на таблетках. Они кончатся скоро.
    — Последний раз, — произнесла Ника. — В последний раз. Нас теперь все-таки трое. Не так страшно. А вдруг кого-нибудь еще найдем. Наверняка кто-то должен был остаться. Правда?
    Ника с надеждой взглянула в глаза Михаилу.
    Михаил ответил, вложив в ответ всю веру, на которую мог быть способен:
    — Правда.
    Снова вошел Мартин.
    — Хватит пить. — Он не видел, как Ника глотала снотворное. — Ну что вы, спать пора. Ника, ложись. Миша, пойдем, нам надо обговорить, что завтра делать будем.
    Они вышли. Ветер немного усилился, близилась ночь.
    — Нужен костер, — сказал Мартин.
    Они принялись собирать бумагу и мебельные обломки. Язычок пламени зажигалки, вспыхнувший на мгновение в руке Михаила, лизнул бумажку, костер занялся.
    — Надо бы костер побольше, — предупредил Мартин. — Чтоб собаки боялись.
    — Лишь бы Ника уснула, наконец, — сказал Михаил.
    Мартин собрал в аккуратный штабель валявшиеся поблизости полочки. Где-то отдаленно послышался вой.
Началось, подумал Мартин, началось.
    — У тебя оружие есть? — спросил он у Михаила.
    — Есть, — кивнул тот. — ИЖ и патроны.
    — Откуда?
    — Нашли в охотничьем магазине. Там же и ножи взяли.
    –   Патронов много.
    — Штук двести будет.
    — Нормально.
    Огонь разгорался, уютно потрескивали дрова. Собачий вой утих - видно, стая, почуяв дым, прошла стороной. Каждый размышлял о своем.
    — Как ты думаешь, мы доберемся? — спросил Мартин.
    — Не знаю, — не сразу отозвался Михаил. — Я ничего не знаю. Доберемся мы или нет. А если и доберемся, то будет ли там чистая вода.
    — Теоретически, древний тектонический разлом, множество подводных источников, вероятность достаточно велика, — сказал Мартин.
    — Вероятность того, что ничего не случится тоже была достаточно велика, — возразил Михаил. — Но вот видишь сам.
    — Я когда один в деревне ночевал, — проговорил Мартин. — думал, а что если я вообще один остался. И больше никого. Среди ночи я услышал голос. Точнее, это был не голос, а шепот. Но только этот шепот шел как бы изнутри. Я ведь точно знал, что вокруг никого нет. Так вот, голос мне сказал идти искать воду именно той дорогой, которой я шел. Где вы меня и подобрали...
    Михаил с удивлением посмотрел на Мартина.
    — Ты тоже слышал?
    — Да, а что?
    — Ника однажды, так же, ночью, растормошила меня и сказала, что надо ехать к воде именно по этой дороге.
    Она тоже говорила, что был голос.
    Мартин подбросил в костер дров:
    — Только я не верю ни в какие потусторонние вещи. Наверное, просто так захотелось. Захотелось услышать голос.
    — Тогда почему те же слова услышала Ника? — спросил Михаил.
    — А какая разница? Совпадение. Простое совпадение. Озеро осталось в нашей памяти как легенда, как миф. Синяя птица, Святой Грааль. И мы, как крестоносцы... — Он усмехнулся.
    Сквозь разлинованное нечеткими контурами облаков небо, показалось бледное полукружие Луны. Тьма на несколько мгновений отступила, открыв пейзаж: бронзовый вождь среди руин. Где-то на окраине горизонта начало высветлятся голубыми и розовыми тонами небо.
    — Рассвет. Скоро поедем, — произнес Михаил.
    — Надо бензин еще раздобыть.
    — За городом.
    Прошло какое-то время. Ночь исчезла совсем, растворилась, сгинула, обернулась изломанными тенями. Облака, густые ночью, рассеялись и пропускали солнечный свет.
    Михаил в который раз осматривал джип, пинал колеса, поднимал капот, заглядывал в двигатель. Мартин бродил по окрестностям в поисках провианта и медикаментов.
    Из подъезда вышла Ника. Из перекинутой через плечо сумки выглядывал игрушечный слоненок.
    — Первый раз выспалась, — сказала она.
    — Вот и хорошо, — ответил Михаил и закрыл капот. — Сейчас тогда и отправимся.
    Мартин подошел с двумя большими пакетами:
    — Смотрите, что я нашел! Бинты, лекарства! Названий даже не читал, набрал все, что было. А здесь,— Он показал на другой пакет. — Вы не поверите, иду к машине, вдруг, вижу - вот!
    И он с торжествующим видом вытащил мешок сухарей.
    — Ура! — завопила Ника. — Этот город был совсем неплох. Это оказался хороший город. Даже жалко, что не обратили внимание на название. А кстати, — продолжила Ника. – Мартин, хотела спросить, почему у тебя такое странное имя.
    — Это не имя, — пояснил Мартин. – Это фамилия.
    — Ну ладно вам. Поехали, – сказал Михаил, улыбаясь тому, что ночь прошла хорошо, что Ника улыбается, и день, возможно, будет солнечным, без отвратительной серости туч.
    На выезде им под колеса попалась еще одна табличка с названием города. Вылетев из-под машины, она, прокружившись, упала на потрескавшийся асфальт.
ДРУГАЯ МАЛЕНЬКАЯ СЕНТИМЕНТАЛЬНОСТЬ      А в марте того самого года, когда меня в очередной раз попросили из института, я был – учитель.
    Учил я соседку с другого подъезда, восьмиклассницу, русскому языку. Она готовилась поступать в педагогическое училище.
    Один из экзаменов - сочинение.
    Темы сочинений, помимо программных, я выдумывал сам. Например - “Кто Печорин наших дней”. Или еще что-нибудь в этом роде. Однако в ее, полных очаровательных наивностей, сочинениях, встречались интересные мысли. Я искренне радовался. Считал - если девочка справляется с моими чудачествами, то с классическими, набившими оскомину темами справится тем более.
    Во вторник и в пятницу утром раздавался нерешительный звонок в дверь.
    Я открывал. На пороге стояла моя ученица. Белый пакет с тетрадками выделялся на фоне ее темно-синего пальто.
    — Маэстро, — говорила она, улыбаясь, — маэстро, это я.
    Маэстро же имел удовольствие вставать поздно.
    Кроме того, маэстро имел удовольствие носить длинный махровый халат и, едва проснувшись, угощать себя кофе.
    Ученица заставала его именно в таком виде: халат, босые ноги, чашечка с кофе в руках.
    Было бы глубокой неправдой сказать, что маэстро не смущался в эту минуту. Он сходил с ума от стеснения! В особенности - от голых своих ступней.
    Но маэстро страстно желал казаться не от мира сего, он мучительно боролся со своими чувствами. Он немало времени провел перед зеркалом, вырабатывая такой взгляд, такое выражение глаз, в котором читалось бы все что угодно, кроме смущения.
    Маэстро широким жестом — правая рука отводилась в сторону (на запястье украшения из разноцветного бисера) — приглашал войти.
    Ученица снимала пальто, маэстро допивал кофе и приводил себя в нормальный вид.
    Она садилась за стол, выкладывала тетрадку, выбирала ручку.
    У маэстро в специальном стаканчике имелся целый набор их разных форм и цветов.
    Я диктовал из Набокова. Писателя, чей язык переполнен разнообразием всевозможных сложностей.
    Затем - разбирали ошибки. Она задавала вопросы, я пояснял теорию.
    То ли девочке действительно хотелось поступить в училище, то ли я был не так уж и плох как учитель, но с каждым уроком (как это ни странно) ошибок становилось все меньше.
    После занятий мы пили чай.
    Бутерброды — с маслом и сыром — готовил сам. Она часто просила включить какую-нибудь музыку. И как-то раз я поставил старую пластинку фуг Баха. Пластинку эту я взял специально. Мне же хотелось казаться не от мира сего.
    Она удивленно вскинула брови, я самодовольно ухмыльнулся.
    — А меня сегодня в кино пригласили, — заявила она, ожидая, видимо, моей реакции.
    — Важнейшим из искусств для нас является кино, — ответил я, как бы подчеркивая полное свое равнодушие к ее жизни. Все-таки я был учитель...
    Судя по всему, для нее это были не просто занятия русским языком. Ей льстило внимание человека, по ее представлениям уже взрослого. Ее пятнадцать, мои двадцать один. Ее подростковые безрассудства комментировались с точки зрения моего опыта. Может быть.
    Хотя какой там у меня опыт.
    Она принесла большую коробку конфет – мы устроили последнее чаепитие
     Наступило лето, и больше мы никогда не виделись.
    Недавно узнал от ее родителей, что в училище она поступила, и даже закончила его, и уже работает где-то…
    В общем, много чего было на свете. Она уж, верно, и забыла своего учителя.
    А я помню зачем-то.
    И русскому... Русскому теперь учусь сам.
ПАРТИЗАНЫ ПОДПОЛЬНОЙ ЛУНЫ

Марине Голеневой,

без которой многого в моей жизни просто не было бы.

Александру Мелентьеву,

другу, участнику и свидетелю тех беспечных кошмарных времен.

“… Вот едут партизаны полной Луны…” Б.Г.
    На моем старом проигрывателе – альбом "Аквариума" "Равноденствие". На редкость спокойная, теплая пластинка. Неслучайно, на обратной стороне конверта фотография БГ и его группы в осеннем пейзаже...
    Я пью чай и радуюсь весеннему дню. Снег почти весь сошел, немного слякотно, но я сам родился весной, и
мне по душе такая погода. На подоконнике – "Фауст", читаемый с превеликим трудом. Видно, нет во мне
пристрастия к зарубежной классике. Проблемы взаимоотношений между Богом и дьяволом, в изложении Гете,
оставляют меня в равнодушии.
    Пью чай и размышляю о предстоящем вечере. Влад познакомился с группой под идиотским названием
"Дизайнер" (припоминаю, так назывались наборы карандашей для черчения), и "Дизайнеры" уговорили своего
"папика" ("папик" – хозяин "точки", обычно это какой–нибудь молодящийся старый пердун из числа завхозов)
устроить совместный концерт.
    Нам, кстати, название было – "Маниакально–депрессивный синдром". Тоже, если вдуматься, далеко не
блестящее.
    Но это все ерунда. Издержки подгулявшей фантазии. Главное – концерт. А за возможность поиграть, можно
было не то, что душу продать, отдать ее бесплатно. Это хорошо знают те, кто играл рок–н–ролл в маленьких
провинциальных городах. В актовых залах ПТУ на фоне наглядной коммунистической агитации.
    А мы и отдавали. Только цены платили разные.
    Тут уж – как получится. Но об этом не думаешь, когда, кажется, еще несколько концертов, и мир будет лежать у твоих ног.
    Тогда был сильный всплеск, волна. Одновременно в разных местах города возникло множество групп. Я
помню и "Мисс Марпл", когда с ними было еще все в порядке; они играли тогда отличнейший ритм–энд–блюз, и зал стоял на ушах уже после второй вещи; и "Братья Томаса Гранта", где романтичный Валера "Франц"
умудрялся на отечественной, самой тяжелой в мире гитаре "Урал", играть в духе Адреана Белью. Был фестиваль – "Рок–провинция–89", до которого, к сожалению, мы с нашим "синдромом" не дотянули...
    Теперь пора описать себя. Так вот, волосы у меня длинны и растрепаны, никогда я не собирал их никакой
резинкой и они, не всегда ровные, жили своей отдельной дикой жизнью. Руки украшали "фенечки" – самодельные украшения из мелкого бисера. "Фенечками" было принято обмениваться при удачном знакомстве
и иногда, в связи с этим, их количество изменялось от двух–трех до десятка. Вспоминаю одного человека, у
которого обе руки, от запястья до локтевого сгиба, переливались бисером всех расцветок, а узорам на некоторых "фенечках" могли позавидовать многие выпускники художественных учебных заведений.
    Примеров для подражания хватало. Скалились, кривлялись, многозначительно смотрели в непостижимую
даль, демонстрировали татуировки "звезды" с глянцевых постеров и плакатов из молодежных журналов.
    Некто, прозванный за яростную любовь к группе "ACCEPT" – Удо, выбивая каблуками кирзовых сапог
асфальтовую крошку из плаца, наколол на запястьи серп и молот. Вернувшись из армии, хотел вывести плод
милитаристско–патриотического искусства:
    – Чего это я буду, как гопник.
    Но так и не свел, наоборот, один из местных умельцев заклеймил ему плечо фиолетовой тушью. На
татуировке паук рвал свою паутину, а внизу три заветные буквы – HMR.
    Я продолжаю слушать БГ и размышляю о том, что надо бы играть сегодня осторожнее: запасных струн
больше нет. И еще – что собой представляют пресловутые "Дизайнеры".
    Наверняка, музыка у них чище, красивее и лучше. Хотя бы потому, что хуже нас все равно никто не играл. Но тексты! То, что писал Влад, поражало серьезностью, завораживало странными образами, да и сам автор был как иллюстрация к своим стихотворениям.
    Он напоминал Элиса Купера, если бы тот, вдруг оказавшись в Сибири, потерял все деньги и документы.
Острые скулы, резкий взгляд, вызов.
     А я раскрашивал его тексты трех–четырехаккордными "квадратами"...
    Звонок в дверь отвлек. На пороге – Влад. Он сразу:
    – Не надоел еще? Привет.
    – Кто? Проходи, – ответил я.
    – БГ... Чаю бы поставил. Холодно, хоть и апрель.
    – Нет, а чего его ставить, горячий.
    Бытовая суета, перезвон ложек, в центр водружается пепельница – ракушка, привезенная из Евпатории.
Скользнула мысль: "Она не помнит шума моря".
    – Так вот, – сказал Влад. – "Дизайнеры" просят, чтобы мы взяли бас.
    Нашей бас–гитаре – произведению музыкальной промышленности соцлагеря – многие завидовали тогда.
Роскошная белая "Iolana" – "елка", как мы любовно ее называли– досталась в "наследство" от каких–то милиционеров, репетировавших на этой "точке" до нас. От них же нам осталась куча нот с всякими "лавандами", "исчезли солнечные дни" и "только бурка казаку". Устав от рок–н–роллов, мы развлекали себя
попытками грамотно сыграть этот репертуар.
    – И все? – обрадовался я. – Больше ничего тащить не придется?
    Я думал, что необходимо будет брать если уж не весь "аппарат", то бОльшую его часть, где–то искать машину.
    – Можешь взять несколько медиаторов про запас, – благосклонно произнес Влад. – Шура все равно их
забудет.
    Шура, Александр, больное место в группе. Его хроническая болезнь опаздывать и забывать всяческие мелкие, но крайне необходимые предметы, вошла в легенды.
    – Надо программу спланировать, – говорю я.
    – Сыграем как обычно. "Целлофановый берег", "Выставку", закончим "Лайфом". Я тут еще подумал, давай
"Думы" кинчевские сделаем.
    – Ее ж репетировать надо. Аранжировку придумать.
    – Фигня. Вдвоем сыграем. Акустический номер в середине программы.
    Кинчев написал песню "Думы" – красивую балладу, в которой тесно сплелись традиционный "есенинский"
стих и рок–н–ролл. Наверное, таким и должен быть русский рок. Национальный характер облеченный в
западную форму. Когда от блюза сердце щемит...
    – Давай попробуем, – предложил Влад.
    Я принес гитару, подстроил. Влад запел:
                        Думы мои сумерки, думы в пролет окна
                        Душу мою мутную вылакали почти до дна
                        Что ж пейте, гуляйте вороны, нынче ваш день
                        Нынче тело да на все четыре стороны отпускает тень...
    Влад поет, закрыв глаза. Редкие мгновения, наполненные смыслом. Все остальное теряется, расступается,
кажется пустым, мелочью, остаются звуки, в которых ты весь, в которых ты – настоящий. Окрыленный, я
попытался выдать соло.
    – Так и играй, – отреагировал Влад, не скрывая удивления.
    И чтобы не упускать этого состояния, чтобы продлить его еще немного, я предлагаю:
    – Давай запишемся? Всю нашу программу!
    На столе установили "Весну". Я нашел кассету поновее. Мы сели около магнитофона и за двадцать минут
напели и наиграли все написанные к тому моменту песни.
    ...Эти двадцать минут дурно записанных песен – единственная наша запись. Эта кассета – я помню,
продолжил ее записанными со "Взгляда" (они тогда много хорошего показывали) песнями Насти, "Адо",
"Телевизора" – терялась, находилась, опять терялась. Она сейчас лежит на полке, я не слушал ее лет пять, но
берегу. Эта кассета – одна из немногих вещей, которой я действительно дорожу...
    Влад ушел, началась дрожь. Так всегда бывает. Чем меньше времени до начала концерта, тем больше
беспокойства, тем больше не могу найти себе места. Хоть успокоительное принимай. Но волнение будет
длиться до тех пор, пока не выйдешь на сцену, пока колонки не выбросят в темный зал твой первый аккорд.
Затем – все равно. Мир – пропадает, проваливаешься в музыку, и если все удается, ритм, "драйв", тебя качает и
несет, несет к далеким берегам неведомых земель, на которых есть что–то такое, без чего тебе уже и не выжить.
    Я не знаю, что может сравниться с этим.
    Только не понимаю, откуда это берется у нас. Ведь музыку, которую мы играем, в сущности, сложно назвать
музыкой. Голос, ломающийся в крепком срубе из трех ревущих аккордов, раскатистых "риффов" бас–гитары и
ударов беспокойного сердца – тактового барабана.
    Концерт будет в СибНИИЦке. Мы едем в троллейбусе, "Iolana" в чехле. На нас оглядываются. Молодежь на
задней площадке смеется без устали. Александр кивает в их сторону и многозначительно произносит:
    – Обратно будем ехать тоже вместе с публикой.
    – Ну и что? – отзывается Роман.
    – Лишь бы морду за музыку не набили.
    Улыбаемся. С нами еще четверо – группа поддержки. Судя по всему, именно им мы и будем играть. Так как
остальной народ – подруги и подруги подруг "Дизайнеров". Я заранее злюсь, предчувствуя полный неконтакт с
залом. Мое враждебное отношение к аудитории разделяет Влад:
    – Я им сегодня устрою шоу.
    Однажды мы играли на "Студенческой весне" и там тоже "устроили". Влад между песнями рассказывал
анекдоты, ругался со звукооператором, носился по сцене, падал на колени, забывал слова и сочинял на ходу
новые. Атмосфера безумства и ярости кружила над нами. Это выглядело большим кошмаром еще и потому, что
перед нами выступали две девочки с синтезаторами, пели красивые песни про "студент свою студентку ждет с
цветами на углу". Преподаватели умилялись.
    А потом вышли мы и запахло скандалом. Часть зрителей сорвалась с мест и тряслась перед сценой.
Преподаватели в спешке меняли цвет лица. Наши "коллеги", разместившиеся сбоку от сцены, показывали
оттопыренные большие пальцы.
    В тот вечер с нами играл Сергей Непочатов. Случайно встретили по дороге, предложили отправиться с
нами. Он, не раздумывая, согласился. Без репетиций, единственное, что я мог сделать, так это называть
тональность перед каждой песней. Сергей переиграл в тот вечер всех. Вставляя в наши "квадраты" цитаты из
Блэкмора и Хендрикса. Его гитара была вторым голосом, обнаженными нервами в изломанном блюзовом
теле...
    Знакомство с "папиком". Мышиный костюм, неброские усики, много энергичных, но лишних движений.
   – Мне рассказывали о вас. Гитару привезли. Вот молодцы, – говорил он, провожая нас в помещение за
сценой.
    Затем он переключился на своих подопечных:
     – Мальчики, мальчики, вы сегодня должны сыграть очень хорошо.
    Мальчики согласно кивали головами. Их лидер, напоминавший Кузьмина пугачевского периода, с
окрашенной челкой, в узких черных джинсах, демонстративно сидел в углу и наигрывал "Турецкий марш".
Ненавязчиво демонстрировал технику. Влад, с ухмылочкой:
    – А это наш маленький Зинчук.
    Тут опять послышался голос "папика":
    – Сначала немного прорепетируем, отстроим звук. Вы, – обращаясь к нам, – будете выступать первыми.
    Конечно, идиотские игры в "первых–последних", куда без них. Какая разница? Стало быть, "Дизайнеры" –
вроде звезд, а мы – "разогрев". Все равно сегодня нам не светит.
    Роман уже на сцене. Договаривается с барабанщиком "Дизайнеров" не ломать палочки и не рвать пластик
рабочего барабана. Александр подключает бас. Приглушенно доносятся ноты его партии. Роман набирает ритм.
Четыре четверти, с короткими брейками в конце каждого такта. Я беру гитару. Ремень оказывается слишком
длинным для меня. Немного подтягиваю. Включаю ногой фузз. Пробую звук. Тембр не мой, но кручу ручки, и,
выждав нужный такт, выдаю один из фирменных своих звуков: взяв ноту, держу ее долго, пальцем на грифе
смещая струну вертикально. Влад оглашает зал криком в микрофон:
    – Стоп! Давай "Выставку"!
    Выключаю фузз, играю пару квадратов один, затем, одновременно с глиссандо Александра, вступают
барабаны.
    И начинался текст:
                    Среди ветров мой сон хранит,
                    Один в иглу собравший сквозняк,
                    и хлещет по глазам собрание полотен
                    Здесь "святая святых", но грязью лечат раны
                    И Босхом оторочен рерихнувшийся народ...*
    "Папик", сидя за пультом, выстраивает звук. Выслушав нашу шумовую атаку, произнес:
    – Так, у вас главное – текст, я правильно понял?
    – Правильно, – ответил Влад. – Только микрофон погромче, и "ревер" в конце каждого куплета на максимум
устанавливать надо.
    – Бас фонит, – сказал Александр.
    Роман сверху:
    – А я вообще никого не слышу.
    – Гитару в мониторы громче, – подключаюсь и я со своими замечаниями.
    – Давай еще сыграем, – предложил Влад.
    И мы играем "Лайф":
                    Рассвет набухнет почкой,
                    Искусственной березы
                    И расцветет листочком,
                    Неся росу как слезы...
    Влад первые куплеты поет без музыки. В его манере петь, двигаться по сцене, есть что–то от шамана.
Предельная искренность, балансирование на грани между разумом и бредом. Поиск дверей за пределы. И
неважно: один человек перед тобой или полный зал.
    А иначе и начинать не стоит.
    Затем исподволь подключаемся мы. И к финалу, к коде, когда я вступал с соло, зал стоял "на ушах". Мы даже
успели к этому привыкнуть.
    После нас репетировал "Дизайнер". Как и ожидалось, их музыка оказалась аккуратной и причесанной. Но
скучной. Так всегда и бывает: чем грамотнее сыграно, тем неинтереснее. Более того, в одной из песен я
услышал стихи, прочитанные когда–то в журнале "Парус".
    Я не удержался и заметил вокалисту:
    – Зачем с "Паруса" тексты содрал? Свои стихи не получаются?
    Лидер взглянул на меня недобро и отошел к своим.
    Заглянул "папик" и сказал:
   – Через десять минут начинаем. Готовьтесь.
    Влад надел шинель и растрепал шевелюру. Я еще раз поразился сходству его с Элисом Купером. Не хватало
только грима и живого удава. Роман явил футболку в черно–белых разводах. Я переобулся в кроссовки.
Александр выпустил рубашку и в таком виде напомнил нэпмана 20–х годов.
    А "папик" уже в зале:
    – А сейчас – "Маниакально–депрессивный синдром"
    Вялые хлопки, одинокое улюлюканье. Неплохо для группы, которая будет играть на чужую публику.
Влад здоровается с залом, мы подключаемся. Роман на своем возвышении пробегает по барабанам.
    – Первая вещь – "Целлофановый берег".
    Александр начинает, первые такты звучит один бас, а затем все разом:
                    Целлофановый берег примет нас всех,
                    Целлофановый берег примет нас всех,
                    Неумытых да неухоженных,
                    Да лишь бы выжить всем...
    Сыграли первую песню – аплодисменты "группы поддержки". "Зал не наш", – говорит мне Александр. Я
злюсь и думаю – как бы не слажать. Влад объявляет новый номер. "Выставка".
    Здесь я, по какому–то странному наитию, включаю фузз, хотя мы никогда так не репетировали. Звучание
песни изменилось абсолютно. Из, в общем–то стандартной песни, получился звериный рев. Влад носится по
сцене во время моих проигрышей. У нас был придуман номер. Я падал на спину с гитарой, а Влад водил
микрофонной стойкой по струнам. Я хотел, играя, присмотреть себе место, чтоб не оборвать провода, присел
на корточки. Затем стал приподниматься, только и успел заметить, как над моей головой пролетели ноги Влада. Поднимись я секундой раньше – концерт можно было прекращать. Каблук ботинка запросто мог встретить мой
висок.
    – Ты что с "Выставкой" сделал? – кричит Влад.
    – А что?
    – Так даже лучше получилось.
    Однако реакции – ноль. Даже наоборот. Мы не нравимся. И я чувствую, как враждебность волнами идет к
нам.
    – Они пришли на "Дизайнер", они пришли на "Дизайнер", – нервничает Александр.
    –– "Дизайнеров" хотим, –– вопила толпа из зала.
    Но мы тоже не подарки. Уйдем, сдавшись? Вряд ли. Влад готов перекричать их всех, а я готов своим соло
заткнуть глотку любому щенку в зале.
    – Эй ты, крыса, – кто–то крикнул Владу.
    – Крыса? – немедленная реакция Влада. – Крыса – это милое умное животное, а вот ты, братец, похоже,
козел.
    – Играй что–нибудь, – пугается Александр.
    И я начинаю играть "Крысу", была песня и с таким названием, лишь бы хоть как–то прекратить возможный
скандал.
    И Влад юродствует на сцене. Александр, тоже злясь, берет на басу ноты невообразимой грязи и мощи. Роман
ломает на хрен свою пару палочек и берет запасную, принадлежащую "Дизайнерам".
    Наши знакомые стараются поддержать нас. Но что четверо против чужой толпы? Но когда, наконец–то,
наступает черед моего соло, и я еще на что–то надеюсь, "папик" за пультом уводит громкость гитары до нуля. И
смотрит растерянно: "что–то не работает". Влад, видя мою недееспособность (бесполезная гитара тяжелит шею,
и я ничего не могу сделать), переходит на вокализ. И тут становится страшно. Представьте себе: четкий ритм
ударных, ревущий от перегрузки бас, и голос, рвущийся наружу, на волю, прочь от индустриального грохота.
Ладно, думаю, "папик", поговорим еще. Попроси, сука, "Иолану".
    К финалу песни звук обнаруживается, и кода звучит странным апофеозом боли и нервов.
    – Следующая песня посвящается всем, – устало говорит залу Влад. – И тем, кто жив, и тем, кто мертв, и тем,
кто только что обзывал меня крысой, и тем, кто унесет нас отсюда на руках, потому что... потому что есть вещи,
которые объединяют всех... Было бы здорово вам это понять...
    И я начинаю наигрывать "Думы".
    Следовало бы отключить фузз, но я просто не обращаю на это внимание. Плевать я хотел на чистоту звука.
Скрежещущие звуки полосуют пространство из колонок. Влад поет первый куплет. Александр ловит гармонию
и исподволь подыгрывает. Роман пытается украсить конструкцию попеременными ударами в "бочку" и
рабочий. Поднимаются, раскачиваясь из стороны в сторону, наши. Их поддерживают остальные. В том числе и
тот, кто кричал "крыса".
    Так вам, злорадствую, и строю по кругу свои до–мажоры, си–миноры.
    – Соло, – кричит Влад.
    Терять нечего. И пальцы по грифу понеслись как сумасшедшие. Я словно бы сорвался с невидимой цепи. В
звуках вымещая все, что накопилось..
    Больше я так никогда не играл. И больше так сыграть не смогу никогда.
    Мы уходили со сцены, чувствуя себя победителями.
    В бою, который не стоит таких нервов. В бою, который вообще ничего не стоит.
    – Мы их взяли, – повторял Ромка. – Мы их взяли.
    Влад сбросил тяжелую шинель и спросил:
    – Ты палочки все поломал?
    – Нет, – ответил Ромка.
    – А жаль, – сказал Влад. – Еще и струны им порвать надо было.
    – А "папика", гада, кастрировать надо, – меня знобило и хотелось чаю.
    – Ребята, ребята, – "папик" с извиняющимся видом приблизился к нам. – Я там не специально, я ручки на
"пульте" перепутал...
   – Как же ты их перепутал, – психую я. – Ты же сам нам звук отстраивал.
    – Это просто вредительство какое–то, – сказал Александр. – Серега, давай "Иолану" заберем, и уедем на фиг
отсюда. Пусть делает что хочет.
    – Тем более, что мы–то свое отыграли, – добавил Роман.
    – Ребята, вы что? А "Дизайнер"? – "папик" впал в отчаянье.
    – Да пошел ты в жопу со своим "Дизайнером". Серега, Шура, не могу я этого, – Влад кивнул в сторону
"папика", – видеть. Увидимся. Пока.
    И он уехал со своими знакомыми.
    – Я вам, я вам, – горячо уговаривал нас "папик", – хотите, я вам концерт устрою. Без "Дизайнеров". В ДК
"Лесохимик".
    – Не надо ничего, играйте, – ответил я. – Чаю лучше найди. Холодно.
    – Вы, может, пройдете, послушаете моих мальчиков, – чувствуя примирение, предложил "папик".
    – Мальчиков пусть девочки слушают, мы тут посидим, – сказал Александр, приводя себя в порядок.
    "Дизайнер" играл свою красивую музыку. Девочки визжали, скандировали: "Ди–зай–нер, ди–зай–нер".
    И не было ничего у нас в тот вечер, кроме усталости. Опустошение и предчувствие финала. Сидели молча.
Любые сказанные тогда слова были бы ложью. И вдруг я понял: это был последний концерт. Музыки больше не будет. По крайней мере, для меня. Для Романа – рок–н–ролл был просто необычной игрой. Александр не верил
в себя, как музыканта. Я же – просто нормален для такой жизни. Быть слушателем все же легче. И где–то на
горизонте у меня высился институт, а там совсем другие игры. Там совсем другая жизнь. Не проще и не легче.
Да и какая, в сущности, разница.
    Криками в микрофон под музыку мир не изменить.
    Так что – стоит ли печалиться?
    Но времена, они меняются. Фраза Боба Дилана, ставшая афоризмом. Никто с тех пор музыкой не занимался.
Подверженный всем ветрам моды одновременно, Роман сейчас в Москве, работает администратором на
телевидении, а в свободное время посещает рэйверские тусовки в ночных клубах. Ездил автостопом в Венгрию. Александра, пока учился в техникуме, угораздило победить в конкурсе самодеятельной песни. Причем играл он
"Гражданскую оборону" и "Воскресенье". Неплохой репертуар на фоне "палаток, костров, как здорово что все мы здесь сегодня собрались". Одно время жил в Перми, где посчастливилось сходить на "ДДТ". Воспоминаний об
этом хватит на всю жизнь. Видели бы вы его глаза, когда он рассказывает об этом. Я, пребывая в студенчестве, затевал несколько попыток играть хоть какую–нибудь музыку. Итог – был дуэт под названием "Пятый угол".
Сыграли несколько квартирников. Записали один из них. Кассета, естественно, утеряна. Оригинал увез в
Абакан один любитель нашего кухонного панк–рока.
    Влад уехал в Иркутск. Работал с культовой, а посему малоизвестной в широких кругах, и бешено популярной
среди своих, группой "Горбатая сестра". А потом он погиб. Веревочная петля в пустой квартире. Дверь
взломали соседи во главе с участковым, почувствовав что–то не ладное...
    А вы говорите, игры...
    Рок–н–ролл многим испортил жизнь. Всем в разной степени. Но это все неважно. Особенно, когда ты знаешь, что такое выходить на сцену с "Диамантом" на перевес, и через несколько секунд начнется музыка. Твоя музыка.
    Но жалеть – не о чем. Тем более, что это – неистребимо. Ведь рок–н–ролл – это не музыка. Это такое
особенное дыхание. Пьянящий воздух свободы. Профессия оставаться собой. И абсолютное неумение
лицемерить.
    Дорога на сверкающие вершины успеха и достатка останется без отпечатков наших ног.
    Тут уж без нас, ребята, о'кей?
    А музыка, она все–таки не кончается. Я по–прежнему продолжаю слушать наших "стариков" – БГ, Шевчука,
"ЧАЙФ", Наумова, и такое чувство, будто растешь вместе с ними. Тем более, что людей которым ты веришь
почти не осталось.
    Только здорово не хватает Майка Науменко.
    И хотелось бы думать, что они все равно рядом с тобой. Хотя бы на темно–коричневых пленках заигранных
кассет. На блестящих поверхностях лазерных дисков.
    Новые люди – "Tequillajazz", "Сплин", их музыка другая, но не меняется смысл. Моя любимая музыка жива, и
ничего с ней не случится.
     Хотя бы до тех пор, пока будем жить мы, пьющие свободу нервных аккордов, презревшие служебные
лестницы и ценящие людей не по толщине кошелька.

   Это так.

    А стало быть, Александр, разливай, что осталось, и давай за всех наших.

    На свете нет ничего, чтобы могло свалить нас с ног.

    "...вот едут партизаны подпольной Луны, мое место – здесь..."
____________________________
* Тексты песен принадлежат перу Вадима Коврыги.