Роман Карнизов. Поднятое ветром ------------------------------------------------------------------------ © Copyright Роман Карнизов Email: mis@vsma.ac.ru Date: 24 Dec 1998 ------------------------------------------------------------------------ ПОДНЯТОЕ С ПОЛА Струна разгадала тайну пророка, кинжал в мехах визжал, усталый на полу лежал я, вскормленный жалом ос, волнующий вопрос про молоко белое, по губам мелом вытечет на рану зеркала, а ночь уже идет, за окном пьяно поют-ревут. Дико - кого-то сегодня убьют. Не вернется и больше не будет с красным лицом тупо смотреть, делаю глоток - камень велик, из него места, где возлежат, он в основе гранит. Дайте мне поводить баржу, стремянку - яблоки кусать, с веток уставшей пипеткой ласкать глазик - хрусталик ветхий, бодрствовать, едва выговорил слово, делаю глоток, обнажаются стенки, холода нет, курить? Надо идти - дыма нет, отсутствие сигарет - смиренный образ красно лежащей пачки возник. Делаю глоток - стал частить, время неважно, можно спать здесь, спина болит, глаза из орбит, чешется слева, сколько ни отвечать, а потом ногтями сквозь ткань до тела. За окном голоса - пойти встать, и с высоты смотреть смело на разухабистый шаг бродяг. Теперь сигарету, стрекозой в газ, синий в красное - белый дым пускаю из усталых глаз, проводник в тамбуре курит один. Нет сна - есть усталость, недвижение, покой, лишь веки хлопают в темные окна, вспоминая твое, знаки препинания расставлю позже, может, когда проснусь - цветок на окне непоеный, листья к свету - от них толстей, наливайся терпением, тебе не миг, а глупость вечности дана, есть только к свету стремление, в песне кто-то головой поник. Свет электрической лампы не греет? А у меня дотлела - лежа неудобно дымить, стряхивать дыхание отравы, по плинтусам на перегонки бегают тараканы, ручка лопается, щеки вдуваю за воротник, на локтях устало, нет ничего, только прямо, на краю мухи лежит дымок, жизнь его качнется, опадет - желтый обрез белой отравы, нервно тикая ногой в трамвае, бессмысленно записываю очередной виток, ухожу за края листа, влезть бы, уложиться и успеть подышать, грязью слева не обмануться, успеть отвернуться, встать, выйти через лужи вступая на место чистое подошвой туфля, вот рука потянулась к зубьям, чистить с утра - голова болит, сладкий запах молока в небе на языке чем-то горчит. Я вообще-то не такой уж уродливый, как видно из чьих-то книг. x x x Утро туманно, а может и нет, время не знаю - субботний день, лежа снимаю кожу будней, простыней желтой спеленат - воды свежей, быстрей! Красное, группами на паласе - взгляд задержан на миг, будильник в утробе тумбы пластмассовой спит, утренний господин, сны забыты - лишь лежащий образ кого-то неясного в шляпе. Нет, теперь уже не вспомнить, радио ждет щелчка включения - вокруг информационные монстры поджидают момента напасть, опять сквозь меня потоком пестрым потекут килобайты уродливых фраз. Вот к концу дня лежу, наполненный, не в силах даже с кровати упасть. x x x Почти сплю, в глазах середины тяжесть параллельные линии сводит в одну, моргнув, на три разводит, все, больше не могу, На глазах скосилась тумба, телевизор головой о пол упал, в пять минут закончил дергаться, пробовал на ощупь встать, должны подняться сюда люди - два и один, стаканчик с ними и на подхвате некий господин. В заключении его нет особенного все предупреждено, кровать едет из-под локтя, голова, покачнувшись, падает - напротив черного плетения аппарат. Исчез? Кто-то, как кот, громко облизнулся рядом с ухом, открыл глаза - никого нет. Сплю? В списках нет - кто-то стучит, поздно, не открою и не подойду. Света нет, фомка скрипит. x x x Граффити Смажь зеленкой палец, брось гореть, верно ли на картины смотреть немея, крась, по белым сводам води, осыпай побелку, как хвоистый след и чем-то, вроде как лесом пахнет, птица на стене с неровным глазом поет, размазывает следы влаги. Ершистый точечный выдох ее окрасил лист непереваренным небом, красок других нет - одна лишь зелень смеется за воротник, я тоже там, среди цветов, дятел - палец мой стучит по стене, зелени много, развести и не смоешь, только красить придется по новой. Руки дрожат и мышцы тонкие, и рвутся нити вокруг костей - там темный, красный цвет заката и ночных слепней вьется облаком. Зеленый с красным - будет ночь, в ней глаза огней, возьмут и осветят прожекторами, будут кричать: "Ах ты, подлец". И только кто-то, усмехнувшись, скажет: "Так им и надо - молодец". "Эй, вяжи этого ирода", - изловить решая, кинули сеть. Деваться некуда, палец выставил, сам провалился в неровный глаз, они только палец измазанный вытащили, долго решали, куда делся сам. Я сидел, клевал дерево, глазом плоским со стены косясь. - Сами вы, я не хам, а дятел, вот смотрите в клюве червяк. x x x Пальцы от холода - братья, водят танцы в кармане в кулак, как странно я прошел в трех шагах от ветра, он мог меня поднять, немного подержать и бросить. Всего лишь несколько шагов, а разминулся насовсем и бросил незлобно в него звенящим кругляшом монеты, бессильно, пусто стало на скриплом снегу, валялись бесхозно брови в чьем-то широком следу. Собака пробежала, понюхала - шерсть, мертвая, не живая, побежала дальше, у нее своя черная, теплая. Не видит никто - подниму я, на них не вышито имя. Что ж придется идти примерять, каждому встречному улыбаться мило. Может, решат мизантроп, а может дурак. Вдруг повезет и увижу кого-то, кто красными пальцами тычет в снег, глаза прикрывает мокрой варежкой: "Где ж я посеял природный мех". "Вот твой мех, недотепа, меряй. Я его нашел, беззаботно шаря по снегу". x x x В чашке чая лимон вспух, рыбой плавает мимо рта-крючка. Меня поразил внезапный недуг, в салфетках кто-то нервный умер, остался лишь засохший крик, на столе пепел смешан с разломленным хлебом, выпятив губы, сидит старик. Спор о нежности со стенами - привык, один и его двойник, лепной солнцем, в дождливый пасмурен, словно рептилия застыл, сник, кровь холодная в мороз замерзает, счетчик ток считает, грустит - ему нет дела до пустых мечтаний, он выдает сколько нагорает часов за квартал моих сидений под лампой. Я - бухгалтер, считающий дни, прохожих, ветер, количество снега. "Вы метрику сдали? Нет, вот вам бланк - впишите имя. А это что за неизвестный предмет? Сидит на окне с другой стороны, да еще скалит зубы. Хвост есть - значит, зверь, тебе полагается бирка и номер. Куда ж ты бежишь, я еще в бланк не внес и графу не заполнил. Ты, что ищешь тепла у людей? Так запишем, наверное, болен. Что елозишь, бьешься в окно, скользко на узком - дождь прошел, не удержался, сорвался и помер. Для этого есть другая графа, инвентарный для умерших - особый номер". x x x Ногу вперед - вывернул руку, танец такой, выкатив глаз, бери под руки подругу и спеши обернуться назад, кремом белым, помадой не пачкайся, лучше очисть предварительно кожу, потом играй и нежно сворачивай. Будет кричать, говорить об обиде, не обращай внимания, времени нет - дыханье частит, глаза закатываются медленно, уходят прочь из темных глазниц, ресницы хлопают и замирают включенные. Теперь твое - ты у меня на руке, прыгаешь маленькой Дюймовочкой. Ветрам и жабам доступа нет. Теперь я дам тебе больше мира, чем другие бывшие впредь, - Я - твой джинн, вот тебе лампочка, когда захочешь - касайся пальчиком, будет дворец через тысячу лет. x x x В ванной почти недвижно лежу, вода или пот - текут по лицу, застывает капля на носу, щекочет, требует себя снять - терплю, не пристало хмуриться - набираюсь покоя, в парном себя и свою злость топлю, зеркало вспотело, приходится вытирать - брить, волос не видно, все равно решил скоблить, разложил двурукую на две пластины, острыми краями погладил щеку - гладко, глаже, чем до этого было, а если глубже? Порезал одну - красная нитка прилипла к коже - не оторвать, набухает бисером, ширится, провел ладонью и нитка опять. В общем, понравилась эта забава, водил, нажимал - стало кружиться вокруг колесом - ванная, лампа, полотенце белое закрывает крюк, куда-то уезжает левая пятка, скользко: мыло на дне - наступил, упал и не встал, захлебнувшись жижей, залил весь этаж и соседей ниже. x x x Выпей образ своих скал, пой песню фьордов и летящей над ними волны серой, блещущей на рыбе игривой искрой в сетях старика и сына, который ловил и плакал ветром соленым о том, как желтые сваи вбивали в головы, с глиной мешали кровь и хлеб. Христа проповедь слушали, нередко за подчинение - смерть. Неудержимо ветрам смеюсь, босой и неумытый по степи хочу, хотел бы пройти редутом от каменных мостовых, площадей. Пику алую опустить в воду - дать острию заржаветь, а потом плясать, как юродивый, крестом и пугалом лететь, хромой ползи и безногий животом скользи по земле - плыви, отними у меня привычки и гонор, возврати тоску и метель, дай, пройдусь и сумасшедшим криком ввинчусь в базарную толпу пусть вяжут, стреляют: - Возьмите!!! Рубаху рву, а внутри горит. Морозом не схватит - жжет изнутри, подневоленным был, не пойду в острог, лучше буду кидать милостыню из рук чужих на чужой порог. x x x Чернь - я, один в свете, лампа - фитиль, время - миг, заключенный в банке орехов, кислый молочный дух и парик. Бюст чей-то с густыми глазницами, выжжен пеплом, неестественный вид, дымом сотри с меня морщины, разгладь и смотри, сколько мне лет. Я ж молод, мне столько, что с вами бы впору на танцы, а я тут на паперти со сворой таких же - барон. Дай, что лишнее, что все равно выбросишь, что уже не съешь, что выплюнешь, дай, это ж будет мне на неделю приятных впечатлений, в каждом ухе по звуку, слева хор, справа свои в разнобой. Шнур по вене замотанный, шрамы волосатые под ним. Борода нечесана, свалена. Грязен, вонюч - противно смотреть. "Он такой же", - поет хор. Он такой же, а ты - мертв, тебя отпевают - ему подадут объедки с твоих похорон". x x x Ласок дай уходящей рукой, прошедшим ртом, окати плевком, собаку не тронь - она не злая. Место не свято, песком заброшено, я ухожу в марево по гравию, а под майкой откачанный воздух - время и жизнь куда-то уходит, глазом в песок - также слепо, не видно - только красное буду помнить немного, в уходящую спину украдкой обернусь, только не стоять - идти, пока ноги идут, упасть и спать, только не видеть, желтые утром поля подсолнухов и солнце арбузом розовым чуть выше дерева вдали, бежать, в землю уткнувшись просить: - Дай, родная, покоя. Дай забыться растением, умереть не ко времени, пятном безвоздушным, тыкаясь в траву, хочу ползти, как муравей, шкурой серой цепляясь за репей, волком бежать за добычей ночной, простреленным быть навзничь, замертво падая желтым глазом, выкатившимся кроваво в снег, и оттуда остановленный в упор дырами стволов, замершим выпустить нежность в руки свежующему, отпечатком губ подарить покрасневший зрачок - обмерзший шарик, склеванный вороной затем на снегу. x x x В реминисценциях фраз отступление тоже возможно карается отсутствием радужного цвета, и воссоединение слогов в зыбкой реальности расписанного дня неровно течет кровью по телу, местами выходит за стены, пляшет, гниет на воздухе свежем, корочкой толстой, защищая себя, верит, возносит, как шар к нежности и льется слезами зла, кропит сукно красным, алым в молоке зигзагом марганцовистый цвет тает. Закрываю все окна и форточки век, и двери ушей - только провода в коридор, на концах подушечки пальцев печатают текст, предложений набор, западают буквы, наступают на шнур - дернулся, отвык от боли синеющий всхлип, разорвал кольцо второе крови, вылился водным раствором на миг, исказил смеющиеся брови и негнущийся рот, остро по краю обрезанной кромкой, металлической бахромой по грани палец нежный сотрет, сгладит, где напильник поранится в кровь, снегом завалит выброшенную бумагу, исписанных листов буквы расплывутся в узоры фиолетово-мокрые собакам на задних лапах у баков не нужно, нет смысла в них, звук тихий должен быть со срывом скрипка внутри, голос по краю, песня с окраин, знамя красное полотнищем хлещет по рядам разнородным, крики, мотив преступления ясен, каждый синдромом толпы заражен и убит, идет со всеми - прыгает вниз, в колодце томится один в узком срубе, сгнившем внизу. У воды, бывшей чистой, запах другой, холодная и сердце колет, жить хочется, прятаться негде, красная материя сверху стелет, покрывает голову, тяжелеет и топит, шарики уходят вверх, неприятные звуки - колодец дубовый глубже, чем есть. x x x Невесомо, безразлично неприлично выпитый пир. Одиноким с волеизъявлением предстоит уединиться попарно. Архаично заниматься протыканием тел, авангардной скульптурой представив себя: "Похоже на Родена - "Весна"". Такой же белесой гипсовостью тел, сосудов с красным и розовым вином, с мякиной серой под головой, в абстракции с дичью - душой предстать на пир эстетствующим гурманам, украсив духовный обед. Своим разложением изнутри возвестить залу - выставка окончена, пора в свет. Оставьте тьму нам бесстыдно без покровов лишних на лживых пьедесталах, напоказ устроивших показ салонов моды, в кривых глазах чужих зеркал, во всем ищущих породы. x x x Как кончился некстати - меня испек пекарь, другие раскрошили, раскидали птицам, из-за пазухи край уха скушал звонарь. Мной закусили, отдали свиньям, куски обглоданных в столовой пальцев за завтраком смазали маслом и с чаем смешали все, превратив в углеводы. Уронили на землю, чертыхнулись, сняли кожу, сидели в голодные годы на мне и воде, рвали из ртов, поднимали и нежно кусали в губы, засохшую плоть катали в пальцах мякиш сердца и век обрывки, иногда отворачивались, сытые кошки презрительно фыркали, плесневелые с рук сдирали острыми лезвиями, четвертовали в общепите, писали на карточках имя меняли на золото, посыпали солью глаза, обнимали рушником, держали в кокошниках молодые бабы, улыбались, пока мне печень вырывали жадно, мягкую самодовольно разминали в прах, недоношенных отправляли в брак, месили зародышей ногами и рожали с мышами в нутрях, потом извергали куски моих костей назад. x x x Отвык, от себя, от своего тела, от ног, от плеч, зудящей спины, от бога, которому остался что-то должен, уже принес на алтарь травы и коры березовой в костер положил. Сухая - трещит, вертится от жара в свитки рукописей сожженных книг. Строка прыгает, топорщится, топором ударил - кончился вскрик, из-под жала плашки на пять попадали, раскинулись, как топорище язык пригладило, свернулся в стебель, упал пенек, сел в траву, разглядывал вереницы жуков и запах свежепоколотых дров. Даже без стакана хорошо лежится, земля вертится от ударов в цевье, щелкнули, клацнули, поставили к стенке мной же нарубленных берез. "Что, браконьер, кончилось время. Вспомни маму отца и сына, затянись пару раз и сделай выдох, и наклонись, чтоб вперед упасть. Дрова нам на зиму заготовил - мило, но зачем нарушать законы, гад! ПИСЬМО СОЛДАТА, ПРЕРВАННОЕ СНОМ, ПОРВАННОЕ ВЕТРОМ Так зыбко, мягко ветер распахнет окно, иначе, или так шутя, разрушить может хрупкий образ, и ощущения бывших дней какой-то вязью перед сном или в течение ходьбы - все это... Искаженных лиц, сплетенных в памяти набросков, толстеют карандашные штрихи, рождается эскиз из серых линий, сначала плоский, но закрыв глаза, растет в объем и обрастает кожей. Не прерывай моей игры... Инструктор-ветеран из этого мира: - Мы должны быть остановлены новым. Еще одна точка на расстоянии руки, и сразу сказал на неизвестном: - Перебинтовывай. - Чувствуешь, как много людей окровавленные, израненные от двери к двери, их мы отдали жизни, чтобы они оправдали тот серый день, когда на юге прекратились бои. - Да, - согласилась она. - Могла найти. Этот раненый - не оказалась нежной. И калекой вновь чувствовал, как рвется кровь из груди бежевой. И видимо соглашение между сном. И видимо, обессилев, упала - на каждом красовалось нарисованное. - Может, уйдем вправо? Часами притуплял ее внимание, разрывом слов его смягчила. Все - детские приемы обращения с кусочком голубого неба. Между стволами - настигли их, убили не из мщения. - Тихо. Обернувшись, собиралась посетить его исчезновением - он начинал терять терпение. Останавливающихся в себе слов из ощущения, что могу говорить, повернулся и упал на выставленный кем-то штык. Его обступили солдаты, сменялись смущением лица, в светло-зеленых мундирах, зашнурованных на шеях. Растертые ноги солнце грело, задумавшись теперь передвигалось. Старинная машина, к отелю подъехав, беззвучно канула. Неверные шаги забрезжили в тумане, застыл высокий силуэт. Лица укрупнялись - их примут за плечи, в воду. - В вашем списке людей, подобных урагану нет. Затем она дважды была такой. - Твое теперь мое лицо, и кругом все вокруг, - ответил он, рядом присел, на ощупь нашел, на ощупь кожу, из глаз снова брызнули... Удержать их куда-то бессвязно, ласковое утешая. В белом продолжала стоять посреди комнаты, прижал ее и колебался, что будет кричать: - Я не пристрелю его, - холодно шептала. - Иди к лицу, не разбирая, кто, что говорит. Возможно, наткнулись они на него на запасном пути, несчастный наконец утомился и изо всех сил старался держаться - бесшумно его отвели. Инструктор-ветеран из этого мира: - Мы должны были остановлены ударом новым, шедших к свету, созданий маленького роста. - Тихо, - обернулась она - могла найти зверей опять. Пытался вновь упасть повернутым вверх лицом. - Чтобы сделать это, даже если будут кричать? Тогда она рассмеялась, совсем отказавшись молчать. Заставили идти вслепую, ощупывая пол ступнями. Ее кожа становилась красной - он считал ее руками. Команда прозвучала над деревом: "Быть двуязычными!" - Пожалуйста, не трогай, меня пристрели. - Тебя... - повторила она. Усмехнулся он, вернулся и сидел недвижно в течение суток. Останавливаясь, чтобы пить - медленно шли, проходили осенние дни. Под окнами - военные отряды. Пришло время еще двоих. Звери вошли. Шел мелкий дождь. - Ваши сомнения касались только боли тупой, и трупы, теряя сознание, согревались в глине сырой. Однажды они засыпали, обессиленные. Прямо в комнату звери вошли - узорно попадали. Несколько минут солнце здесь ждало нас. - Я больше не вернусь. - Последний раз мы здесь, и камни отскакивают от двери, оставляя длинные следы, потом отправляемся дальше, был бы он жив - поступил бы также. Челюсти сжались в тумане глухо. И не пытались вступить в эту историю даже звезды - холодным тоном говорили уходить. Она обхватила его слова, и звери вошли в некотором отдалении - им нравилось быть везде. Скрюченные силуэты вынырнули из реальности. Нога шевельнулась, и был твой выбор: солдата красная рубашка приблизилась к груди шепча. Иногда больным удавалось избежать встреч ран и болеутоляющей жидкости. Двое, прикусила губу - в светло-зеленых мундирах зашнурованных до... и коричневых сапогах. - Вы видите, что нам это надо узнать. Тридцать в пути передвигались медленно, хотелось есть: у каждого солдата с собой лежала фляга и в сумке сухари. Расспрашивал - на спину повернулся, и камни с наслаждением впитывали кровь, открыл один глаз и снова пришлось отползать, увидев издали отряд. Но тут сказал он - полчаса перед ним каждый день, как тень: - Ты не думал об общем списке приговоренных людей. Она смотрела все труднее: во время сна замерзала. Повернулся к вентиляционному отверстию, просунул руки внутрь, заметил краем глаза, как плечи вздрагивали. - Может теперь, когда в руках пистолет, оба научатся чувствовать близость. Ноги солнце грело, теперь передвигалось, очень хотелось есть, но шел дальше и бил прямо, превращая в бесформенную кровавую массу месть. Вот и тут палачи ежедневно - не знаешь, что будешь кричать, обхватят внешность, крепко обнимут, заставят тихо вспоминать. Звук выстрела - он сел. И замерла она. Причудливой формы их пути, ее растертые ноги солнце грело - передвигались и время секли. И ветерок, проносясь между ними, загадочный, и кто мог ответить ему - увидел лишь воздух, совершенно одинокий в пространстве. Недавно медленно кивнул и дал знак своим, проснулся мгновенно, смотрел туда, куда должна прийти и в лица кричал, обзывал их - усиливал ее слабый голос, и пол стал скользким от лежащих тел. Полоснула ножом по постели и забылась. - Не понравилось мне, что может быть в длинных серых одеждах со шляпой в руках стою и думаю, как прежде. Заорал: - Вероятно, ваш уход от двери был плавным, соблазнительно привлекательным. С раны песок - она потерлась щекой, он в этом тумане был бел. - Не вынуждай меня, - беззвучно раздевалась. - Вероятно, ваш уход от удара и распухший язык не узнают, как женщину пытали - узнать хотели, где огромный сад. - По-твоему, он не нашел огромный сад, надежным ждать считал - не думал, как попавшие в беду. Шелковистая трава поднималась, обнимая. - Уже светло, - обернулась. - Они гибнут, - бормотал, пил таблетки санитара, висящего свободно рядом. Описав дугу, они упали вниз - раздумывали миг. Удивление: вместо травы под ногами вода, по крайней мере, не земля. Так, не сводя нервного взгляда с жителей этой земли, лежавших мертво у ограды, нашел огромный сад. Сосредоточило на ноги солнце настоящее горячее, солнце настоящее горячее, солнце настоящее горячее, солнце ласкало своими лучами, река плескалась за столом. В этой комнате не говорят о пощаде: барак был ранеными битком набит. Иногда они принимались лихорадочно вытирать кровь, чувствуя, как невольно сближались. - Ты должен убить их, - не дала ему слов. - Их надо убить! Мог стрелять на ходу, без неожиданностей ждать, ее слабый голос звучал теперь глухо - вдали. - Да, - согласилась она. - Скоро рассвет, - прошептал неизвестный. Деревья расступились. Он нес ее на расстоянии вытянутых рук, что это, и без того она зябко свернула себя в клубок. Шел, случайно выстрелил из стволов в молодые деревья солдат. Затем повязки сняли, и она пыталась медленно подняться с пола. - Стань на острые пластины, и опиши эту местность. - На краю поляны невидимое в тумане и костры. Тяжело на земле лежали. Взглянув на ноги, очнулся. - Кто это? - Я. Она положила свою маленькую голую ладонь. Левее, - подсказала она, потерлась о ветер. Офицер и пистолет в руках, направленный - в голове билось одно: успеть пересечь середину рек. Мелкий дождь, наконец в четверг, она вытирала кровь - струилась. В длинных серых одеждах с наслаждением пили воду с завязанными глазами. Тихо сел на носилках, поставленных на камни. Она села, зябко обхватив себя руками земли - на плече его голова болталась. Отошел от лежащего на полу посыпанном. - Может начать поиски с завязанными глазами, подняв с земли горсть маленьких камней. Приступы прекратились, на пол рушились горечью - ей иногда согревались. С болью пришло удивление, на траву вышел, чтобы умереть в четверг. Твой выбор беззвучный: скользнула рукой и проткнула все чувства потоком ледяной воды. Женщины смущенно опустили ресницы лиц. - Умирая в этой земле совершенно одиноким, я больше сдерживаться не могу, выливая всю горечь. Шепотом спросил, когда она встала, как падали вниз на траве, распухший к небу язык прижимали. Так одиноко оставался труп, что даже больные заметили его неряшливый вид. Мелкий дождь наконец умер, в четверг осторожно, тихо уснул. Мелкий дождь наконец насытился. Рука запуталась на груди - длинные черные волосы, спускавшиеся по шее красной в местах касания с веревкой. Струиться из рук и чувствовать запах, придумавших эти поиски, с вами медленно идти, держась за приклад автомата, в ствол загоняя последний патрон. Для него оторвался невероятно острый обломок камня - коснулся лица. Он отошел от лежащего - и выполнил приказ. И изо всех сил стараясь продержаться, как она сама когда-то, на земле лежали, на траве пушистой спали, расставив руки, удивленно умирали. - Могу поклясться, что там помогли бы, схватили голову хоть раз бы, глаза заботливо прикрыли, сражающиеся. Шелковистая трава поднималась, обнимая жертв, которым следовали. Затем повязки сняли. - Допрашивающие, о Господи, прости нас, калеками стали наши товарищи. Луна весь следующий день лежала на запасном пути. Едва был слышен на допросе и, обессилено упав, запомнил этот день, как вспышки ярких молний. - Колени! Он поднял ее - рука в руке казалась красной. Каждый день готов был ударить, солдата убить не составляло труда: подойти сзади к нему, и повалится фигура медленно. Очень близко иногда они гибнут. Внизу всколыхнулось ярким светом, дыханием жарким обожгло. Удовлетворенный, он таким же старым стоял перед ней, помнил - хорошо бы упасть. Убивали друг друга прекрасные люди в длинном коридоре, где падали, разбившись у двери. Своими лучами река плескалась за спину руками и осознать себя пыталась. - Возможно, не выкарабкаюсь, ты здесь так не всегда - одинаково хорошо без меня, - он думал и снова терял сознание. Его голова болталась на поверхности изголовья, и хриплый смех ложился на пол, мелькало что-то в воздухе. И просмотрел ее, любуясь, отошел от окна, задыхаясь от воздуха. - Теперь ты слишком хороша в этой веревке на шее. Я найду место для обоих, пока придержу тело нежнее. Непобежденные сидели на полу и раны жидкой утоляли болью. Мелкий дождь наконец умер, выражение глаз потеряв. - Горячее солнце вам никогда не увидеть, - но в тот же вечер оно оказалось нежным и скованным, оба подползли к окну, и тихо всхлипнула: - Как много людей приговоренных. Мешавшая одежда вдруг упала, незащищенно перед ними стояла у петли нагая. В день спокойный, оплаканный дождем, она рассказывала мне свою историю, сбиваясь, забывая родной язык. Их тела уменьшенного веса на траве зеленой спали, не опускаясь до земли. - Ну, пожалуйста, не мешай двигаться дальше, - мы и так шли сколько могли. Все пять дней, когда повернутое вверх лицо держал, не выпуская, на коленях. Cолдат, неизвестный, лежавший на соседней койке, затих. - Скажи мне, ты понимаешь, ведь они не нанесут вреда, неужели ты, не опустишь рук, наносящих удары. Была связана, с нее кровь осыпалась во сне. Он чувствовал себя "не по себе". Что делать именно сейчас, когда на краю поляны невидимое - в лучшем случае попытаться уйти. - Кого-то было слишком много, вы видите, что ночь должна прийти. Ничто не изменится - волосы, спускавшиеся на колени. Во время ходьбы они перестали считать дни, считали только трупы. Ходили по периметру, ощупывали стены и стоял вопрос: - Действительно ли видите людей окровавленных, израненных. Сколько же их на самом деле? - В четверг после того она сидела в красном платье, с нею необъяснимо я стоял под ледяными струями дождя. - Что сделали эти люди? - обессилев, упала в шестой раз в руках она. Лежали - солнце грело свои мысли, теперь он убил ее, глядя, с болью пришло удивление вместо травы - водная преграда. Скользя в руке небольшой паузы, четыре раза просыпались холодными. Как птичья трель, прозвучала короткая реплика. Тихо скрипя себе под нос, в конце коридора открылась дверь. Ладно, если хочешь слышать: - В поисках бога теперь ты. Щекой потерлась - пояснила свое движение. Опустился на теплую землю, вокруг лежащей чернотой. - Погладь мою печаль, как кошку, разбей, как скорлупу ореха, там ветер, там тень смеха... Позвонит телефон колоколом и стены, кареглазый шкаф, и женщина вбежала, и рука на трубке - все покрылось блестками, кусочками зеркал, и искренность, которой так томился в недели пустоты, была лишь похоть. Пророков слышал разных - лживых, и клялся сам себе не самоубивать, а заменять все малой болью, которая растет, огромная, толкает вширь, ломает, требует открытым ртом прозрачного и черного питья. Поэтому слушай и верь - это все совершенная ярость. Прости, если невозмутим на собственных похоронах - я просто захотел определиться - так много совпадений не бывает, и именно твою, а не другую мне ветер притащил со стороны - ему я верю безрассудно, старенький, цепляясь за мирок. - Разбей его, - шептал он злясь. - Стань щепкой в моих руках, ведь и я дня через два буду лишь воздухом в собачьих головах.