Александр Дашевский

Я отвозил в Гагарин старого школьного приятеля. Мой брат Андрей, снова помирившийся со мной неуемный молодой человек, вдруг отряхнулся от депрессии и захотел прокатиться с нами. Школьный приятель развлекал нас анекдотами и хвалил мою машину, Андрей стрелял у него сигареты и менял кассеты в магнитоле. Было здорово, мне даже нравились анекдоты моего приятеля, да и музыкальные пристрастия Андрея, похоже, изменились к лучшему. Могло быть гораздо хуже.

На обратном пути я свернул с шоссе и поехал в Рябушинскую. Андрей был так занят собой, что ничего не заметил. Между Рябушинской и Гагариным есть давным-давно приглянувшееся мне озеро, в последний раз мы плыли по нему три года назад, пораженные и обрадованные его искренней красотой. Теперь ни я, ни Андрей, не помнили дороги, так что в деревне нам пришлось воспользоваться услугами пьяного бездельника, который за бесценок согласился быть нашим проводником.

Трагическая серая бестравность, свалочность и помойность, очевидная здесь летом, уступила место осенней позолоте. Только нет в опавших листьях золота. Нет. Как ни ищи.

За деревней дорога прекратилась. Я надел сапоги и мы вылезли из теплой машины.

- Так в чем же нет смысла жизни? - не отставал от меня Андрей, снова увлекшийся оккультизмом.

Тяга моего брата ко всему необъятному заставляла его не думать о настоящем и частенько гадила на судьбу Андрея. В школе он едва не женился, в институте брезговал военной кафедрой, после института едва не угодил в армию, несколько раз пытался заложить квартиру. Впрочем, без толку теперь вспоминать об этом.

Андрей тянул меня за рукав, ожидая ответа. Я дал Андрею гамбургер, и он заткнулся. Предпочитаю идти в тишине, так легче. По фальшивым золотым листьям. Осенью тяжелее. Подумать только - я ненавижу половину времен года. Да и бестравие это летом на дорогах и помоечность, когда нет снега. Но все равно - это лучше, чем любая осень.

- Ноги ровнее ставьте! - завопил наш проводник, вспомнив о болоте.

Белая мерзлая дорога к озеру по тихой от холода земле. Бескрайние мерзлые поля на другой стороне озера. Зимой лес разбухает, становясь больше, огромнее. Невыносимее. Неприступной крепостью торчит жилье на далекой горке.

Чавкают листья под ногами. Андрей скучает, лишенный города, злится на меня, проводник скучает, давно лишенный водки, и тоже злится на меня, как на главного.

- А звезды здесь падают? - спросил Андрей, кивая на темневшее небо.

Я машинально кивнул головой.

- Обязательно. Как же без этого - это же родина, - сказал проводник. - Желания можно загадывать. На озере звезд полно. Как рыбы.

- Нет там никакой рыбы, на этом озере, - вмешался я.

- Ну и что? - обиделся проводник, - все равно там звезд хватает, если ночью придти. Какие хочешь звезды.

- Но ведь не падают? - спросил Андрей.

Проводник обиделся и замолчал.

На озеро мы пришли минут через двадцать. Вода, и так цвета чая, казалась совсем черной от темноты. Лесистый низкий берег пропал во мраке, зато высокий обрыв до самой воды отчетливо сиял под звездами и луной.

Я сел на песок. Деревья были далеко, и здесь не было этих гадких желтых листьев. Уже ни на что не способных, кроме тления.

Андрей учил проводника кричать по-волчьи. Я научил обоих показывать волка, ловко двигая пальцами перед зажженной зажигалкой.

- Как ты думаешь, есть ли смысл у всего этого? - отчего-то азартно спросил Андрей, глядя в озеро.

- Ты у меня спрашиваешь? - поинтересовался я.

Андрей вздохнул. Проводник чиркал спичками, складывая костер и крича как волчица. Хотелось налить воды ему за шиворот.

Андрей задрал голову, разыскивая падающие звезды. Я видел, что он загадывает желание, что-то шепча про себя. Как ребенок. Шевельнулся проводник и зевнул. Сначала робко, а потом во весь голос, пробуя на вкус эхо.

Тогда меня удивляло, что в таком огромном озере совсем нет рыбы, что Андрей задавал нелепые вопросы. Водка хорошо помогает от вопросов, если пить ее залпом. Проводник громко икнул и повалился набок.

- Почему он не загадал желание? - спросил Андрей.

- Откуда ты знаешь, может, и загадал?

- Ничего, что он на земле валяется?

- Пока да. У него тут тулуп толстый, - ответил я и на всякий случай пощупал пульс нашего проводника.

- Ну?

- Ну, и что нам с ним делать? - спросил Андрей.

- Отвезти туда, где взяли.

- А большее?

- Что ты имеешь в виду?

- Ну, чтобы он был счастлив, - мечтательно сказал Андрей.

- Усынови, вымой, найди ему жену и отведи на хоккей.

Андрей отвернулся и завыл по-волчьи. Остановившаяся было судьба проводника выругалась на нас и пошла дальше. Я умылся холодной водой из озера.

- Зачем мы сюда приехали? - спросил Андрей, перестав выть.

- Что ты все время воешь? - разозлился я. - У тебя, что, жизнь тяжелая, что ли? Ладно бы он выл.

Андрей расстроился. Но от вины он становился только настойчивее.

- Зачем ты привез меня на это озеро?

- Повидаться с ним, пока не сгинуло все это под дождем и снегом. Посмотри на красоту - тебе это полезно после депрессии.

- Оно холодное и нет от него никакого толку. Зря я опять с тобой связался.

Я пожал плечами. Андрей раскрыл кошелек и вытащил фотографию невесты. Со стороны он был похож на тоскующего по дому новобранца в редкие минуты покоя. Я заглянул через его плечо. Миловидная цветная избранница старательно улыбалась. Невооруженным глазом видно, что она... Впрочем, я пока боялся говорить Андрею об этом.

Мой кошелек остался в машине. Там лежали 150 долларов и фотография второй жены. Мы с ней сидели на берегу озера три года назад и говорили о том, что хорошо бы купить машину. Прижавшись друг к другу, мы долго шли пешком, а потом еще дольше ехали в электричке до Москвы. Тогда нас грело жаркое лето, тесный вагон раскачивался подобно люльке.

Впрочем, то, к чему мы с ней пришли, и сейчас неплохо. Весьма неплохо. Да еще по сравнению с этой гигантской помоечностью вокруг, время от времени засыпаемой снегом и золотыми листьями... Я доволен.

Тетя просыпается на полчаса позже меня. В 6-30 на нашу Соловьиную улицу приезжают фургоны с коровами. Коровам нравиться кататься по Москве, за это они позволяют доить себя всем желающим. Иногда, летом, я выбегаю на улицу и угощаю их сахаром. Когда я был маленьким, я кормил их каждый день, теперь мне лень.

Тетя боится доить коров, поэтому молоко приносит мой дядя, который ничего не боится. Дядя доит коров и заодно дышит свежим воздухом. Тетка знает, что хотя я и маленький, но все равно ужасно не люблю, когда опаздывают. Ровно в семь часов она входит в мою комнату и ставит на стол стакан парного молока. Я достаю свои золотые часы, ставлю их на семь часов, говорю тетке:

- Доброе утро.

- Доброе утро, - отвечает тетка. - Как спалось?

- Замечательно, тетя, - всегда отвечаю я.

Тут тетка уходит, а я завожу часы. Всем нравятся мои часы. Говорят, что они мне достались от дедушки. Тетка говорит, что я баснословно богат, и ждет не дождется 1963 года, когда мне исполнится 19 лет, и все это баснословное богатство станет моим. У меня даже есть свой замок. Но он далеко - в Австралии. Больше всего на свете я хочу его увидеть. Но тетка говорит, что я должен ждать, что не надо расстраиваться, потому что я и так живу в раю. Но я же вижу, что она ждет не дождется, когда я буду богатым. Ей интересно, что я стану делать.

В 7-10 я должен гулять с тиграми. Если я этого не сделаю, то у них целый день будет плохое настроение. Обычно я беру четырех райских птиц, сажаю их на спины четырем тиграм, пятая птица садится мне на плечо, и мы идем гулять.

Тигриные лапы неслышно скользят по булыжникам Соловьиного проезда. Райские птицы распускают хвосты по своим праздникам (два праздника в год - в году райских птиц два человеческих дня), рассвет гладит перья, тигры, зажмурив глаза, идут навстречу солнцу. В 8-15 мы стоим на Каменном мосту и смотрим на радугу. Райские птицы летят навстречу радуге, если им хочется. Но всегда возвращаются ко мне.

Тигры кладут лапы на барьер и вытягивают шеи. В половине девятого к нам подъезжает дядя на своей серебристой "Победе". Когда у дяди есть время, мы с ним катаемся на тиграх. Дядя мечтает научить райских птиц водить машину, но, честно говоря, я не верю, что из этого что-нибудь получится. Лучше бы он меня научил. Но дядя говорит, что я маленький, и мне рано садиться за руль.

Дядя сажает тигров на заднее сиденье, а райских птиц усаживает на руль, коробку передач и педали. Машина трогается и едет домой.

В 8-45 тетя кормит зверей завтраком.

А я должен идти в школу.

В школу я хожу редко, чаще убегаю на Краснохолмский мост, где меня ждет Светик. Когда мы вырастем, она будет моей женой.

Потом я завяжу ей глаза, поцелую и отвезу в Австралию - в свой замок. Папа у Светика - летчик. Он мне поможет.

Мы гуляем по Москве, ходим в "Колизей" и "Прагу". Нам нравятся цветные фильмы, черно-белые мы не смотрим. Мы познакомились на море. Я строил дворец из песка, Светик проходила мимо, остановилась и об ругала. А я ничего не сказал, и начал строить следующий. Светик стала мне помогать. Первый дворец и вправду был не очень. Второй тоже. Я это сейчас понимаю.

Когда мы построили дворец, я показал Светику моего дядю - на его плече сидела райская птица. Дядя спал в шезлонге и храпел. Птица клюнула дядю в голову и протянула крыло к Светику. Дядя поверил райской птице, поднялся с шезлонга и подошел к Светику. Она с ним поздоровалась на трех языках. Дядя ничего не понял, но был польщен. Появился папа Светика и подарил тетке огромный букет желтых роз. Тетка сурово посмотрела на дядю и поцеловала летчика в щеку.

Вечером мы отмечали знакомство в ресторане "Элегия". На каждом столике горели узкие длинные свечи, все посетители-мужчины были в белом. Многие из них просто хотели есть и ужинали.

Я и Светик признавали только мороженое. Было так жарко, что взрослые не могли нас упрекнуть. Дядя курил свою янтарную трубку, старательно пуская дым, Светик считала кольца. Теперь, когда Светик приходит к нам в гости, дядя всегда вытаскивает свою трубку. Официант сидел на стуле, как боксер обмахиваясь полотенцем. Летчик ел рыбу, пойманную для него, а тетка ловко грызла грецкие орехи. На вся кий случай заказали молоко, но его никто не пил.

- А вы знаете, почему я не пью молоко? - спросил летчик и заговорщически посмотрел на тетю. Тетя красиво улыбнулась и раскрыла рот, приготовившись слушать. Даже орехи отложила в сторону. Светик подняла руку, но промолчала, хотя знала ответ.

- Так вот. Когда я был здесь в прошлом году, одна гадалка, сестра той гадалки, которую вы каждый день видите на пляже, подошла ко мне и сказала, что если я хоть раз в жизни разобью кружку с молоком, то обязательно разобьюсь.

- Поэтому папа всегда пьет молоко из железной чашки, - сказала Светик. - В нашем доме они на каждом углу, так что не удивляйтесь, когда придете к нам в гости.

- И вы поверили какой-то гадалке? - удивилась тетя.

- Разумеется, - ответил летчик. - Я всегда знаю, когда люди говорят правду, а когда жульничают. Вот такой у меня талант, если хотите. Хотите проверим?

- Нет, что вы, - дядя замахал руками и вытащил свою записную книжку: - Можно узнать ваш адрес?

Летчик протянул ему белоснежную визитную карточку. Потом дал мне такую же.

- А если вы разобьете не чашку с молоком, а что-нибудь другое? спросил я.

- Это не страшно. Я проверял, - ответил летчик и подбросил в воз дух пустую кофейную чашку. Чашка честно разбилась. Мы аплодировали. А официант перестал обмахиваться полотенцем и включил чашку в счет.

Потом дядя снял с плеча райскую птицу, поставил на белоснежную скатерть и попросил ее спеть. Она пела сорок минут, почти как у нас дома. У тети на глазах появились слезы. Такие слезы она называла слезами восторга. В зале были еще две райские птицы - одна сидела на плече у красивой известной женщины в блестящем черном платье (месяц назад, в Москве, ее наградили каким-то орденом), вторая спала в кресле. Вряд ли эти птицы пели лучше нашей. Поэтому они молчали.

- Так где вы встретили эту гадалку? - спросил дядя, почему-то виновато.

Летчик объяснил. Дядя выдержал иронический теткин взгляд, и рано утром отправился искать гадалку. Вернулся он днем, пьяный. Я не стал ничего спрашивать. Возможно, ему попалась не та гадалка. После обеда дядя пришел на пляж. Научил Светика плавать, о чем-то говорил с ее отцом.

С этого дня мы со Светиком виделись каждый день. Ее папа отвез нас домой на самолете. Когда она болела, я стоял под ее окнами, ждал, что она выглянет в окно, заметит меня и обрадуется. Я привык ее видеть. Как небо. Как радугу. Как наших тигров и райских птиц.

Однажды дядя приехал с работы, подозвал меня к себе, поднял с пола свою любимую райскую птицу, посадил ее на мое плечо и сказал: Подари ей.

Дядя помнил, что у Светика день рождения.

- Не забудь про цветы, - крикнула тетя из своей комнаты.

- Ты мне обещала, что я поеду на тигре, - напомнил я.

Пока тетка кормила тигра, а я искал самую чистую рубашку, дядя что-то писал в своем дневнике. На мой день рождения он разрешил мне его читать. Это был королевский подарок принцу, страшный и безжалостный. Наверное, самое ужасное было то, что я почти все понимал в этом дневнике.

Меня поразила выносливость взрослых. Неужели можно жить, имея в прошлом, и, возможно, в будущем, диковинную череду разнообразных неприятностей? Включая смерть. А известие о том, что смерть могут вызвать такие безобидные существа, как наши тигры, показалось просто смешным. Я уже знал, что все может исчезнуть, если разбить чашку с молоком, но чтобы тигры...

- Неужели тигр может съесть человека? - спросил я дядю.

- Да, мальчик, - ответил дядя, - и человек может убить тигра.

- Ты врешь!

Я побежал к тиграм.

Я проплакал целую ночь. Утром меня разбудил дядя. Он ничего не сказал, посадил меня к себе на плечо, как райскую птицу, подошел к окну, и мы вместе стали смотреть на радугу. Из-за меня дядя не пошел на работу. Дядя повел меня к себе в кабинет и стал показывать фотографии своих родственников. Они любили фотографироваться. Когда была изобретена фотография, мои родственники первыми побежали фотографироваться.

- И где они теперь? - спросил я.

- Кто-то умер, кто-то в Москве. Если хочешь, я возьму тебя - мы сходим к ним в гости, посмотришь, как они живут. А вот это твой прадедушка. Он был так ленив и мнителен, и так боялся умереть, что даже не оставил завещания. Поэтому его замок твой. А вот этого мальчика в фуражке я встретил в метро на прошлый неделе. Сейчас он старик. Курит пустую трубку, похожую на мою. Выбивает ее обо все дверные косяки - он сумасшедший. Под Москвой держит настоящую ветряную мельницу. Мелет на ней зерно, когда есть ветер. Ты знаешь, что такое мука?

Я видел добрые глаза дяди под стеклами золотых очков, он совсем не хотел меня огорчать.

- Что такое умер? - спросил я.

- Умер. Пропал. Это значит, что его нет больше с нами, - виновато сказал дядя.

- А где же он? - удивился я.

- Не знаю, - ответил дядя.

- Должен же он куда-то деться. Ведь когда что-то пропадает, то всегда находится на том же месте, где исчезло.

- Я не думал об этом, - сказал дядя.

- Неужели тебе неинтересно, куда ты денешься?

- Раньше я думал, а потом перестал. Честно говоря, мне страшно думать об этом, - признался дядя.

- Тогда не думай, - сказал я.

Дядя пообещал, что больше не будет, и почему-то снова разложил перед собой фотографии. А я пошел на улицу, потому что без пятнадцати четыре мы со Светиком встречались на Пушкинской. Вот так я впер вые в жизни опоздал на свидание.

Мне страшно жить среди моих добрых тигров и моих умных райских птиц, зная, что это кончится. Я переживу тигров, райские птицы - меня, "Победу" отвезут в музей, ветряная мельница протянет еще лет двести, пока не рассыпется под стеклянным колпаком, этот летчик напьется кислого молока из глиняной кружки, хряпнет ее об стену, а с похмелья в последний раз побежит к своему са..."

"А мне не страшно сидеть со Светиком в "Иллюзионе" и смотреть цветной фильм, зная, что он кончится", - хотел было написать я в дядюшкином дневнике, но передумал. Ведь дневник не про меня, а про него.

- Можно ехать! - крикнула тетка.

Я застегивал противные пуговицы на белой рубашке. Тигр домчал меня до ее дома. Потом мы со Светиком сидели за круглым столом напротив друг друга и пили слегка забродивший яблочный сок, слушали, как дядина райская птица поет джаз, сидя на загорелом Светкином плече. Она научила Светика хрипеть, почти как Луи Армстронг. Надувать щеки она так и не научилась. Потому что когда надуваешь щеки - нельзя смеяться. Светик похожа на свою маму. Ее фотография висит на стене. Она такая же красивая и веселая, как мама.

Потом Светик сняла птицу с плеча, и мы стали танцевать - папин приемник мог поймать что угодно. Не зря меня учили в школе танцевать вальс четыре месяца назад - пригодилось.

Потом пришли ее подружки, и нам со Светиком пришлось их слушать. Нам было уже не так хорошо, как раньше. Подружки трещали языками как дядина канарейка, которая была у него в детстве. Наконец, пришел папа Светика и принес всем Бразильское мороженое. Никто еще такого не пробовал, даже Светик.

Я долго бродил по Краснохолмской школе - искал Светика. В школе было не протолкнуться - погода начала портиться. Я удивился. Серое небо в Москве - редкость. Никто из моих друзей не знал, где Светик, я побежал к ее дому.

На лестнице стоял гроб. Это был их гроб. Светик сидела в своей комнате. По квартире бегали незнакомые люди, с непривычки ударялись головами о хрустальные шары. Выла от скуки собака, запертая в бабушкиной комнате, чтобы не мешалась под ногами. Я сел рядом со Светиком и обнял ее, чтобы она не дрожала. Я впервые понял, что она маленькая. Я молча сидел около нее и прислушивался к разговорам взрослых. Они говорили, что он разбился в Бразилии, утром, выполняя показа тельные полеты на неприспособленном для этого самолете перед носом какого-то еще непроспавшегося после ночной пьянки растерянного миллионера.

"Зачем ему дали молоко!", - хотел я крикнуть, но тех людей здесь не было, а эти подняли гроб и повезли его на кладбище, прихватив нас с собой. Я успел взять райскую птицу.

На обратном пути мы встретили дядю. Он договорился с толпой и посадил нас в свою машину.

- Ты будешь жить у нас, - сказал он Светику, - пока не вернется мама.

Я молчал. Светик молчала. Дядя чувствовал себя виноватым перед девочкой, как будто он отвечает за смерть в нашем городе, как будто можно что-нибудь придумать. Дядя что-то знал, потому что был взрослый. Вокруг дяди крутились райские птицы, смешно заводили машину, смешно сидели на руле, жали на гудок, наматывали себе на шею цепочку от ключа, стараясь развеселить Светика. Наконец, она улыбнулась.

- Ведь он будет приходить ко мне, правда?

- Конечно, - хором ответили мы с дядей.

Когда мы со Светиком подходим к окну и из окна моей комнаты смотрим на радугу, она всегда берет с собой бинокль своего отца. В него она видит самолет, быстро летящий перед радугой. Иногда отец открывает колпак и машет Светику рукой. Иногда к нам подходит ее мать. Она видит мужа без всякого бинокля.

Все равно я подарю ей самую лучшую подзорную трубу, когда мне, наконец, исполнится девятнадцать. А пока тетка все еще приходит ко мне по утрам и ровно в 7-00 приносит теплое парное молоко, которое надаивает мой умный бесстрашный дядя.

Бомж жрал мороженое, давно забыв про себя и пустую шапку без денег: в нем не было ничего, кроме голода и желания жрать это мороженое. Бомж глотал мороженое, подавшись далеко вперед, наклонившись почти до пола, распластав обертку двумя руками. Он чавкал, рыгал, шептал что-то, чмокал; мороженое кончалось. Бомж так противно ел мороженое, что от него невозможно было оторваться, я стал читать. Мороженое выпало из его рук и упало на пол. Бомж застыл, смяв в руках обертку. Ему стало холодно, он дрожал. Я ехал в гости, вместе с потной толпой молчаливо переносил тесноту и вонь. В сумке я вез две пачки мороженого. Мороженое изрядно подтаяло; я держал его над головой, крепко схватившись за поручень. Наконец, душный вагон открыл двери, и я смог выйти.

Под эскалатором сидел невероятно длинный бомж. Профессорская бородка, белая рубашка под пальто никак не вязались с грязным углом, с поджатыми ногами, рваными газетами и чахлой музыкой, пыльной и грустной. Трудно поверить, что на детском рояльчике можно так здорово играть. Поэтому ему часто подавали, хотя народу было немного. Можно сказать, что он оставлял хорошее впечатление. Был еще и третий, скверный нищий.

Он карабкался по лестнице, еле успевая за мужчиной в зеленом костюме, с цветами и женщиной. Мужчина торопился, нищий подло плевал ему в спину, тяжело поднимаясь по ступенькам. Нищий едва дышал. Ему было совсем плохо. На улице он отстал, сел на ступеньки и стал слушать, как в метро играет музыка.

Мороженое все-таки растаяло и собралось таять дальше, от него пора было избавляться. Я отдал нищему свое мороженое и купил новое, такое холодное, что от него несло могильным холодом. Музыка в метро кончилась, стало слышно, как лаются нищий с мороженым и нищий музыкант. Скоро ругань прекратилась, но им было уже не до музыки. Они серьезно поссорились. Вернее, очень серьезно к этому отнеслись. Точно так же ссорятся дети. У них становятся серьезные лица.

Я страшно опаздывал и плохо помнил адрес. Похоже, мне было по пути с человеком в зеленом костюме. Так оно и было.

Прохожий в зеленом костюме оказался отличным парнем. Его спутница — истеричкой. Я узнал об этом в разгаре дня рождения, когда она устроила истерику из-за заплеванного пиджака отличного парня. Когда она успокоилась, привела себя в порядок, и стала нежной от вина, я понял, почему он ее терпит. Они обнялись, она громко попросила прощения, и под общий хохот призналась ему в любви. Гости смеялись, как школьники, впервые увидевшие в кинотеатре голые сиськи.

Я увидел слезы в ее стальных глазах и от удивления чуть было не уронил на нее мороженое — но добрый ангел кольнул ее в бок, и она успела отскочить. А не то обругала бы и меня.

В общем, день рождения вышел на четыре с минусом, а день в целом на двоечку, хотя куда мне девать эти оценки?

За два месяца деньги были собраны. Ирма спрятала кошелек под подкладку пальто и отправилась на рынок. Давным-давно она присмотрела ужасно дорогую новенькую механическую гильотину и сделала первый взнос. Товар был сделан добротно и того стоил. Гильотина была устроена неожиданно сложно - неискушенный глаз тонул в множестве ручек, винтов, маховичков, торопящих друг друга шестеренок, но всегда узнавал главное - лезвие. В данном случае лезвие помещалось на краю огромного маятника, недалеко от хромированных наручников, приковывающих жертву. Все это разнообразие крепилось к белой чугунной подставке, прижавшей гильотину к земле.

Ирма подошла к торговцу, протянула деньги и квитанцию. Торговец обещал сбросить цену, если Ирма купит еще что-нибудь. Ирме надоело спорить, и она взяла три позолоченных подсвечника.

Торговец подозвал ломовика, сделал Ирме кофе и стал смотреть, как грузчики волокут гильотину к телеге. Ирма сухо попрощалась и села на телегу. Всю дорогу Ирма держала подсвечники на коленях. Несмотря на тяжесть, телега ехала быстро. Дорога была почти пуста.

Ирма жила в центре города. Окна ее квартиры выходили на площадь. Телега остановилась. Ломовик подозвал мальчишек, - за десять минут они спустили на землю стальную махину, едва не уронив ее набок.

- Куда теперь? - спросил ломовик, оглядывая дома, но Ирма приказала ему убраться.

Отчего-то билось сердце. Отчего-то волновалась Ирма. Она так волновалась, что чуть было не забыла в телеге свои подсвечники.

Ирма расставила их на земле вокруг гильотины, сбегала домой, переоделась, чтобы было удобнее, подошла к окну, долго смотрела вниз на свою гильотину, на безлюдную площадь, на пустые желтые крохотные подсвечники.

Ирма завела пружину и быстро легла под маятник, ловко защелкнув наручники. Маятник подождал немного, дернулся, стал делать то, что ему предписано. Ирма с опаской смотрела на лезвие, свистящее высоко над горлом. Ей не хотелось умирать. Коршун с тихим криком крутился над ее головой высоко-высоко в небе. Ирма поняла, что коршун прилетел за ней. Маятник раскачивался над глазами и мешал смотреть на коршуна. Ирма закричала.

Ирма видела два подсвечника из трех, она вытянула шею, чтобы получше рассмотреть площадь, дом двоюродного брата далеко впереди, да еще неизвестные и громадные края земли, в которых она так и не побывала, да тех людей, которых все никак не встретит. Окна ее квартиры и третий подсвечник стояли за спиной. Качался маятник, пугая зевак. Кричала Ирма. Раскрывались и захлопывались окна на площади.

Лезвие дошло до вытянутой белой шеи, испугалось и остановилось. Это было чудо, на которое всерьез рассчитывала Ирма. Может быть, Ирма завела пружину недостаточно хорошо, поэтому лезвию не хватило нескольких сантиметров, может быть сработал тайный предохранитель можно сказать и так, но ведь Ирма живая, какая разница почему. Двое зевак оказали посильную помощь - им пришлось освобождать Ирму из наручников.

В награду Ирма предложила им подсвечники. Прохожие с удовольствием взяли, долго щупали воротник, разрезанный лезвием. У одного из них оказался фотоаппарат, и все трое сфотографировались на фоне гильотины. Ирма смотрела им вслед и думала о том, как они разделят три подсвечника. Эта мысль так захватила Ирму, что она забыла о гильотине.

Утром ей позвонил адвокат и объявил, что городские власти потребовали увезти гильотину с площади, впрочем, если у нее есть желание, силы и деньги, то она может подать в суд и выиграть процесс, поскольку по Карлсбадскому пакту она имеет право на часть городской площади перед своим домом.

- Деньги будут, - ответила Ирма. - Я выиграю обязательно.

Ирма выглянула в окно. Маятник угрожающе раскачивался от ветра. Площадь была пуста. Около гильотины стоял позолоченный подсвечник, то ли забытый, то ли нарочно оставленный ее спасителями. Подсвечник сбило ветром, и он, будто мечтая догнать кого-то, быстро покатился по площади.

На улице тает снег. Скользко. Мы спотыкаемся на рыжем льду и хотим есть. Разбегаемся по ларькам. Я сую мелочь, хватаю шоколадного гуся и пиво. Слон едет на велосипеде по пивной банке. Продавщица из трейлера около метро нацелилась на белобрысую девчонку, покупающую самый дешевый ломтик бисквита в Москве, продавщица презирает все 15 копеек, которые протягивает девчонка за единственный ломтик с ягодкой посредине, девчонка хватает пирожное, губами слизывает ягодку, продавщица шипит, девочка, отдав деньги, ест ягоду с закрытыми глазами, я смотрю на нее, она открывает глаза, я слизываю с ее губ сахарную пудру, отхожу от ларька, предлагаю ей слона и пиво, ее рыжая подружка смотрит на нас; злющими глазами, почти как эта продавщица. Мы идем вдоль рытвин к нашим пятиэтажным домам, нам по дороге, и нам нравится идти вместе.

Нам, все еще троим, потому что ее подружка - рыжая, крашеная, пахнущая табаком, злая, пять минут назад мирно выходящая из метро, все еще с нами. Ей по пути - она живет в соседнем подъезде с кем-то из нас. Орет репродуктор на улице. Нудит рыжая деваха, но мы ее не слышим. Нам хорошо, пока мне в спину не летит снежок.

Я оборачиваюсь - мокрый от снега мужик с коротко остриженной бородой машет желтым фонарем.

- Курить хочу! - заорала рыжая.

Я не понял, чего хочет мужик, и потянул девчонок дальше. Мы прыгаем через красные ленточки, ступая на грязь и темноту.

- Вы что, совсем психи?! - орет мужик, показывая на рытвину в двух шагах от себя.

Я вспоминаю статью в газете о нашем расползающемся районе, об оползнях. Не верю, что это так уж опасно. Мне хочется идти дальше, ничего не меняя. Ведь даже метро работает. Хотя метро ближе к этому эпицентру, чем мы сейчас. Край платформы - уж точно.

Здорово, мы опять ничего не видим и не слышим. Мы бросаем мужика, и бодро идем вперед, пока не догадываемся, что все надписи на стенах - это приказы подальше отойти от ям, в которые все может сползти, в которые когда-нибудь сползут длинные пятиэтажные дома, растущие на безопасном расстоянии от будущих обрывов. Мы удираем от красной ленточки, взбираемся на горку посреди двора. Белобрысая хватает меня за руку, но не поскальзывается. Уже не канючит рыжая девчонка, я вспоминаю о ней и даю ей сигарету.

Пятьдесят рыцарей понукают свежих лошадей. Блестит ручей под тревожным солнцем, тяжелые брызги дождя падают на затылок. Я на виду. Страх, неравные силы, безнадёга. План моего спасения был изумителен - за восемь лет я привык к нему, как к обоям в коридоре, но странная воля неизвестного "кинопроекционного механизма" снова и снова требовала узнавать о нем от хозяйки золотой таверны. Хлопали крышки, медленно вращался вертел, валилась на пол белая пивная пена. Я был единственным, кто давал на чай. Трактирщица торопливо прятала деньги, удивляясь заморскому обычаю.

Что еще заставляло эту добрую душу тащить меня к ручью, показывать пещеру, ведущую к Картофельным воротам Большого Таапрена? Что важнее всего в этом мире, где народ темен и время от времени пухнет с голоду, трактирщица спасает жизнь тайному советнику, пороги выше, чем окна, а окна эти сложнее открыть, чем попасть на прием к королю?

Король не раз шутил, что в ближайшее время объявит войну Италии, захватит Рим и станет императором не хуже Нерона или Калигулы. Конечно, это шутка, но в каждой шутке есть доля правды, особенно если она принадлежит королю. Пятьдесят рыцарей, мешая друг другу, гнались за мной. Я опять бежал по ручью к пещере. Восьмой год все идет как надо. Вперед! Я - неуязвим.

Я ненавижу рыцарей! Эти злющие туповатые человечки обитают в жутких каменных панцирях. Их отрывистые голоса унылы, как унылы холодные женщины, при свете факелов выросшие на каменных полах неприступных черных замков. Вековая сажа покрыла изможденные лица, не пощадив ни жен, ни детей. А я, потомственный горожанин, а здесь - сэр Ди ’Науль, улыбчивый марокканский банкир, советник, землевладелец и гипнотизер - неизбежный чужак в этих лишенных света краях.

Обыкновенно и размеренно течет полная значения и загадок жизнь. Утром - ежедневные жалобы вассалов, беседы с королем о гипнозе, днем - парламентские дискуссии о пытках, уроки коммерции и терпимости, а вечером - интриги, заговоры и наблюдения за звездами. Я был так наивен, что ненавидел короля-балабона и по мере сил участвовал в заговоре. Мы продумали все, за исключением того, кто будет нашим новым монархом. Неудивительно, что стало хуже: трон занял чудаковатый рыцарь, сорок лет надзиравший над скотобойным промыслом.

Король-рыцарь оказался деятелен и жесток. Хорошо осведомленный об ужасах испанской инквизиции, новый король пожелал увидеть подобное в Таапрене. Неудивительно, что новая затея пришлась по вкусу изголодавшейся по зрелищу черни. А когда к костру подвели пять еретиков, быстро найденных в толпе, ликованию не было предела. Никому не хотелось быть еретиками, особенно пятерым несчастным. Костры горели не хуже, чем в солнечной Испании. Печальное зрелище напоминало карнавал, пока вопли не стали слишком громкими.

От вида пламени с королем случился припадок и он помиловал свои обожженные жертвы. Бывших еретиков на всякий случай отвели в тюрьму. Так что гуманизм в Таапрене вновь воспрянул духом, и задние ряды зароптали, потому что хотелось побоища, а не карнавала, но тут из башни смертников привезли Таапренскую тифозную ведьму, и народ успокоился.

Ведьма сгорела молча (люди короля вырвали ей язык по дороге на площадь).

Костер потух. Гвардейцы по привычке разгоняли народ, но остолбеневшие свидетели не торопились покидать площадь. Теперь хотелось карнавала. Пока искали актеров, его величество подражал крикам животных. Я не выдержал, подобрался к королю поближе и бросил ему перчатку. Король увернулся и побежал. Я швырнул вдогонку камень, ботинок, попал в беднягу-повара и под повозками убежал к воротам. Король прокукарекал, подзывая гвардию, и приказал доставить меня во дворец. Первым делом он собрал моих врагов и отправил за мной в погоню. Во-вторых, обещал мне помилование.

В Таапрене нет часов, хотя все таапренские короли обещали награды и наказания нашим ученым. Плевать я хотел на Таапрен. Плевать наши ученые хотели на награды и ссылку. По-человечески я их понимаю.

У неуязвимости есть недостаток - неизвестно почему ее хочется испытать. Впервые за восемь лет я выскочил из пещеры, жизнь перескочила непостижимым рывком, подобно застежке от молнии, непостижимым чудом толчеи слетевшей со своей сумки и попавшей на куртку соседа. Я бросился в лес, рассчитывая добежать до мельницы и сесть в лодку. Преследователи были близко, я различал их тупые гербы на высоко поднятых щитах.

Мне повезло! Или это судьба, что лошадь лейтенанта споткнулась, и рыцари как мешки с мукой попадали друг на друга. Бродячие разбойники мигом перебили их беспомощную кучу. Не знаю, откуда они взялись, не было времени об этом думать. Я бросился к мельнице, переоделся в крестьянскую одежду и побежал в Таапрен. Лучших людей короля перебили разбойники, худшие хотели перемен. Наступало время для мятежа. Я как угорелый носился по городу, собирал тоскующих нищих рыцарей, кричал о гибели гвардии и готовил переворот.

Как ни странно, он удался. Видимо, помог опыт. Я уже знал, кто должен быть новым королем, и усадил на трон самого безобидного из тоскующих рыцарей. Оказавшись на троне, он впервые в жизни улыбнулся. Я счел, что это хороший знак и объявил о благополучном окончании мятежа. Я посадил на трон нового короля и теперь мог делать все, что хотел.

Бывшего короля я объявил еретиком, дураком и датским шпионом, а пятерым таапренским еретикам парламент подарил его имущество. Городской совет потребовал убить инквизитора и отправить датчанам. Дания с кем-то воевала, им было не до нас, поэтому мертвый тиран отправился на задворки таапренского кладбища. Новый король приобретал вкус к радостям жизни, потихоньку воровал, тоскуя уже не так сильно, и просвещенные таапренцы, наконец, вздохнули спокойно.

Я научил есть вилкой нового короля. Я заставил его выписать венецианских часовщиков, чтобы они изобрели для Таапрена какой-нибудь прибор для измерения времени, я запретил рыцарские турниры, и назначил себя послом в Венецию, где возродил красивый обычай заниматься любовью в гондолах по дороге на службу.

Иногда я получал письма из далекого Таапрена. Мне было отрадно знать, что венецианский мастер, одержимый идеей изобретения часов, благополучно добрался до таапренской гавани. Он клялся, что к весне изготовит первые двести штук.

Мне захотелось поехать в Таапрен, ставший для особенно близким в лучезарной Венеции. Великий северный город звал к себе. Там были мои еретики, два сверженных мною короля, добродушные, давно не пухнущие с голоду мрачные таапретяне, трактирщица, неизвестно отчего спасающая жизнь, вилки, ложки, занавески...

Я нашел лучшего венецианского часовщика. Через два дня корабль был снаряжен. Я шел в порт пешком, смотря как матросы расчехляли паруса на моем корабле. По дороге в порт я просыпался. Часовщик при виде моего исчезновения бросился в воду. Жалко, что я не успел посадить его на корабль, идущий в Таапрен, такой типичный средневековый город, живущий в таких типических обстоятельствах, такой реальный, такой варварский, такой несчастный, такой скученный.

Жалко его. Но явь уносит от сна о Таапрене, от рассказа о Таапренском сне, от жалости, уносит все дальше и дальше, на работу, к добру, к злу, к жалости, в Таапрен, в душ, в Венецию, к завтраку.

Что хочет от меня это сон? Денег? Особой жажды знаний? Дружеского участия шулера-психоаналититка? Увы.

С Сергеевыми недавно случилась та же дурость, и ни на какую дачу они не попали, поскольку электрички по одноколейке ходили и будут ходить редко, так что Сергеевым ничего не оставалось делать, как поругаться и вернуться в Питер.

Летел белый снег. Снежинки увертывались друг от друга, пока не падали на землю. Деревья не отличались от земли, все было сделано из белого ничего и далекого электрического света, горящего в темноте на краю леса. Сделана из снега белая дорога. Она огибала Финский залив, который угадывался за темнеющим белым воздухом между деревьями.

Он спрыгнул с платформы и пошел к просвету по растрепанной ледяной нитке, вдоль сугробов справа и слева. Схватившись за куст, разодрал ладонь, но все-таки упал. Быстро вскочил и, надевая на ходу перчатки, пошел еще быстрее, пытаясь разглядеть, туда ли он идет.

Два огня смотрели на дорогу. Держась за них, стояли магазин и бар с плохо видным названием из неона. Дул мокрый ветер и было холодно, песок прятался под снегом. Здесь начиналось море. Это был край земли, покрытый толстым от ветра льдом.

Он боялся провалиться, хотя лед с талой водой внизу был крепкий. Как дым от выхлопной трубы, клубился снег.

Он знал, что сзади песок, за ним - бескрайнее поле, которое не перейти за ночь, были люди, города, Африка, в которой когда-то, далеко отсюда, ему удалось побывать. Глупо не зайти в бар на краю света. Бар закрывался в десять тридцать. Он замешкался на пороге, счищая снег. Молодая хозяйка бара пела в полном одиночестве, заодно придвигая стулья к столикам.

Хозяйка замолчала и принесла меню. Не читая, он заказал водку и кофе, уже злясь на себя, что принес с собой снег, противно таявший под столиком.

- Не там вышли? - спросила хозяйка.

- Угадали.

- Вы ведь в дачный поселок хотели...

- Да. Откуда вы знаете?

- Люди часто ошибаются. Названия очень похожи, да и станции с виду одинаковые.

- И что делают, когда не там выходят?

- Кто в Питер обратно едет, кто пешком идет три остановки, некоторые машину ловят. Кто к чему привык, то и делают.

- А мне что делать?

- Думайте, - сказала хозяйка и пошла греть пиццу.

Он приходил в себя после электрички, снега и края света, вертел искусственный красный цветок на столике, радуясь знакомым запахам кофе, мяса и выпивки.

- А что здесь есть? - спросил он, дождавшись, когда девушка снова перестала петь.

- Да ничего. Бар, магазин и пляж летом. Лесбиянки часто приходят, пенсионеры, дети из пионерлагерей. Вам правда не мешает, что я пою?

- Да нет, пойте на здоровье.

- Сейчас, только сделаю вам чего-нибудь, - сказала хозяйка и ушла на кухню.

- А почему лесбиянки!? - заорал он, пытаясь докричаться.

Она выглянула из-за дверей кухни:

- Не знаю. Говорят, у них база отдыха рядом!

- Понятно.

Он устроился на стуле и стал размешивать сахар, грея нос над почти игрушечной кофейной чашкой.

Капнула кровь на блюдце. Он поднял руку вверх, пошел искать кран, на ходу облизывая ладонь. Странно, что таким кустом можно было так сильно поцарапаться. Неужели это был шиповник? Опять заболела рука. А он уже почти забыл об этом.

- Дайте я перевяжу.

Он кивнул и сел за другой столик. Хотелось, чтобы это было бесплатно, небольно и быстро. Девушка принесла бинт и теплую воду, села рядом, вымыла ему ладонь, ловко перевязала. Он не удержался и тронул ее теплую щечку.

- Спой еще, мне нравится, как ты поешь.

- Спеть тебе?

Хозяйка еще раз скользнула по нему глазами, быстро унесла воду и бинт, сделала пиццу, на минуту вышла, принесла мороженое и вино, и, переодевшись, вернулась обратно. Он улыбался. Она запела громче. Он улыбался глупой улыбкой единственного зрителя, дул на пиццу, лечил мороженым обожженный язык, качался на стуле, вспоминал анекдот, который сейчас расскажет. Убрав посуду, она погасила свет на кухне и стала красить ногти, продолжая петь.

Под утро они вместе вышли на улицу. Минус 1 минус 3. Лужицы на снегу исчезли. Утро слегка подмерзло, будто для лучшей сохранности; отстав от времени на несколько минут в час. Впереди был лед на замерзшем огромном мелком море, застывшая пена морская, заснеженные раздевалки, песок под снегом, снег под песком и наглый длинный горизонт с полоской синего.

Белые тучи торопливо летели в сторону города. Обреченно таял снег на автостраде - как-будто в последний раз в этом году. На краю пляжа виднелся ее дом, он помнил, что девушка зачем-то рассказывала про него ночью.

Горластая белая птица надеялась на рыбу и камнем падала в растаявшее море. Толстая кошка ходила по витрине еще неоткрытого магазина. Никто не сидел на оранжевых пластмассовых стульчиках. Он шел по краю съежившегося от холода моря.

Он шел по пляжу, хозяйка бара стояла у своей машины и смотрелась в зеркальце. Это место она знала наизусть. Ей хотелось домой.

Старик с внучкой появился на краю заснеженного пляжа. Девочка вопила, пугая снег, угрожающе размахивая лопаткой. Как вода изо льда, проступала жизнь. Он вернулся к машине.

- А янтарь здесь бывает? - спросил он.

Она что-то ответила, хотя ей показалось, что он ее не слушает.

- Эй... Эй! - Она толкнула его. - Ты не возражаешь, если я покрашу волосы, когда мы приедем? Я давно собиралась это сделать.

Он кивнул.

Дорога была скользкой, машина старалась ехать медленно. Ее дом стоял на пригорке, окруженный соснами. Он, как и все приезжие, с любопытством смотрел на то, что каждый раз каждое лето бывает морем.

Горластая белая птица, забыв о рыбе, высоко летела на морем и, вероятно, кричала.

- Ты одна живешь? - хотел было спросить он, но осекся, вероятно вспомнив о собственном, годами копившемся, хроническом одиночестве, в котором не собирался сегодня признаваться. Да и завтра, честно говоря, тоже.

Родимый город Славяногорск порядком надоел Прохорову, еще хуже была единственная возможная работа - нескончаемая стройка районной фабрики-прачечной, раствор, в котором всегда что-то недоставало, ежедневная водка, скучища, говорливые синюшние прорабы и вой не видавших ухода механизмов. К счастью, на горизонте обрисовалась работенка, Прохоров, никого не спрашивая, бросился туда и "вплотную" занялся экспортом цветных металлов из России. Года два, не разгибая спины, вооружившись тележкой, рюкзаком и поддельными документами, на своем горбу Прохоров пер цветной лом из России в Финляндию, пока не простыл в карельском болоте.

К счастью, за деньги научили как открыть фирму и дали нужные бумаги. И лом побежал в Финляндию почти законным путем, позволив Прохорову вылечить ухо, немного разбогатеть и даже переехать из Петрозаводска в Москву.

Москва первое время радовала Прохорова, потом огорчила, потом снова обрадовала, и вскоре Прохоров, как и большинство жителей столицы, уже не обращал на нее внимание. Дело Прохорова по причине полулегальности приносило изрядный доход, и Марфуше, сперва сожительнице, а потом и домработнице Прохорова, не приходилось особо жаловаться на материальные стороны жизни.

Марфуша доводилась Прохорову троюродной сестрой, проживала в Тамбове, работала телефонисткой, проводя редкие часы досуга под надзором собиравшейся в монастырь, озлобленной на взрослых младшей сестры Ренаты, и была женщиной довольно честной в нравственном отношении, а уж в медицинском и подавно. Как и большинство одиноких девушек своего одинокого круга, Марфуша писала стихи и мечтала о прекрасном принце, который однажды возьмет ее за руку и поведет на ужин при свечах в ближайшее кафе "Лира".

Мать Прохорова в письмах к сыну подробно рассказывала о Марфушиных достоинствах, ее родителях, сестре и даже приложила к письму марфушины стихи, напечатанные в тамбовской детской газете. Там же была и фотография Марфуши в возрасте тринадцати лет. Мать писала, что нынешние фотографии испорчены тамбовской фотолабораторией. Прохоров верил и этому, поскольку мать обманывала его нечасто.

Повинуясь очевидному порыву, требующему не медлить, и брать, что дают, Прохоров на всякий случай позвонил Марфуше на работу, в двух словах сообщил о себе, прочел марфушины стихи и мимоходом пригласил попытать счастья в Москве. И приехать. Как можно быстрее. К нему, Прохорову.

Марфуша покраснела и тут же разревелась, утомив Прохорова; не успокоилась, и стала благодарить Прохорова за приглашение и радость. Прохоров еще раз объяснил свои лучшие намерения, Марфуша смущенно хихикала, и Прохоров постепенно успокоился. Если не кривить душой, то очень уж по сердцу пришлись Прохорову марфушины искренние излияния, а проще говоря, был он им рад.

До приезда Марфуши оставались две недели. Прохоров в последний раз съездил за проституткой; повинуясь неясным силам, выбрал самую некрасивую, а наутро, едва поднявшись с постели и переодевшись в зеленый шелковый халат, Прохоров терпеливо всматривался в марфушино лицо, разглядывал черно-белую косу, представляя будущее, воображал Марфушу теперешнюю, сравнивая ее с давнишней славяногорской девушкой Катей, сыгравшей подробную роль в давней прохоровской судьбе. Катя уступила место пустоте, давно желанному одиночеству и случайным связям с поселковыми девчатами. Уже позже, когда судьба заносила Прохорова в Финляндию, им помыкала медлительная финская крестьянка с длинной финской фамилией Куухундерекс. Она регулярно обманывала Прохорова, зато почти даром предоставляла ему ночлег, борщ и некое подобие ласки.

Нельзя сказать, что Прохоров никогда никого не любил. Есть ведь любовь в человеке. От рождения она дается нормальной твари. А кому-то даже с горкой, если родители согласны. Хуже, если мешать начнут. Не успеешь оглянуться - и нет любви в человеке. Где она, спрашивается? Затоптали - вот где.

Давно минуло прохоровское детство, а с ним время шлепков, хворостин, пряжек от ремней, и прочих случайных побоев, а отец с дьявольским упорством все крал у Прохорова любовь к себе, волком ходил по дому, стреляя по ногам и в воздух, целился в затылок. Кто знает, отчего ненавидел старший Прохоров родную жену и сына. Да и других людей недолюбливал тоже, но куда денешься? Люди платили тем же и ненавидели его еще сильнее, чем он их.

На радостях Прохоров напился сам и напоил одноклассников. Утром Прохоров приполз домой, повинился перед матерью, и лег спать.

Отец сидел за решеткой и был не страшен.

Катилась вдаль по черным просторам громкая прохоровская песня. Застывало тревожное ухо напившегося чефиря ташкентского солдата, стерегущего дорогу в ракетную часть; останавливался бегущий за курицей потный учитель географии, распахивала окно мечтательная, преданная своему поселку Зиночка Ломакина, лучше всех в школе раскрашивающая контурные карты, всерьез намеревающаяся окрутить какого-нибудь одноклассника, выучить его трезвому шоферскому делу и т.д., чтобы было все как у людей, которых в поселке было мало, но существование которых, по мнению Зиночки, было необходимым.

Шло время. Никто в поселке не замечал, что крутится под солнцем вместе с Детройтом и Баку. Земля подставляла звездам разноцветные бока.

Каждый день Прохоров приходил к колодцу. Усаживаясь на дно, он читал телеграммы, тайком вытащенные из материнской почтовой сумки, полные конспектов сухих едва слышных страстей к празднику, прибытий родственников, встреч поездов, одалживаний денег и всевозможных появлений на этот свет мальчиков и девочек.

Прохоров с упоением читал. Три раза попадались отцовские телеграммы. Он выбрасывал их, не сообщая об этом матери. Выброшенные листочки плевались в землю, и рассерженный Прохоров давил их сапогом, но это не помогало, ветер работал безупречно, и утром мать находила их у порога. Мать радовалась, плакала, и еще не оправившись от великих обид, швыряла телеграммы в печь.

Прохоров ужинал, делал уроки и бежал к колодцу. Песни Прохорова робко лезли в душу, постные поселковые девочки, наконец, осознали своего принца, кумира, любовника и стали увязываться за Прохоровым.

Он надевал чистую белую рубашку и шел под руку с девчонками. Самые пухлые одноклассницы (Маша и Галя) стали наведываться к нему в колодец. Прохоров выбирал, пока было можно, искусно разводя подруг, уклончиво давая надежду. Но шло время - Галя и Маша все настойчивее требовали ответа, не выдержали и подрались на глазах у Прохорова. Прохорову хотелось, чтобы выиграла Галя, поскольку она открыла свои чувства раньше, да и была первой, но потом, когда Галя схватила Машкины волосы и обвила их вокруг локтя, ему уже было отчего-то все равно. Отчетливая девчачья жестокость вынудила его плюнуть на все и убежать домой. Прохорова злила собственная первая любовь, при здравом рассмотрении оказавшаяся и не любовью вовсе. От волнения Прохоров плакал.

В положенное время армия схватила Прохорова за шкирку и отнесла к берегам Амударьи на овцегонскую ракетную часть, где он мыл полы, курил травку, и вынянчил нервную внучку полковника, пока та же судьба спустя положенное время не отнесла Прохорова обратно - в родной поселок Славяногорск-VII.

Незадолго до дембеля Прохоров узнал, что у него появился отчим (мать прислала подробное письмо и две фотографии); Прохоров тут же забыл о нем.

Бывший Славяногорск надоел Прохорову, воротило и от работы - все та же стройка гигантской фабрики-прачечной, на которой он оказался прорабом, была хуже армии. Отчим не бил мать и казался смирным, Катя оставалась все той же жадной до парней учетчицей, Галя и Маша переменились - стали неразлучными подружками и убрались в какой-то город - от людей подальше, Зинаида Ломакина вышла замуж за вечно пьяного учителя географии и уже научилась водить электрокар.

К счастью, отборные цветные металлы еще нужны этой земле, и по совету отчима Прохоров покинул Славяногорск, впервые в жизни отчетливо представляя, что и зачем он в этот раз делает.

В Москве, на свободе, у него была квартира, прописка, халат и ванная, три надежных банковских карточки, почему-то предстояла Марфуша. Повинуясь совету матери, Прохоров выписал ее из Тамбова. Марфуша собралась за две недели. Перед поездкой на вокзал Прохоров купил цветы и костюм.

- Это я. Прохоров, - сказал он, помогая Марфуше броситься к нему на шею.

Огромная круглая ванная приняла их обоих. Прохоров мыл Марфушу, смотря на свое отражение в зеркале. Зеркало запотевало. Отчего-то Прохоров ненавидел слезы радости, текущие по Марфушиным щекам. Желание исполнилось.

Никогда еще Прохоров не чувствовал счастье так близко. Но он все еще боялся признать его, чувствуя, что признание все испортит, даст ему шанс уйти.

- А ты вправду меня любишь, Марфуша? - вяло поинтересовался Прохоров.

Марфуша зарыдала пуще прежнего. Прохоров прикусил язык и уехал на работу.

Марфуша привела в порядок себя и жилище Прохорова, готовила, несколько раз звонила в Тамбов, читала книги, стирала белье, ждала Прохорова с работы. Через два дня Марфуша сообщила Прохорову, что счастлива, что сестра, узнав о марфушином благополучии, передумала идти в монастырь и собралась в Сочи, что… Не находя слов, Марфуша благодарно обнимала Прохорова. Прохоров целовал Марфушу и улыбался.

- Неужели ты меня любишь, Марфуша? - спрашивал Прохоров, пока ему не надоело.

Марфуша энергично кивала, радуясь возможности высказать свои чувства.

- А злиться ты умеешь? - ласково спросил Прохоров.

- Умею, - нараспев ответила Марфуша.

- А кто тебя учил?

- Не знаю. Злость в каждой твари водиться может.

Подъехали к театру. Прохоров расплатился с таксистом и пошел покупать програмку. Вовремя раскрылся занавес, погас свет, мужчины и женщины, танцуя, выскочили на сцену.

- Десять человек танцуют, - сказала Марфуша, - и все умеют.

- Девять, - поправил ее Прохоров.

- А теперь десять.

Марфуша, подавшись вперед, пристально смотрела на сцену, радуясь действию.

- Марфуша! - дернул ее за рукав Прохоров.

- Что?

- А что, Марфуша, хочешь я тебя своей домработницей сделаю?

- А сейчас я кто?

- Да никто пока.

- А любовь моя как же? - заголосила Марфуша.

- Тише, ты!.. - Прохоров сжал ей рот.

- А любовь моя как же? - шепотом повторила Марфуша.

- Что это, Марфуша? Объясни дураку.

- Сволочь ты, Прохоров.

- Разве я спорю? Так это не любовь, это ненависть. Про нее я и без тебя все знаю. Грех это - ненависть. И дуться друг на друга - плохо - так меня отец с матерью учили. Не дуйся на меня, Марфуша. Ну что - будешь у меня домработницей?

- Так ведь грех это - без любви!

Прохоров даже привстал с кресла:

- Так езжай в Тамбов отсюда! Сейчас же! Тварь поганая, езжай!

- Буду! - запричитала Марфуша и едва не встала перед Прохоровым на колени.

Но Прохоров уже простил Марфушу и даже погладил ей руку. Марфуша печально и со страхом смотрела на сцену, опасаясь зареветь. Прохоров пел ей на ухо веселую неаполитанскую песенку, одну из тех, которым его прилежно учили в музыкальной школе. Он уже почти намотался ей на шею. Но вот включили свет. Пора было идти в буфет.

Когда они спустились по лестнице, и Прохоров встал в очередь за шампанским, Марфуше стало легче. А два бутерброда с красной икрой и общее праздничное настроение вокруг даже заставили ее улыбаться своему краснощекому хозяину. Шампанское делало воздушным и тащило вверх.

Сначала бокалы, а потом и Прохорова с Марфушей, высоко вверх - к далеким хрустальным люстрам. Марфуша обняла Прохорова и, чтобы не свалиться на землю, попросила еще шампанского. Жутко хотелось безе. Но они то ли кончились, то ли лежали в незаметном глазу темном углу, внизу, на железных лотках под подоконником, очень далеко отсюда. До них было не добраться. Во всяком случае, так казалось Прохорову и Марфуше с высоты трех башмаков над землей.

Холодильники "Саратов" и "Юрюзань", сыпь от ветрянки (бедные дети и взрослые!), селедка по праздникам и от голодухи, сыр, колбаса с чесноком, сельдь в ирландском винном соусе (банку тянут за кольцо, наподобие парашютного), невыносимо желтые поколения газет в восемнадцати одинаковых коробках, другие шпроты (их следует открывать консервным ножом), шоколад "Аленка" (вкус, знакомый с детства) из буфета красного дерева, купленного в начале века первой женой основателя дачи, школьной учительницей, Ниной Павловной Белиловской.

Итак, все это было отгрохано довольно давно (буфет переехал на дачу сразу после революции и развода Белиловских); в двадцать втором вследствие пополнения семейства и перезда родственников из разоренной Читы чудом появилось левое крыло дома, с толком возведенное вопреки идиотизму, однопартийности и разрухе, много позже, в конце одиозных и целеустремленных двадцатых, будущие бабушки и дедушки, в основном, гинекологи, офтальмологи и химики (опрятные интеллигентные люди нужных любому народу профессий, молодые почетные пионеры в комсомольских шортах и фланелевых брюках), в минуты тоски и надежды вспоминавшие некоторых родственников из Читы, сбежавших в Америку, Францию и Палестину, ходили к реке загорать и купаться.

В конце тридцатых почти у всех появились квартиры в Москве, и дача вновь стала местом отдыха и медовых месяцев.

Далее следуют несколько кадров на тридцатипятимиллиметровой пленке - какой-то дяденька в пеленках ест первый в жизни помидор, маленький прадедушка купается в пыльце, сосед надевает кирзовые сапоги за изгородью, далее пленка обрывается, и двадцати последующих лет почти нет (этому мешают репрессии, ссылки, аборты; тоска, вечные поиски и потери смысла жизни); правда, есть фотографии, но фотоальбомы далеко, за шкафом, или под крышей, если, конечно, не сгорели в конце пятидесятых во время страшного пожара в сарае.

Тем временем четыре поколения Полозовых, мирных тишайших соседей по даче (исправно родятся мальчишки, привозящие невест из Бабаевска и Смоленска) работают над разведением и засаливанием помидоров, пока пятое поколение не бросает это гиблое дело ради разведения клубники, необычано урожайной и популярной в этих по-солнечному дождливых подмосковных краях.

Поколения Полозовых повторяют друг друга, делая практически точные слепки с отцовской и материнской жизни, стараясь не опускаться до разбитой мордобоями и ссорой мебелью, как у Угловых, алкоголиков, впрочем, позволяя себе редкое битье детей, и совсем уж редкое посуды. Белиловские не били детей ни разу и, по правде говоря, даже гордились этим.

Марклен и Степан Аркадьевич Белиловские (будущие пионеры запасных баков с мазутом на правительственных "Чайках") выросли на даче и вместе с печальными крестьянскими детьми полтора года ходили в ближайшую сельскую школу. Им мы обязаны шестью черно-белыми фотографиями, скрывающими некоторые дыры во времени. На фотографиях - сжатые в кучу торжественно-хмурые члены семейства Белиловских, а так же дача, запечатленная зимой, весной, летом и осенью 1939 года (видны деревья и дома со стороны калитки) сделанные по приказу учительницы природоведения).

Жизнь брала свое, шестидесятые всматривались в сороковые, инстинктивно цепляясь за прошлое; бережно вытаскивалась разбитая камера, в 60-х одаренный правнук Иосифа Белиловского - Виктор, даже починил кинопроектор. Правнук Виктор был одарен всем понемножку и имел незаурядные склонности - с полным правом причисляя себя к московской плесени. Сестра его, Елена, свои первые шаги проделывала вместе с матерью на даче, там она подошла к раскрытому фортепьяно, да и выучилась музыке за десять лет изнуренных ежедневных тренировок.

До 68 года включительно Елена каждое лето играла Гершвина, развлекая себя, маму и гостей, время от времени наезжавших к ее брату. Под руководством Елены начитавшиеся Чехова гости, плохо представлявшие сто тысяч рублей, купца и дворянство, время от времени ставили "Вишневый сад" и по ролям читали "Гамлета".

Есть еще и многочисленные наброски, сделанные здесь же дочкой Степана Аркадьевича, Полиной, упорно готовившейся поступить в Строгановку.

Теперь понятно, как выглядела балюстрада на крышке буфета Нины Павловны (снесенная подвыпившими гостями Виктора накануне первомайских торжеств и пьянки), торт-самовар, самостоятельно испеченный Еленой на годовщину свадьбы родителей, и огромный танк, вылепленный Степаном Аркадьевичем снежной зимой 1958 года в подарок внуку на день рождения.

Он же отрыл второй колодец (мы им пользуемся до сих пор, взамен соседского, выкопанного еще в 1925 году Макаром Полозовым), и водрузил люстру, провод которой до сих пор вьется между потолком и полом на семи фарфоровых пробках. Провод уходит в стену. Дальше начинается лестница, завершенная входом в чердак. Что там?

Смотря сколько вспомнить. Где-то на чердаке до сих пор валяется коробка мыла 1936 года, украденная из товарняка деревенским дурачком Семой Угловым. Позже его посадили за хищение умывальников из поездов (один из этих уродцев для умывания долго висел на даче Полозовых, пока опомнившаяся милиция не повезла его в Москву "на экспертизу"). Семен вскоре вышел из тюрьмы, и уже ничего особенного не совершил. Там же прячется ящик, в котором жили коты (четыре года подряд котят находили в чулане), позже, когда коты прекратились, ящик использовали для разноцветных пуговиц, которые Вера Ивановна, бессменная домработница Белиловских, несла на дачу в бытность уборщицей на швейной фабрике. Она часто рассказывала детям о своем тифе в одиннадцать лет, корове в восемь, которую нужно было лечить, доить, кормить, пасти и веселить, да о гусях, давным-давно щипавших ее быстрые босые ноги.

Подшивки "Нового мира" заполоняли стены в комнате, газеты уже давно переехали на чердак.

Много чего было. Иногда траектория жизни закруглялась где попало, запутываясь сама в себе, и чердак и тюрьма ни с того ни с сего становились жилищем знакомого живого человека.

Когда-то на чердаке жил Игорь, скрывавшийся от дневного света по причине заваленной в 1947 году кандидатской диссертации по термоядерной физике. Игорь жил на чердаке недолго, пока не надоела темнота; спустился вниз, тенью шел через дом, перелезал через забор, помогал Полозовым растить помидоры, редко разговаривал с людьми, пока не переехал жить в прибалтийскую обсерваторию. Ему мы обязаны трем огромным фотографиям звездного неба над Финским заливом, присланным в Москву в редкие минуты тоски по человеческому теплу.

Сотни комических и грустных историй давно вышли из жизни и списаны из памяти, хотя и были не раз рассказаны за большим круглым столом на семейных торжествах, вероятно, впитываясь в него. Впрочем, на столе гораздо заметнее царапины от некстати подвинутого самовара, да следы от горячего чайника.

И как всегда находились поколения гостей, гостей с краснощекими детьми, гостей друг с другом и просто гостей, несмотря на жару и время постоянно спорящих о смысле жизни, страдающих болями в животе от груш и яблок, вымыть которые не было времени; истеричные потные праправнучки и их подружки в ярких для этих краев сарафанах и серебряных цепочках на щиколотках почти каждое лето выходили через окно в сладкие подмосковные ночи. Любящие и ненавидящие. Живущие.

Что еще? Есть фаянсовый чайник, подаренный прабабушке ее учеником, героем Курской дуги, генералом Васнецовым, восемь подделок под Кандинского, хорошая копия Сезанна, фетровая шляпа Чехова, и коллекция марок, оставшаяся в шкафу с 35 года. И зрелый интерес к этим вещам юноши, обдумывающего житье, Вани Купавского, наивного образца растерянных 70-х, смолоду знающего цену джинсам; шляпе, побывавшей на голове Чехова, антикварному шкафу без баллюстрады, старинным маркам; пока незаметного Вани Купавского, с энтузиазмом открывателя рассматривающего фотографии хорошо одетых предков, страдающего отсуствием времени и карманных денег третьекурсника, не раз читавшего о великих страстях открывателей золота в корзинках с дерьмом и тряпьем (знавшего толк во многих разочарованиях), но ничего не было - марки были обычными и недорогими, фотографии любительскими и тусклыми, джинсы не предвидились, прошлое пришлось оставить в покое, выучить английский под вой холодильника, написать и сжечь диссидентскую статью, и самому заняться своей судьбой - Ваня пригрел беспризорную собачку и прижал ее близко к сердцу. В настоящее время Ваня живет в Канаде в доме, чем-то похожим на этот, до сих пор ходит в походы, с удовольствием играет с внучкой, поет и сочиняет песни.

Сейчас дача продается. Вы можете купить ее за пять-семь тысяч долларов, если вам нужно хорошее место отдыха недалеко от Москвы, почти у самой платформы, жилье, созданное трудом нескольких поколений нужных народу, в определенном смысле преуспевавших гинекологов, офтальмологов, химиков, простых мечтателей без определенной профессии, рода, племени, чина, и смысла жизни.

Фотографии и рисунки продаются тоже. Вы можете купить их вместе с дачей, залезть на чердак, принести свою бейсболку и повесить на гвоздик в прихожей, починить защелку в туалете к приходу ваших гостей, перечитать груды "Нового мира", присвоить чужое прошлое, принимая все близко к сердцу; вымыть руки ледяной водой, заколотить от бомжей окна веранды, достроить гараж, считать ягоды через щелочку на веранде, полюбить свое новое логово, и до утра пить и спорить со своими гостями, о чем вам заблагорассудится.