Марина Мальцева    МАЯЧНАЯ ЛАМПА Сборник стихотворений

 

БАЛТИКА. ЗИМА.

Где зимняя Балтика - ты:
в ее белизне и свинце.
Кораблик посажен на цепь
тобою, поэтому цел
и сможет доплыть до мечты.

Над Балтикой падает снег,
недобрый в его январе.
Ему не достать якорей
и старого пса в конуре,
уснувшего в прошлый четверг.

Над морем тревожно от птиц,
которых пугает борей.
Он дул бы на пса в конуре,
отчаявшись губы согреть,
но дует на чаек и вниз.

Твой берег сползает в залив
за лодкой - назло рыбакам.
И тонет у первых же скал,
доверие моря снискав;
как всякий рыбак, молчалив.

Твой снег ослепляет причал,
маячный зрачок залепив,
и гонит кораблик с цепи.
Посудина тяжко скрипит,
и чайки, взлетая, кричат.

Зима заставляет забыть,
что Балтика только твоя.
Метелью пространство кроя,
сшивает куски января,
ругая непрочную нить.

Тебя отнимает зима
у Балтики, как от груди.
Кораблик протяжно гудит,
не ведая, что впереди.
И плавно уходит в туман...

1998 г.

 

О ВРЕДЕ ФИЛОСОФИИ

У дерева возле холма
забытого, как Аристотель,
все рыбы клюют на “а”,
взамен комариной плоти.

Риторика там далеко
поэтому (возле дна,
где рыбы не любят “о”,
а только - колючее “а”).

Софисты плюют в пруды,
личинки глотают желчь,
природа стремится к “ы”,
чтоб больше не слышать речь

оратора и мудреца,
бредущего у воды,
твердящего в поте лица
презрительно-жалкое “и”.

1996 г.

 

***

Маячная лампа видна с корабля в плохую погоду.
Маяк все равно, что полип или пугало -
птицам не страшно:
маяк им не нужен,
но с ним веселей и надежней.

Сардинам внизу ничего не известно о лампе.
Вот разве, что птицы
покажут им мол напоследок.
А может, смотритель
проводит их прямо на кухню:

увидеть маяк изнутри - не лучшая участь для рыбы.
...Одна из счастливиц,
которой удастся сорваться
с крючка или быть
упущенной цепкими лапами птицы,

посмотрит на мол, до того, как вернуться к Нептуну,
и может подумать,
что эта маячная лампа
нужна капитанам и птицам -
они теплокровны.

1995 г.

 

ТУМАН

В мире благостно и тихо.
Все наполнено туманом:
от пространства до карманов,
до щелей. До слез, до тика...

Сыро, снег едва намечен.
Выси - матовы и млечны.
То, что явно, стало нечто,
неизвестной формы речи.

Снег растаял и обратно
в небо падает к туманам.
В мире тихо, и зима нам,
нам, зиманам, благодатна.

1997 г.

 

ОБРАЩЕНИЕ К МОЕЙ ДУШЕ

Душа моя, изволь наружу!
Воспрянь в груди за слоем ваты!
Захлопни форточку и падай,
а сможешь, воспари и слушай
далекий хриплый вой белужий
и голоса благого мата.

Лети, душа, над синим лесом,
не глядя вниз, предавши тело,
над морем, синим без предела:
внимая авиапрогрессу,
ветрам и тварям поднебесным,
чьи крылья широки и белы.

Лети, пронзаема лучами,
сверкай, коль можешь, самочинно.
Над синим пламенем Отчизны
кружи неспешно, величаво.
Ценя ушедшие печали
и восторгаясь беспричинно.

Душа моя, пари над миром!
Умри от оспы континентов,
от слез величия момента,
от слез падения кумиров.
В слоях холодного эфира,
однако, не лишенных света...

Затем воскресни от паденья
и вспомни форточку и вату,
где, не скрываю, скучновато,
но мягко, сухо и при деле...
И, умилясь, в свои пределы
вернись, душа моя, обратно!

1998 г.

 

ЭЛЕГИЯ

Мир Вашему праху,
гражданин Америки, русский поэт,
англоязычный эссеист Joseph Brodsky.
Мир Вашему праху.

Век репетирует финал
пьесы a la Brodsky без Вас, но все
вращается вокруг мест вашей любви.
Век репетирует финал:

время, качая бедрами,
уходит с подиума на плоскость
нового столетия недалеко от Venezia.
Время качает бедрами,

как гондолы
качают мужчин и женщин.
Плывут колыбели любовников,
как гондолы

северного Петербурга.
Сходная геометрия построек,
иная геометрия любви
в северном Петербурге...

Новая Англия,
открытая Вами, маячит массовкой
и призраком Христофора - отца
Новой Англии...

Век финиширует:
ленточка рвется на его груди,
меняются цифры светового табло.
Век финиширует

после Вас
в городе, что веками впитывал сырость,
где время разделилось на до
и после Вас,

в городе на воде,
похожем на спасительное жилище Ноя,
на траурную моторку на причале.
В городе на воде,

где жива любовь,
булыжник гулок, а птиц больше, чем людей;
где в мире покоится ваш прах
и ваша любовь,

Экс-маргинал,
гражданин Америки, русский поэт,
англоязычный эссеист Joseph Brodsky.
Мир Вашему праху.

1998 г.

 

СЕВАСТОПОЛЬ

1

“Это было у моря...” К черту Эдгара!
Тем не менее, иначе не скажешь, было
именно там - у моря: яростное светило,
стихи, акации, женщина, но другая.
Сходная с той в мелочах, в деталях,
в общем - не та: то же, что я и камни
бухты - участники медленной казни
мидий, медуз и лихии. В далях
моря пловцы, острые паруса и валом -
глыбы известняка. Стихи же, чьи ритмы плавны,
верно, вошли в пейзаж, как загорелые фавны
входят в него, повторяя в большом и в малом.
Цитирую: “соль, что на коже; влажный
блеск наших глаз”...

27 июля 1997 г.

2

На острых камнях побережья, где
наследники Хэма, юнцы-гарпунеры,
блестят от соли, пока не в воде,
а если в ней - бороздят просторы,

поверхность бухты. Галька - на дне.
Подвижны: рыба, планктон, пловец.
Труднее - твари, ибо над ней
помимо моря - ее ловец
удачливый.

7 августа 1997 г.

3

Песни ли, мантры, молитвы ли, гимны
пилигримы ли, волны услышали в дальнем
краю - родине Сапфо фиалокудрой,
нежной, чьи строфы все так же дивны,
и так же, как мы, разделены расстояньем.

На берегу этого моря я знаю, что ты отсюда
за много узлов, а если по суше - дальше;
и знаю: слушаешь гимны, что мудры,
поскольку избавлены от пересудов,
а значит, не смолкнут, даже уставши.

И знаю, хотя и пытаюсь лукавить,
что море Сапфо в иных широтах,
но волны слышат одно, а утром,
(надеюсь, что так) их бездонная память
нет-нет да подсунет стихи ли, икоту

тебе, потому что прозрачна, а море -
одно, и поэтому я спокойна.
Послушай хотя бы про глокую куздру,
что шетко разбокрилась на просторе...
Я для тебя о ней нашептала волнам.

9 августа 1997 г.

4

Город: метелки акации, замки на кручах.
Порами дышит ракушечник, жабрами - небо.
Солнце - солено, как будто, добравшись до неба,
Порт и консервный завод заготовили лучший
Натуральный продукт от начала истории моря.

Город: руины Отечества, ныне чужого.
Распространен симбиоз винограда с фасадом.
Темную зелень лозы забавляют изъяны фасадов,
Как моряков - неудачи и тонкости лова.
Те и другие известны в истории моря.

Город: развалины бухты, одной из порядка.
Козьи стада не масштабнее своры собачьей
Жизнь горожан далека и не будет собачьей,
Если не требовать лишнего, или порядка
В мыслях, что слишком сумбурны у теплого моря.

27 июля 1997 г.

 

REVERSE

1

Однажды я расскажу тебе о любви
моей к тебе, как это было когда-то,
но в других декорациях: Греция, Митилены;
поэты галантней богов и не лапают за колено,
как небожители или все та же Эрато;
остров древнее воды и не терпит команды: “Плыви”.

Если хочешь, вернемся от вин и кутьи
в реалии севера спустя лет... много
и плюнем на античную Грецию. Лучше город,
стареющий на глазах, и снег, что с ним в сравнении молод:
лепим снеговика, которого лучше трогать,
чем бояться: пышные груди Венеры, рыло свиньи...

Послушай, если ты знаешь зачем топтать
улицы или читать о прошлом лете
в желтой газете, куда вчера завернули рыбу,
скажи. Если - нет, знай: это затем, что сегодня прибыл
поезд оттуда, где люблю, что сегодня третий
год на исходе с тех пор, как больше не нужно ждать тебя.

1996 г.

2

До тебя в этом городе,
как до Шанхая пешком
танцевальным шажком.
Скажешь: “Впору де...”

Помолчим: меж соседними
далями - белым листом.
Знаешь, на том простом
русском, каким намедни мы

говорили о глупостях
всяких; о том и сем;
о стихах (что с собой несем
в них дерьмо)... Грубость - ах,

о высоком? Еще до тебя,
в городе, что вдали
от Шанхая, в теплой пыли
росли
ящеры, так же, как я, любя.
Тебя
ли?

10 июля 1997 г.

 

МАТЕРИ АФИН - БОЖЕСТВАМ

Предводительница хора:

Стучите, козлоногие братья богов
и животных, копытцами,
перебирайте тонкими ногами,
вы и ваши девушки, ступайте
в чащи, откуда пришли.

А вы, дриады, жительницы лугов
и лесов, с нежными лицами,
чувственными губами,
уводите своих стариков, хватит
с них обросшей лесом земли.

Хор:

Не их веселью своды домов,
Не их копытам шлифованный мрамор,
Не их телам и душам любовь,
Не им под парусом, лучше - за борт.

Сатиры пляшут под шелест трав,
Спешат неслышно по дальним тропам.
Кто первый скажет, тот будет прав,
Чтоб не пускали козлов в Акрополь.

Предводительница хора:

Дриады, не скучны вам старики?
Бросайте их в дебрях и прибегайте
к стыдливым юношам Афин,
носящим перья в карманах плащей,
влюбленным в скрип колесниц.

Они в бою и беге легки,
неприхотливы в напитках и платье.
Любой из них быстрей, чем дельфин,
в волнах летящий, и горячей
огня Гермеса и жара денниц.

Хор:

Родство с богами спасет Союз:
Не помня Зевса, на страх и риск...
Олимп не видел свободней уз,
Чем те, что создал хмельной старик.

Любовь дриады, что плеск весла
Рыбачьей лодки, что долгий мир.
...Печалям матери нет числа,
Пока с дриадой рядом сатир.

1996 г.

 

ЭННАБЕЛ ЛИ

Неизвестно в каком Королевстве
у моря (United Kingdom)
некий слуга алфавита,
плут, соблазнитель - Эдгар,
к цели стремясь, не скупился
на средства, старый безумец.

В том Королевстве у моря
Эдгар, украв массажистку
у старика-мажордома,
рьяно за ней приударил,
сил не жалея и фунтов.

Эннабел Ли ее звали -
простенько, но со вкусом,
если учесть, что прочих
звали то Джейн, то Мэри...

Страстью сраженный старый
плут, напустил и пыли
диве в глаза, и пепла,
чтоб не смотрела в дали,
где молодые плуты.

Взаимности не добившись,
однако, лелея надежду,
Эдгар пускался на хитрость
и подкупал серафимов,
чтобы мели крылами
Эннабел Ли возле уха,
как бы союз осеняя
Эдгара и массажистки.

Тут уж она загоралась,
примерная прихожанка,
нежною пылкою страстью,
так, что стареющий Эдгар,
снова платил серафимам,
переодетым в шакалов,
чтобы умерить желанья
Эннабел Ли, массажистки.

Это и было счастье
тихое для обоих.
Эдгар садился на детский
стульчик, а Эннабел, стоя
рядом с ним, напевала
нудный мотив колыбельный.

...Но мажордом, что лишился
радости и массажистки,
поклялся на все побережье
или скончаться в муках
или вернуть одалиску.

Тут же нашлись конокрады,
маги, ловцы удачи:
кинули карты, кости,
стол повертели... Утром
Эннабел Ли проснулась
в сводах фамильного склепа
старого мажордома.

Эдгар тем временем понял:
дивная фемина скрылась,
но не по доброй воле,
а по вине склеподержца.
В полдень, найдя подтвержденье
версии (возле камня
на берегу водоема
черный чулок оброненный,
тот, что дарил массажистке),
тут же отправился в поиск
с отрядом конных гвардейцев,
страстью пылая и мщеньем.

Эннабел Ли, не дождавшись
отряда спасателей, тихо
скончалась в фамильном склепе
от горя и инфлюэнцы.
За ней мажордом скончался,
в обед переев мандрагоры,
поэтому Эдгар, если б
хотел отомстить, то не смог бы.

Утратив мгновенно объекты
любви неземной и мщенья
и большую часть наследства,
ушел он к Робину Гуду
и стал защитником бедных,
обиженных тем мажордомом,
что так и не смог добиться
привязанности массажистки,
а был скопидомом и снобом
не то, что безумный Эдгар.

1997 г.

 

***

Мы откуда-то из времен Марселя
Пруста и Пикассо,
пыльных
пробковых комнат округи Монмартра;

этой вотчины рыжих моделей
и одиозных особ,
или
художников, не признающих театра

из-за его безразличия к телу
да еще духоты.
В общем,
налета классичности. “Юркий кролик”:

боги пируют, а между делом
давно перешли на “ты”.
Проще
войти в их число, чем занять их столик.

...Мы из тех времен, несмотря на эти.
К тем же огням
мимо
Монмартра спешим, не щадя дороги.

Словно и не бывало столетья,
которого беготня
мнима.
Век задержался на Прусте и, дрогнув

всем телом, остался бежать на месте.

1997 г.

 

ИЗ ПЕРЕПИСКИ АЛКЕЯ И САПФО, ПОЭТОВ АНТИЧНОСТИ

(ОРИГИНАЛ УТЕРЯН ПЕРЕВОДЧИКОМ)

АЛКЕЙ - САПФО, ЛЕСБОС

Услыхав о тебе, начал пить и постыдно икать.
Паразиты в усах докатились до полного свинства.
Если б только пьяны!.. Поминают Зевесову мать!..
Стыдно выйти: боюсь показаться кронистом.

Был на пристани, ночью: искался, мечтал...
Как девчонки? Все пишут? А лучше б рожали.
Звал Харона... такое же гэ, как Тантал.
Обещал, что впоследствии буду в скрижалях.

Что с кудрями? Все вьешь? Перестала лысеть?
Лет пятнадцать назад от волос твоих пахло фиалкой.
Говорят, располнела, обрюзгла и носишь корсет,
Плохо видишь и пишешь, и выглядишь жалко.

Непременно зайду: побеседуем, выпьем вина...
Удалось протрезветь, но пока не извел паразитов...
Зиму прожил в мигрени, без женщин... Весна.
Не скажу, что пропал: иногда навещают хариты.

САПФО - АЛКЕЮ, ЛЕСБОС

У тебя комплименты, как сахар в ослиной моче!
Словно ты не поэт, а всю жизнь обретался в казарме!
Вшей попробуй пометом, не выйдет - спроси у врачей.
Не дави на стене и не смей заливаться слезами!

Холода надоели: сезон провела у огня.
Выгребала золу, иногда занималась стихами.
Две старухи-овцы принесли тонкорунных ягнят.
Выводила отару, когда эолиды стихали.

Иногда я жалею, что Лесбос так стар и уныл.
От богов не дождешься. Все в прошлом, герои - все те же.
Я  недолго гадала, когда ты сказал, что запил -
Мне известна причина, но все-таки стоит пореже...

АЛКЕЙ - САПФО, ЛЕСБОС

Истрепались сандалии. Начал латать и уснул.
Пробужденье паскудно: богатства, как снилось, не нажил.
Похожу босиком. Уважаю за это весну.
Слава Зевсу, теплеет: прохлада не красит пейзажа.

Почему не писала? Амуры? В твои-то лета!
Неужели мужчина? Когда б не кила, ревновал бы.
Пить не в радость: дурею. От зависти глажу кота...
Надоел до отврата! Когда-нибудь грохну кувалдой.

Лесбос больше не тот. Перегар выдают за сандал.
Птицы гадят за шиворот, островитяне - повсюду.
Наступил на дерьмо, поскользнулся: понятно, скандал...
Знаю, ты не одобришь. Надеюсь, что больше не буду.

Запасаюсь на случай войны. Посетил арсенал:
До фига колесниц, из оружия только мотыги.
Тронут мощью державы. Точнее, сражен наповал.
Обзавелся стрелой. Все лесбийцы фуфло и барыги!

АЛКЕЙ - САПФО, ЛЕСБОС

На восходе светила проснулся от крика осла.
Эос дрыхла у моря, должно быть, прошлялась до света.
Кое-как растолкал и заставил, чтоб в воду вошла.
Посветлело над миром. Спасибо Алкею, поэту!..

Знаешь, снова влюбился... Пошла за табличку стихов!
Ну и что, что гетера, зато понимает в искусстве!
Не юна, но довольно свежа - утомить нелегко...
Недостатки? Цитирует Сапфо, талдычит о чувстве.

Прочитал “Афродиту” : цветисто, но вкусно на слух.
Ты и раньше умела хвалить многословно и к месту.
Шлюх - за кротость, за пышные формы - толстух...
В общем, гимн удался. Напиши эпиграмму Гефесту.

Собирал виноград, размышляя о пользе вина.
Приезжай погостить, возольем за богиню и дочек!..
Жизнь бессмысленна, большею частью - грустна.
Все сосуды мелки, смысл на дне, я искал, но не очень...

САПФО - АЛКЕЮ, ЛЕСБОС

Словно остров, старею, увязла в быту, как в воде.
Не меняюсь годами, все те же хитон и прическа.
Извини: не приеду - давно не бываю нигде.
Афродита не ценит!.. Уже не забочусь о лоске.

...Если верить Гермесу, в Касталии сохнут ключи.
Это значит, на Лесбосе больше не будет поэтов.
Умоли громовержца, он слушает только мужчин!
Пусть прольется дождем. Говорят, неплохая примета...

1998 г.

 

***

Где бы то ни было:
по ту или эту
сторону океана:
“Математика - царица всех наук”,
“Реклама - двигатель торговли”,
“Виват, Эйнштейн”
и птицы над водой.

А между той и этой
стороной суши -
вода и океанский лайнер,
что соединяет
и разъединяет берега.

Граждане этой посудины
бросая окурки за борт,
не подозревают о своей
великой миссии
замыкания кольца,
застегивания часов
на руке океана.

1995 г.

 

ЕЩЕ ОДНА АТЛАНТИДА

(ФАНТАЗИЯ НА ТЕМЫ ГЕОГРАФИИ И ИСТОРИИ ЦИВИЛИЗАЦИЙ)

На берегу,
где-то между... Испанией и Хиросимой,
как положено - снег
к середине сезона.
Птица в рагу
только к празднику, в будни - спасибо.
Рядовой человек
потреблял слишком много озона...

Это старый,
а ныне разрушенный, город ацтеков.
Он затоплен водой
в прошлый вторник в ноль восемь.
Не считая
человекочасов, в нем умер Сенека.
И Великий Рябой
заменил ежегодную осень

ежегодным
большим карнавалом; он был интересен
нянькам древних старух,
но старухам привычна
непогода.
...Теперь и суставы не ломит; а плесень
и губительный дух
перешли из подвалов в жилища

в наказанье...
Руины - не лучшее место для флоры
и для сада камней,
и для риса в горшочках.
По преданью
для жителей были важны разговоры
об идущей войне
континентов и менее срочных,

миновавших,
делах: “ Атлантида погибла от птицы,
что покинула край
континента. А после
были кражи,
убийства, и выходом было: спуститься
вслед за рыбами в рай,
или темную бездну, и вдосталь

нахлебаться
водицы с планктоном..”. И было смятенье:
вой сирены ГО
перерезал эпоху...
Это вкратце
история нации, склонной к паденью,
торопившей его
приближение, равное вздоху.

1996 г.