ЛИЛИТ
Брезгливо оттолкнувшись от газеты,
В пространстве между дверью и окном
Вздохнул Набоков, ангелом задетый,
И выбрал дверь. И вышел. За вином.
Подравшись с одноразовым стаканом,
Под внутренний мотивчик "тру-ля-ля"
Его ботинки, словно тараканы,
Пошли шнырять, шнурками шевеля
По парку, где настурции в накале
Светились в отведенных им местах,
Где продавец сосисок (ну, нахален!..)
Ему сказал - Amigo, comistas!
Где все пути в киоск ведут газетный,
Где, чуть сольются стрелки на часах,
В двенадцать скачет юная Козетта
С запутавшимся солнцем в волосах...
Где мокрый визг у гейзера-гидранта,
В толпе розовощеких поросят...
Придирчивому взгляду иммигранта
Простил бы Бог - читатели простят.
За то, что, размотав словесный кокон,
И, бременем морали не томясь,
Сей пришлый тип своим неспешным оком
В Чистилище способен видеть грязь.
Вот он идет. Муссоны странствий вянут -
Такая нынче скука и жара...
Колумб - тот был с мечом - и был обманут.
Что спрашивать с чинителя пера...
Из парка тень слагателя шагает
Под арку - огнедышащий камин,
Где солнце беспощадно выжигает
Афишной нимфы охру и кармин.
Он смотрит скушный фильм в кинотеатре -
Бездушном помещенье на сто душ,
Где пусто, как в кофейне на Монмартре,
Когда брюхат премьерой Мулен Руж.
И в миг, когда звучит с экрана "guilty",
И залп венчает правды торжество,
Он убивает бедного Куильти,
Придумав предварительно его...
Потом стоит у винного прилавка,
Качая кровь Спасителя в глазу,
Впиваясь искушенною булавкой
Зрачка в калифорнийскую лозу.
Какая влага взор его туманит,
Каких сомнений тяготит эскорт...
Но, завершив ревизию в кармане,
Он делает свой выбор. Это - Port.
Под колыханье влаги сладковатой
Дорожный Дант приятно утомит,
Вздохнет отель с тоскою стокроватной,
И включит Бог подушечный магнит.
И в час, когда Адаму страха мало
Не возжелать что небо не велит,
На эшафот, хрустящий от крахмала,
Взойдет стопою узкою Лилит.
Март 1998
New York
* * *
Над Землей, над черепицей,
Над скрещеньем юных тел
Неопознанною птицей
Ангел сумерек летел.
Сквозь тщету любви и мщенья
Святость крыльями свистит...
Не включайте освещенье -
Этот свет не освятит.
Не включайте, не качайте
Взгляда сумрачного вдоль.
Рассечет крыло на части
Занавесочную боль.
Позабыв про все на свете,
Я внимаю небесам.
Тятя, Тятя, наши дети...
Впрочем, это знаешь сам.
Ты ль посеял эти зерна -
Что-то всходы вкривь да вкось...
Кто безгрешен, тот, бесспорно,
Первым в небо бросит кость.
Кто грешит - в деньгах и в теле,
Утро ль, вечер - все в делах.
На другом краю постели -
Красногубый вурдалак.
Я ли рос на этой грядке,
Подпирая синеву...
Утро ль, вечер - все в порядке.
В промежуточках живу.
А когда подходят сроки
И стучусь об стенку лбом,
Возникая на пороге,
Блеет ангел одинокий
О тумане голубом...
Ангел сумерек, слетая
В этот морок, в эту тьму,
Не позволь, чтобы слепая
Страсть мешала бы уму
Констатацией Тацита
Иль цитатою меня...
Суетой ли суицида
Юных душ не осеняй.
Все покроется коростой,
Все затянется ледком,
Бирюзою купоросной,
Закопченным потолком.
И урочною порою
Я усвою, как урок -
Буря мглою небо кроет
У моих у самых ног...
12/06/97
* * *
Что тебе написать...
Здесь иные приходят слова
в одеяньи ином -
потерявшем оттенок невинности.
И теряется Суть...
Но Фортуна как прежде права
в выбираньи из тех,
кто несет и кто может не вынести.
Здешний солнечный край -
суррогат воплощенной мечты.
Он по-своему прав,
но раскрашивать кистью неоновой
не пристало Христа.
И поэтому, думаю, ты,
обретя этот мир,
отказался б немедля от оного.
Я жую свой хот-дог,
запивая водою со льдом
(Местных суетных мань
не случиться объектом внимания -
край непуганых вдов,
не смущаясь Господним Судом,
отвергает тебя,
потому что ты - жертва "немания"...),
да курю свой табак,
набивая неспешно рожок.
Дым чужбины хорош -
не сравнить с ленинградскою "Астрою"...
Ничего, ничего -
доживем до "мондэя", дружок!
Нужно бриться, дружок,
чтоб от скуки не стать фиделькастрою.
Что еще написать...
Тем же бисером давятся рты,
так же странствует Жид,
и Сизиф не уволен пока еще.
Так же время бежит...
и не сдвинулось с мертвой черты,
и пока никого не спасло
дело рук утопающих.
Май 1993 г.
Brooklyn
* * *
Раз десяток промазав,
Запишусь в дураки.
Как младшой Карамазов -
Все-то мне не с руки...
Не качок, не плечистый,
Чтобы копья ломать.
От молитвы к Пречистой
До привычного "мать" -
Лишь наброски пространства,
Что годами покрыл
От бескрылого братства -
К отрицанию крыл.
Грешен духом и плотью
Всяк стремящийся ввысь.
От беспутья к бесплодью
Понапрасну не рвись.
Зряшных крыл эполеты
Позабудь и замри -
Притяженье планеты
Ощути изнутри.
Ощути и, оглохнув
В предрассветной тиши,
Гордым званием лоха
Насладиться спеши.
Уповай на реликты
Типа "совесть" и "честь".
Выпивай декалитры,
Пробуй есть все, что есть.
А когда на закуску
Кошелька решето -
Как сказал Заратустра,
Так не скажет никто.
Поглощай фолианты,
Ройся в книжной пыли,
Силлогизмов брильянты
Искушенно пили.
Не впадай в рассужденья
О БГ и ГБ -
Курсы прямохожденья
Не помогут тебе.
Взматерев, омерзавясь,
Ощути, как сладка
Ядовитая завязь
В языке языка.
Под простого ссутулься,
Пиджачок подоткни -
Учащенного пульса
Не услышат они.
И никто не поверит -
Кроме разве одной -
Сколько сломано перьев
У тебя за спиной.
Ноябрь 1998
* * *
В Нью-Йорке накануне Рождества
Пишу тебе, пока немного пьяный,
Пока еще душа моя жива
И требует словесных излияний,
Пока забот унылых чехарда
Не загасила праздничные свечи...
Как жаль, что здесь никто не топит печи -
Беспечна эмигрантская среда.
Здесь холод, прислонившийся к дверям,
Пугается искусственного зноя.
...А я свое сокровище лесное
Несу по населенным пустырям.
Сменив зеленый долларовый хруст
На шум зеленый бесполезной ели,
Шагаю с ней к своей заветной цели,
Названья улиц пробуя на вкус.
Еще чуток и я сверну на "зи" -
В свой уголок скупого алфавита,
В свое гнездо, что хоть и наспех свито,
Но там мы сыты все ж и не в грязи...
И нам никто не может помешать,
Магнитофонным звоном колоколен
Утешив душу, Родиной дышать,
Как эту ель, спилив себя под корень.
Там встретят эмигрантку на "ура",
Ей лучший угол выделят по праву
И, воплотившись в сыне, детвора
Воздаст ветвям игрушечную славу.
Как аксельбанты, связки мишуры
Прославят ель, с ветвями блеском споря...
Вот так и нам блестящие дары
Вручает смысл хожденья за три моря.
Но все ж мы живы. Значит - ничего.
Хватает зла не думать о повинной,
Не замечать великое родство
Креста и безобидной крестовины.
В колоде судеб выбрав эту масть,
Мы все еще надеемся на прикуп,
Но... если крест нам не дает упасть,
Приемлем крест - без жалоб и без крику.
Хоть житием и платим за жилье,
Оно - как вздох на склоне каменистом...
О том, что тут распутство и вранье
Почти совсем не врали коммунисты.
Язык раздвоен мой, но он - немой.
Увы, я местных нравов не ценитель...
И снегу здесь не выпросишь зимой.
Зато дождя навязчивые нити
Опять шуршат, свиваясь в темноте.
И я усну в своем потертом кресле...
Погибнет ель, страдая на кресте.
Но через год, конечно же, воскреснет,
Чтобы, влачась сквозь жизненную грязь,
Смогли мы обойти тоску и пьянство
И сохранить времен святую связь -
Рождественское это постоянство.
Чтоб сквозь лета, пока не канем в Лету,
Со старомодной влагою в очах
Вот так шагать, спеша к теплу и свету,
По пустырям и улицам планеты
С рождественскою елкой на плечах.
Март 1995
* * *
Есть местности - вдали от этих стен
покинутые нами. Но не в прошлом,
а в некоем ином - когда никто
не знал и не задумывался даже
об этой странной мере бытия,
которую мы временем назвали,
вконец от бесконечности устав.
В тех местностях доныне и всегда
стоит одно и то же время года.
Там пыльное и радостное солнце
не покидает выцветший зенит,
там зной звенит и пахнут муравьи,
и глупый гусь отдергивает лапы,
ступая по горячему песку.
И красные солдатики-клопы
слоняются по треснувшей скамейке,
пытаясь в профиль втиснуться под щепку, -
но там уже сидит гвардейский полк.
И курица, кокетливо воткнув
перо гнедое в пыльную прическу,
неспешно бродит возле черепков,
лежащих на манер калейдоскопа,
и фантиков, и синего мяча.
В кривой осколок зеркала она,
склонив головку, пробует вглядеться,
но - засыпает, веки опустив.
И толстый кот, лежащий на крыльце,
на самом беспощадном солнцепеке,
лениво открывает глаз-другой.
Но маленькие точечки-зрачки
его глазам досадны, как пылинки...
И, жмурясь, глупый кот сменяет бок.
А тут же, рядом, гладкая река
и в банке заблудившийся пескарик,
и удочка, торчащая в песке,
и лошадь загорелая, по брюхо
стоящая в воде, и звуков нет...
И это все в любое время сна
безмерно длится и не убывает.
Здесь действие - не действие, а лишь
обозначенье данного момента,
хотя и это наше толкованье
придумано не тут и ни к чему.
И это все несет особый смысл
тому, кто, приглядевшись, замечает,
что здесь чего-то тоже не хватает.
О, если бы не эта тишина...
Но в нашем мире ночь, как ни длинна -
кончается. И видишь, просыпаясь:
будильник, шторы, люстра и жена,
и эта жизнь, и будущая старость...
О, Боже, что Ты делал в этот миг -
Когда мы расчленяли Бесконечность!
* * *
Он идет, трагически осклабясь,
К ночи упомянутый вчера,
И несет в мешке, как Санта-Клаус,
Горы зла и прочего добра.
Он проходит с Невского под арку,
На Дворцовой рвет мешок с плеча -
Ныне все получат по подарку,
Все, кого Господь не привечал.
Нищему - серебряная кружка,
Мертвецу - могила вполцены,
Хулигану - ножичек-игрушка,
Ну, теперь держитесь, пацаны!..
Никого без ноши не отпустит,
Никого не обойдет добром.
И пойдет подлец - с крестом на пузе,
И студентик - с новым топором.
Каждый дар потворствует капризу:
Наркоману - порцию ко сну,
А поэту - радужную визу
В звездно-полосатую страну.
Что ж, ликуй, беспамятный прохожий!
Веселись, мой грязный Вавилон!
Улыбнись мужицкой пьяной рожей
У тобой обоссаных колонн...
Знаешь, здесь когда-то были люди,
Знаешь, здесь людей не будет впредь,
Ибо все завидуют Иуде,
И никто не хочет умереть...
Все дано беснующимся людям:
Деньги, вещи, женщины, еда...
Но в конце концов конца не будет
Никогда! О, небо, никогда!..
...затянула небо поволока.
Горизонт - в сиреневых клубах.
В подворотне мечется болонка
С верещащей крысою в зубах.
Мимо арок, лестниц и парадных
Ухожу из проклятого дня -
Сатаны бесплатная награда
Выжигает изнутри меня.
И не посторонний наблюдатель, -
Опершись на облачный карниз,
Он - всего живущего Создатель
В этот миг, быть может, смотрит вниз.
Что ж, я - болен... Да, я - ненавижу.
Но сейчас досаднее всего -
Почему я, Господи, не вижу
Выраженья лика Твоего!..
Ленинград, март 1993
* * *
Их много, бредущих вдоль берега красной реки.
За ними слежу я глазами голодного барса,
Мотая на ус - у которой лодыжки тонки,
В движениях плеч отмечая врожденное барство.
Их много - нагих, длинноногих, психей и мегер,
Степенных венер или нервных и гибких, как кошка.
Они непохожи, как страны, и всякой ноге
Имеется лютый соперник по имени Ножка.
Немножко встревоженный их устремленностью в даль,
Я все же перпендикулярен их странному току
И, зрящему север и юг, мне безвыходно жаль,
Что запад их ждет на пути бесконечном к востоку.
Но им невдомек - извиваясь, подобно угрям,
Стремятся куда-то, подвластные зову природы...
И путь их неведом, но безукоризненно прям -
Покуда текут эти странные красные воды.
Покуда не слабнет теченье упрямой реки,
Покуда ключи не ударили поздней прохладой -
Их очи безумны, их мысли и руки легки,
И кто их поймет - что им надо, чего им не надо.
И шепотом странным свистят неустанно уста,
И всякий подвластен ладони всесильному жесту...
И я напрягаюсь, сокрытый листвою куста,
И, выпустив когти, лечу на изящную жертву.
* * *
Все ославлены иуды, все восславлены мессии,
Все разложены по полкам зубы, мысли и стихи.
Почему же так тоскливо в средней полосе России?
Потому ль, что эти зори тут действительно тихи...
Потому ль, что эти ночи нескончаемые длятся,
Потому ль, что просит звука эта пропасть-тишина
В средней полосе России часто хочется стреляться.
А тем более - поэту, если боле нет вина.
Если боле нету боли - это жизнь лишает смысла.
Если боли слишком много, то - на кой.., ты, право, жив?
Здесь рука судьбы жестокой наигралась и повисла,
Неевклидову фигуру на прощание сложив.
Наслажденье мигом смерти недоступно неживому.
Так живи и наслаждайся: кто сгорит - тот не сгниет...
И Страдалец тянет палец бесконечный к спусковому -
Спусковой крючок поэтам вечно спуску не дает.
"Се ля ви" звучит на русском применительно к разводам.
В остальном, мсье, в России жизнь, увы, не "такова".
Потому, скорбя у тела, мы руками не разводим -
Здесь "судьба" и "жизнь" поэта слишком разные слова.
Ах, как вы благоразумно говорите: Что за бредни?!
Мол, ему всего и надо - босиком да по росе...
Но, коль жизнь и вправду зебра, мы, как блохи -
вдоль по средней,
Этой средней, этой самой средней русской полосе.
* * *
Запах печали. Увядшие травы.
Щедрость природы дает тебе право
звать увяданье мерой ли грусти,
нежности ли...
Но не грусти, мы у осени - гости,
и на ее золоченом погосте
скорби сусальной хрупкие горсти
нежно стели.
Всех нас преследует Лета скупая.
Если по следу я слепо ступаю -
это последствие, я наступаю,
как листопад...
Не отвергай неизбежного жестом -
в нашем романе с избитым сюжетом
нашим страстям и бессмысленным жертвам
вместе ступать.
Так ли уж важно - чего во мне больше:
мудрости старца, младенческой боли...
Всем нам отмерена краткая доля.
Как ни держись -
грянет над полем крылатое вече,
и разметет нас в неведеньи вечном
многих столетий и человечеств
вьюжная жизнь.
* * *
Отошла тоски моей тетрадность -
Передышка бренному уму.
Среднестатистическая радость
Не спешит к порогу моему.
Но уже, нежданный, как расплата
За грехи не помнящихся дней,
Юный август в бесполезных латах
Бродит по империи своей.
Он, как ты, наивно беспощаден
Ко страдальцам будничной страды.
Лишь Господь своим прощает чадам
Их сердец нелепые труды.
Но пока несет воитель юный
Свет в сусальном золоте кудрей,
Пред седой грядущей миру вьюгой
Кто на миг не сделался мудрей...
Потому в небесном ровном гуле
Слышишь зов и плач, и стон, и вой.
Поздних пчел игрушечные пули,
Гулкий нимб чертя над головой,
Держат речь про замкнутость пространства,
Про щелчок нелепый у виска...
В этот миг особенно прекрасна
Жизнь. И боль расплатная - сладка.
Словно мы еще не долюбили,
Не добили рюмок и баклуш...
Дух провинций мордою кобыльей
Тычется в пригоршни лунных луж.
Ночь. Туман. Безвременье. Безболье.
Безлюбовье. Лишняя звезда
Не встревожит дремлющее поле.
Сто веков до Страшного Суда.
* * *
Чьи-то брюки и рубаха.
Чья-то смятая постель.
Запах праха. Чувство страха.
Ожидание гостей.
Кто проснулся? Где проснулся?
Кто забыл как видеть сны?
Вены плавятся от пульса,
Плачи детские гнусны.
Никуда от них не деться,
Не избавиться - пока
Кукла пестует младенца
На негнущихся руках...
Кто там, чье кабанье рыло
Злой ухмылкою свело?..
Весь в помете, шестикрылый
Бьется голубь о стекло.
Явь ли? Сон ли? Как проверить?
Досчитать до десяти?..
Ангел топчется у двери -
Не решается войти.
Ленинград,
март 1993
* * *
Кончался март. Все выше, выше
Торило солнце путь дневной.
И по ночам гремели крыши,
Лишаясь кожи ледяной.
Темнели храмы ли, стога ли
В промозглой питерской ночи.
Атланты голые стояли
Немым укором всех мужчин.
Чертили утренние чайки
Квадрат небес наискосок.
Гитары старой обечайки
Рождали томный голосок.
Алкалось яблок молодильных,
А нет - так яду иль вина...
Но дни расплаты подходили,
Как неизбежная война.
И к невозможному покою
Душа стремилась как могла.
Перо же - правило рукою,
Как правят перьями крыла.
И что Тщета - и бес бы с нею,
И жить бы, плача да смеясь...
Но с каждой строчкой все яснее
Была примет ужасных связь.
И с каждым вздохом не хватало
Для вздоха воздуха с Невы.
И чайка злобно хохотала
Из недоступной синевы.
И смутной ночью сквозь ресницы,
Колючих перьев не щадя,
Летели черные гарь-птицы
Клевать людей на площадях.
Ленинград, март 1993
* * *
Небеса распахнуты настежь -
Лунная парная тревога,
Девочка по имени Настя...
И до Бога - как до порога.
Как любили мы пасторали,
Как мы к небу крались по крыше...
Как мы все забыть постарались,
Как нам всем - ни дна-ни покрышки!..
Дайте мне допить мое пиво,
А потом - допеть мои вирши...
И чтоб с неба падать красиво -
Дайте мне взобраться повыше.
Дайте мне в похмельном ознобе
Дощипать фригидные струны
И, на миг приблизясь к основе,
Вам на миг отдать свои руны...
Долюбить созревшую дуру
В колыбели сонного сена,
Довещать - взаправдашним гуру -
Что мы все умрем постепенно.
Октябрь 1996 г.
New York.
* * *
Ты дарила мне ямбы на краю ямы...
Я, мы ль - не всякая мысль
На язык вещей переводится.
Я бродил по асфальту, не забыв о стерне,
Замечая, как мается в каждом окне
Изнасилованная Богородица.
Как тебе объяснить, если спутана нить...
Кабы знать, я б мог не зиять меж строк
Наготой любви да заплатой зла.
Кто вчерашний хлам, тот идет на слом.
Не томись, не плачь над морским узлом.
Намочив, не тщись растащить узла.
Поскольку...
скромен числитель правоты.
А что там в знаменателе?
Не умножения ль кресты
Невыносимо несем на теле?..
Я ли слагал - слагал не я...
Ты ж вычитай, вычитывай.
Да не преумножится скорбь твоя
Знаньем моим мучительным...
Брось мизантропом называть,
Я ж не такой, я - не нарочно...
Рад бы обнять любую блядь.
Рад бы любить, да влюбляться тошно...
Я ли слуга? Да нет, слуга - не я.
Хоть и не возбраняется...
Но от перемены мест влагания
Скука не изменятся...
Скука не изменяется...
12/19/98
Песнь Садко
Эй, свеча, думы не запутывай -
Сумрак мой высветлишь едва ль...
Отче наш... Как меня, беспутного,
Занесло в эдакую даль...
Я ли жил сказками да сказами...
Пил взахлеб брагу на меду.
Гусли бил во похмельном разуме...
На беду. Право - на беду...
Не взлететь. Ни орлом, ни вороном.
Высь моя спутана силком...
На Руси, чай, прокличут ворогом
Гусляра бедного Садко.
Ой, греха не отмыть, не отскрести,
Не отлить брагою хмельной...
А окрест - нелюди да нехристи.
Да щепоть свету надо мной...
Мне б доплыть до родной сторонушки,
Головой кинуться в бурьян...
Освятит, словно ясно солнышко
Сединой батюшка Кирьян...
Исцелит грешного причастием,
Осенит блудного крестом...
У ворот у родных несчастного
Встретит пес радостным хвостом.
Встретит мать теплою ковригою.
Сбросит плат траурный жена...
Я еще парусом подвигаю -
Словно в те, в наши времена...
Ну, а коль скажут - а на кой его
Занесло... Всякого спроси -
Недобром поминать покойного -
Тяжкий грех во Святой Руси.
...Лихоим, в царстве безголосия,
Здесь, на дне и гусли не звучат...
Лишь во сне глажу родины колосья,
Да горит в спаленке свеча...
.................................
Ты, свеча, думы не запутывай -
Сумрак мой высветлишь едва ль...
Как меня, путника беспутного,
Занесло в эдакую даль...
Сентябрь 1998
Old Bridge
* * *
Когда катает на качелях
Тебя любовник молодой,
Лежит моя вставная челюсть
В стакане с хлористой водой -
Смешною розовой подковкой,
На счастье прячущейся в рот.
Прилип к подковке упаковкой
Газообразный кислород.
Она лежит на дне стакана,
Ей абсолютно наплевать,
Что людям нужно неустанно
Любить и плакать, и жевать.
Презрела хершинскую плитку
И хруст младого огурца
Отдельно взятая улика
Отдельно взятого лица.
Отдельно взятая улыбка
(Но не чеширская, увы),
Твой старый кот не вяжет лыка
От алкоголя и травы.
И впрямь - я будто пьян немного -
Скользнула рукоять с руки
И облетели с коренного
В стеклянном мире пузырьки...
О, я возникну, как знаменье
Земного Страшного Суда!
Ты вспомнишь чудное мгновенье
И вмиг забудешь навсегда.
Осатанев, затею драться
И, обнаглев, останусь жив...
О, как я буду улыбаться,
Протезы десен обнажив!..
11/03/98
* * *
Времени жито сквозь сито просеяно.
Вдоме тепло, а на улице - снег...
Что ж вы грустите, Надежда Весельевна,
Вы и теперь лучше всех.
Кто их считает - грехов ваших тысячи...
Что ж до рассвета пустует кровать?..
В ворохе писем мое ли отыщете,
Чтоб на луну куковать.
Сгладится пудрой печалей отметина,
Скроет седины иранская хна...
Вы лишь надейтесь, и Ночь Беспросветьевна
Будет вам вечно верна.
Будет и утро, и света - немерено.
Жаль, не замедлится времени бег...
Но пе волнуйтесь, Тоска Непременьевна
Вас не оставит вовек.
* * *
Смотри, как нам с тобою хорошо -
Нам впору помереть, а мы не киснем.
И третий год без Родины прошел,
Без церкви, без товарищей, без писем.
Энштейн был прав, увы, и здесь, и там...
Все в мире относительно зарплаты.
И мы отважно платим по счетам,
Устав копить на новые заплаты.
А дни мелькают, стрелки теребя.
Печально, но к концу подходит лето...
И солнца зрак взирает на тебя,
Зияя, словно жерло пистолета.
И ты скажи, что смерть видал в гробу,
И соверши все глупости повторно...
Продует ворон черную трубу,
И голуби сыграют на валторнах.
И, оценив уверенность свою,
И то, как дни нестрашно убывают,
Восславишь жизнь в Отечества раю,
Где ныне лишь богатых убивают...
И улыбнешься сладко и светло,
Презрев презренья тягостный обычай...
И "боинги" ложатся на крыло,
Кружась над запыхавшейся добычей.
Декабрь 1995 г.
New York
* * *
В городе этом меня не окликнет никто.
Я - никого не окликну, боясь - обернется
и разглядит, что вчера и сегодня, и присно
в городе этом меня не окликнет никто...
Если же кто-то спешит у меня за спиной,
я пропускаю его, чтобы он, грешным делом,
вдруг не подумал, что вот, мол, торопится - значит
что-то хорошее там у него впереди.
Месть расстояний опаснее местных разлук.
Хочется плакать и делать кому-нибудь больно.
Лучше - себе, но... становится скучно при мысли,
что о страданьях твоих не узнает никто.
Чертова кукла часами взирает в окно
и проклинает с любовью свое отраженье
(стены иначе ответствуют взгляду), а если
ест, то - с гримасой обиды на хмуром лице.
Сумерки лечат глаза. Колыханье Невы -
строгой владычицы жизни в объятиях камня,
все норовит навевать на стоящего одурь...
И, подчиняясь эрекции, стонут мосты!
Мне же иное желанье сжигает нутро,
бронежилет раскалив, распирающий ребра...
Словно котенок, лежать у тебя на коленях
и, не мурлыча, дождаться строптивой руки.
Ленинград, 1992
* * *
Нас ночами изводит страх.
Мы пред будущим злом бессильны.
Но... послушай, как пахнут - ах...
Филиппинские апельсины.
Апельсины, апель... Апрель.
Звезды в сумеречной купели
И полночной капели трель,
Что созвучна тревоге в теле.
"Apple - sin" - это лунный плод,
Он висит над долиной зябкой,
И синица его клюет,
Зацепившись за небо лапкой.
Филиппинский... А если нет,
Все равно - из какого рая.
Видишь, в нем первобытный свет,
Словно лунная кровь, играет.
Пригуби этот дивный сок -
Он таит колдовские чары...
Апельсиново-жгуч песок,
Вздохи моря и плач гитары...
И уже не принадлежим
Мы замкам и заборам этим,
А вприпрыжку бежим, бежим -
К апельсиново-смуглым детям.
* * *
Было безвременье средь суеты.
И перепутались Было и Будет.
Кануло Есть. И встревожились люди.
Дамы, стеная, тянули персты
к небу. Пищали их дети. Иных
руки тянулись к мечу и пищали.
Ждали Пришествия. Ждали войны.
Карой грядущей друг друга стращали.
Верили в сны.
Только один сумасшедший старик
где-то когда-то иль некогда, глядя
в пыльные лица неписаных книг
что-то писал или пишет в тетради...
А за стеною с крестом и хлыстом
ждущие Ада бродили устало,
не приближаясь к мысли о том -
ЧТО с ними стало.
Глупою белкой скача в колесе,
мир продолжал бесконечную драму
с тем же сценарием.
Мучились - все.
Плакали - все. Но страдал - Нострадамус.
ОПИЕМА
I
Все мы по-своему сходим с ума -
словно имеет Всевидящий целью
только блаженных пускать в свою келью
( светлую - как обещают тома
многих пророчеств, что с легкой руки
Господа пишут Его дураки...).
Я же, рожденный для суетных дел
(что справедливо, может быть, но
если учесть, что Господь - "беспредел" -
так же трагично, как и смешно...),
верно, но медленно восхожу
к сумасводящему этажу.
И, восходя, ОПИЕМУ строчу свою...
Может, не с каждым случается так,
но, коль при этом блаженства не чувствую,
я - не блаженный пока, но - дурак.
И потому без вины не виню
руку, что пишет такую херню.
II
Мысли о Боге подобны сверчкам
и тараканам - в рамках квартиры
всякой, где кухня граничит с сортиром,
книги - с кастрюлями, ухо - со стенами,
пол - с потолком и со вздутыми венами -
лезвие бритвы...
Но от щелчка
найденного выключателя свет
вспыхнет - и их уже нет.
III
В том и причина всех будущих бед
(если поместим при этом раскладе
в козыри свет),
но для квартиросъемщицы Нади
это не хлеб. Ее новый клиент -
мент упаковку рвет торопливо
и, ощутив, как созревшая слива
рвется быть съеденной в сей же момент,
квартиросъемщица думает: "Боже!.."
Ей невдомек, что значительно больше
есть расстоянья, чем меж ее ножек...
Тут ни Господь не поможет, ни мент.
IV
Ишь, разогнался - сразу о многом...
Чтобы о многом - нужно быть богом
или писцом... Мои дикие патлы
всех раздражают. Россия - не Патмос.
Впрочем, и в географический атлас
глупо заглядывать в поисках острова.
Вечною ярмаркой тешится Падуя,
башня Пизанская - падает, падает...
Тихое слово тупого не радует,
этот желает чего-нибудь острого.
V
В нашей империи только родись,
ты - как посаженный в грядку редис.
Будешь краснеть иль не будешь краснеть -
спьяну у нас не взирают на снедь...
Как ни рядись.
Ну, а пророк, он всего лишь радист -
он принимает послания свыше,
что-то строчит и неслышное - слышит.
Что-то строчат караульные с вышек...
Вертится шарик, вертится диск.
Я не садист. Я пытаюсь понять -
КТО наш Садовник, за что он нас судит:
садит - и будет...
И если не будет
всходов, то стоит ли, право, пенять?
Все мы: писцы и певцы, и жрецы -
только жнецы. И - всего-то жнецы.
Сеять дано лишь Ему одному.
Вот Он и сеет. Спросить бы, к чему?!
Коли иссякла порода жрецов,
глотки певцов заглушают отцов
и, издыхая от жажды, писцы
трупы эпох теребят за сосцы...
Я же давно полюбил тишину,
пью по ночам и молчу на луну,
и за колено хватаю жену -
жну.
VI
В наших грехах виновата Пандора, но
если недугом здоровье подорвано,
если никто не пожалует в дар вина -
может утешить теория Дарвина.
Дескать, куда вы, мусью и мадамы,
пагубен зов высоты!
Крепче задрайте оконные рамы,
поберегите хвосты!..
И пренебречь этим мудрым советом
лишь дуракам суждено.
И поэтам -
здесь их вина и вино.
В этом к тому же опасный изъян.
Так рассуждает, надеясь на вервие,
строй рафинированных обезьян
(впрочем, не без оснований, наверное).
От Благовещенска до Теберды
грозно стоят дарвинистов ряды.
Формулировкой заряжены рты -
homo круты.
Нет уголка несогласному люду -
Дарвина дар прорастает повсюду.
Дал бы отсюда куда-нибудь деру,
да всюду хвостатая рать...
Но:
если Пандору не пустят в Андорру -
будет куда удирать.
VII
Все мы по-своему сходим с ума.
Но, как и всюду, и тут - иерархия...
Мне-то до фени - не метил в монархи я,
мне с малолетства милее сума.
Тяжкое бремя - вместилище слов,
ладно хоть - не решето...
Вор ненавидит свое ремесло,
Но без него он - ничто.
Есть, правда, выход, назваться - "народ"...
VIII
Ночью в стене образуется вход.
Входит без стука согбенный Иосиф,
шумно сморкается, шарит клюкой,
не зажигать электричество просит,
шепчет во тьме со звериной тоской -
дескать, безрадостен промысел Божий,
всем ведь известно, что я - не отец...
Люд насмехается - ты, мол, не гожий,
разве что - тешить в пещере овец...
Не было счастья, да не было горя.
Дали младенца, а отняли - сына.
Сколько болтают об этой истории...
Веришь ли ты, что Мария - невинна?!
IX
Ночью в стене образуется вход.
Не угадаешь кто нынче войдет:
входят шуты, палачи и цари
и в изголовье стоят до зари,
входят пророки, юнцы и пройдохи,
шлюхи и жертвы грядущей эпохи...
Входит Мария и, слыша мой стон,
дланью прохладной гладит мой сон.
Входят гурьбою лукавые девы,
бегают их нерожденные дети,
как подтвержденье грядущих грехов...
и не написанных мною стихов
слышится шелест...
и, если не сплю,
женщина входит
и шепчет:
Люблю...
X
Ночью в стене образуется вход...
Но завершает Земля оборот -
все, кого ждал и томился о ком,
канут под утро.
Останется ком
в горле и странная тяжесть в груди.
Гости ушли и не скажут: Приди!..
Вход зарастает, почуяв рассвет.
Вот и выходит, мне выхода - нет.
XI
Я улетаю. Не слышатся гимны.
Злится турбина. Пылится стерня
поля. И не провожают "другие
официальные лица" меня.
В этом отсутствии блеска и лоска
кроется тайна (а может - и две) -
наше прощание внешне неброско:
чмокну тебя и - за дверь.
Рано вам, рано, глубины и выси,
я ведь еще на земле...
Но -
в черепе строго уложены мысли,
как парашюты в чехле.
Шасси уже отстучало чечетку.
Можно вздремнуть иль опять
сонма сомнений нелепые четки
перебирать...
Я - меж тобой и светилом, и кожей
чувствую, как напрягается нить.
Милая, полно, ведь нить эта может
и самолет уронить.
Знаешь, здесь вправду ближе до Бога -
люди не застят глаза.
Пусть их в салоне в общем-то много,
но, коль спросить о наличии Бога, то -
будь на тебе мешковина или тога,
благополучного ради итога
полета - все, в общем-то, "за".
Милая, знаешь, все очень просто -
сильный ушиб покрывает короста.
Предпочитая скоромное посту,
кто ж усомнится, что он - человек...
Но, кроме жизни, есть и другая
форма болезни - глядеть, не мигая,
как на планету глядят, не мигая,
звезды, лишенные век.
1991 г.
Санкт-Петербург - Тобольск
* * *
Забыв про воплощения
и прочую херню,
Как зуб, до отвращения
гниющий на корню,
Не из убогой корысти
записками шуршу:
Терпенья нет для повести -
да вирши довершу.
Когда твое сознание
очищено вином,
Когда твои создания -
не "пи" и не "бином",
А поиск оправдания
нужней тупого сна -
Вся мудрость Мироздания
предельна и ясна.
Ах, знаки зодиаковы,
зачем я вас учил -
И не был забиякою,
да больно получил.
Все потому, что с веденья
Всесильного Творца
Приписан был к созвездию
упрямого Тельца.
Ах, доля незавидная,
всю жизнь - на красный свет.
Да все конца не видно и
назад дороги нет.
Подальше от провинции,
от скуки и гульбы
Без устали провинчивал
я линию судьбы.
К чему? Все планы рухнули -
такой уж мой удел.
В жующем мерно Бруклине
я снова - не удел.
Давно б пора отчаяться,
коль вправду - на роду...
Идет бычок, качается,
вздыхает на ходу.
Ноябрь 1993 г.
Brooklyn
АНГЕЛ-ХОРОНИТЕЛЬ
Свершилось - навсегда покинута обитель.
Мне больше на "куда" не отвечать "домой".
И надо мной кружит мой ангел-хоронитель,
Бездомный эмигрант - небритый ангел мой.
Постой, не торопись, позволь мне хоть немного
Пожить и подышать не так, как я привык.
Дай милость отыскать еще хоть малость Бога
В дешевого пера движениях кривых.
Дай сроку подышать беспечностью Природы
И надо мной креста поставить не спеши,
Коль крест мой - потешать все страны и народы
Бездомностью своей скитальческой души.
Позволь мне пошалить, мне скучно быть паяцем
Безвыходной Судьбы, чьи выходки стары.
Дай воли полюбить, дай мочи не бояться,
Дай силы позабыть про правила Игры.
Но если вдруг предам грехов своих усладу -
Досуг тебе считать мои земные дни.
На небо донеси, мол, нет со мною сладу...
И вот тогда меня спаси и сохрани.
Лети себе, лети, покуда час не пробил,
И там, на небесах, скажи как на духу -
Младенческой души я не душил в утробе,
Пусть я порой небрит, но рыло - не в пуху.
До сроку не мешай, а там - Господня воля,
Укажешь мне с небес - вот Бог, а вот - порог.
И оправданье мне, гневиться не изволя,
Быть может сыщет Бог, читая между строк...
Покинут старый дом, а новая обитель -
Вместилище обид. Но трусить - не моги,
Ведь он не зря кружит, мой ангел-хоронитель,
И с каждым днем сильней сужаются круги.
Сентябрь 1993 г.
Bedford Hills