Читал на заборе кусок из «Семи повешенных»? 
Выходил из калитки, 
 внезапно, князь Мышкин навстречу - 
размытым метелью пятном? 
И мыслили ты и он об одном? 
И каждый другому желал дать в морду и казался помешанным? 
Чем ближе - тем меньше: 
Он - продрогший паяц, идиот, а в натуре - женщина, 
И ты - с киловольтной в глазах памятью и алчной печенью. 

Секунды в башке хохотали и лопались. 
Орали собаки друг другу: «За сучку эту убью!» 
Заправский танцовщик, сбиваясь, об лед хлопался, 
И вез троллейбус распухший людей в семью. 

Тем, кто ушел, не собираясь прощаться, - 
   Vivat с обратной околицы! 
Миг узнавания не назван, и, 
   в тусклом зеркале, - 
      вечно - 
       неразборчиво - 
 Игрушечная этика метет улицы... 
 

ПАЛОМНИЧЕСТВО ИЗ СТРАНЫ ВОСТОКА 
НА «СЫНЕ ПОДЪЯРЕМНОЙ» 

                                        «...зачем отвязываете осленка?..» 
                                                   (От Луки, гл. 19, стих 33.) 
 I. 
Из леса кинута шлея 
На утреннюю отмель эсмеральда. 
И закаленный сплав еловой тьмы 
Сбивает с ритма дядьку-дятла, 
Секущего несильным аппаратом 
Скупые строки летописи жизни: 
Учетные колоды вечно новой жизни, 
Стасованные мимо лишь за тем, 
Чтоб табльдота никогда не покидали 
Паломники с кипящею слюной, 
Текущей плавно в паутине смыслов, 
Впадающей в их смелые ладони. 

Ведомые коробящейся рыбой, 
Прикинувшей однажды не весьма удачно 
Длину колодезной руки, влекущей 
Тех паломников пугливых на дно 
И превращающей спасительно в единое НИЧТО 
Их спорные посулы померанцам; - 
Они, паломники, однако ж, рады 
С беспечностью носить одежды лени, 
Печатая шаги на зыбком грунте эпизода 
И, всякий раз, ловча добиться четности банальной 
В числе секомых дятлом граней. 

 II. 
Я хотел жить пиявкой 
И плавать с пиявками, и быть как они. 
Но как стерпеть мне боль перерожденья? 
Смотрел на них сквозь воду мокрую, 
Которую придумал сам зачем-то, 
И видел, как они вдыхают 
С поверхности вторую жизнь: 
Так методично, натурально. 
Так – трудно мне. Тем более, 
Вода весенняя, где плавали они, 
Все ж холодна пока и вопиюще молода: 
От льда еще опомниться ей сложно! 

Какой-то дятел, что добит из подсознанья, 
Позвал меня скривиться телом 
И обратиться взором в сторону заката: 
О, этот парень – молодец, - 
Заботится менять костюмы: 
Сейчас – молочно-розовый, прохладный, - 
От взгляда моего зарделся вдруг! 

Ландшафта круг зеленый 
Вращаться начал, дымкою вечерней оттенен. 
И две большие птицы вдалеке взлетели, 
Порвав беззвучно статиса экран, 
В который я смотрел уже наверно шесть, 
А, может статься, целых тридцать пять мгновений. 
Не отрывая рук от джинсовых коленей, 
Я, ослепленный взлетом птиц, 
Увидел посреди ландшафта Примадонну. 
Но это был не я, а то, 
Что силилось в пиявку превратиться, 
Но не могло – 
И в этой ипостаси несуразной пребывало. 

Теперь ко мне, кругами разгоняясь, 
Однако, грациозно и изящно, 
Приблизилась компания теней. 
Все были почему-то во плоти. 
И, кажется, была там только тень одна, 
Но множество имевшая сплетений. 
Я встретил безразличный взгляд ее – 
По обрывающейся ленточке дыханья 
Сбежали в ухо мне какие-то слова. 
Но, описав затем дугу в пространстве, 
Исчезли навсегда, а с ними – тень. 

С пиявкой рядом, 
Подобрав перо тех птиц, 
Нарисовал я белый пафос. 
Иначе говоря, пятно. Зубчатое. 
Через посредство пятнышка такого 
Узнал я дна мораль, и, 
Не взирая на воды прохладу, 
Приблизил плоть ее к ступням. 
Увидел сразу ряби легкой суетню, 
Что поднималась снизу вверх, 
Но, глади не достигнув водоема, 
Вновь мчалась книзу силы набирать. 

Тень улыбнулась, 
Выпустив губами клубочки пены – 
Мелкой и воздушной. А за ней – 
На бодром ослике, живом и коренастом, 
Отчаянье пропрыгало излюбленной стезей. 
Хлеб-Соль! 
 

КОНЕЦ ЛЮБВИ 

                         ...the end of laughter and soft lie... 

Оранжевыми перьями Востока 
Забьется утро в твой бокал, 
И в том, чего не ведал, станешь дока, 
Гася «ершом» соплей девятый вал. 

Бывают дни, когда не знаешь толком, 
С чего начать. А есть ли этот толк? 
В цветном кино про пойманного волка 
Увидишь кадр, где голос твой промок... 
 

ПРОТИВОРЕЧИЯ 

Дурным предчувствием набив карманы, 
Тащился шут к себе домой, 
Сговорчиво переступая ямы, 
Неся за пазухой настой, 
Что в силах (верил шут) легко избавить 
Его, и небо в нем, - от звезд, 
Мешающих мерцаньем справа 
Пить тем, что слева, нужный тост. 

КОНЬ 

Прогнав дареного коня, 
Пойду на Запад с хладным кубком - 
Испить закатного огня, 
Следя, как, подбирая юбку, 

Светило сядет за леса, 
В туман, за дымные болота, 
В изъеденные молью небеса, 
Само к себе взывая: «Кто ты?» 

И на пиру, куда не зван 
Тот конь, блеснут его доспехи, 
Размножив мой самообман 
Питающимся фальшью эхом. 

И вспомню: света полоса, 
И на лету визжат подпруги,- 
И заболею, свистну пса: 
Мол, догони, верни мне друга! 
 

АНТИГЕРАЛЬДИКА 

Лизать упавший купол неба, ждать совета; 
Испытывать судьбу на близость зазеркалья; 
Из ямы сна плевать в глаза рассвета, 
Узнав актера в Боге звездных далей. 

Вербальный артефакт молитвы - чистый ноль: 
Совенок кличет матушку в болоте – 
Под сенью грез душевный карамболь 
Отыгрывает в карты ставку плоти. 

В обойме осени - последняя звезда 
Заводит флирт с какой-то новой болью, 
Несложные ответы бытия 
Чертя рукой слепой вселенской воли. 
 

FUNKY MELON 
 
                                 Памяти 
                                 Шэннона Хуна. 

Я подарил ему отвергнутое знанье. 
Пусть отдыхает в нем - не злой, 
Вдали от плановых маневров мирозданья, 
Напитанных свингующей судьбой, 

Без берегов, скользя прозрачной тенью, 
Без выкриков поруганных: «Земля!» 
И без звезды, дарованной в крушенье 
Восторгу чистому чужого корабля... 

КОЛЫБЕЛЬНАЯ КВАКЕРА 
(NO LULLABY) 

Выписывайте смысл по каталогу. 
Разгадка будет, как же ей не быть? 
Змею в карман - собравшимся в дорогу 
С мечтой саму загадку позабыть. 

Познавши тайну звезд по гороскопу, 
Бежит кума упасть пред алтарем. 
Как поэтично, со времен Потопа, 
Общение собаки с фонарем. 

Задув свечу, берет облатку страсти 
Почтенный муж горбатою рукой. 
«Не ко двору, братишка, эти сласти,» - 
Сопит Ионы голосом прибой. 

Тотем повержен в школьном туалете, 
Гнусавит кроха: «Папа, расскажи!» - 
И пухлой клюквой рдеет добродетель, 
Ломая чувств паскудных витражи. 

Над впавшей крышей Кришна реет тучный, 
В печи смолит цигарку праздный бес. 
Уняв бессонницу стопой кроссвордов скучных, 
Плетется сон с сумой наперевес. 
 

РОЖДЕСТВО В ГОРОДЕ 

Батва все та же, друг любезный! 
Без писем прям не обойтись. 
В стакане жидкости полезной 
Звезда моя вопит: «Окстись!» 

В небесной скупке дешевеет 
Молчанья золото – is it? 
И лес сквозь иней сатанеет, 
И чайник на плите свистит. 

А high, по-прежнему, высоко, 
Гора к пророку не идет; 
И Солнце ломится с Востока 
С нелепым: «Царствие грядет!» 

Что Ваша вешалка надежды? 
Бодрится али в плен взята, 
Как не скопившая одежды 
В канун Великого Поста? 

Вечор в запястьях скука ноет, 
В ветвях – икра вороньих глаз. 
Бетонный Бог чертями кроет 
Зарю неоновых гримас. 

Темнеет, цвета synth-&-poly, 
Реки негнущийся наряд. 
Вселенский разум глазки строит 
Пизде земных координат. 

Собака лает – ветер просит. 
Из пол-литрового стекла 
Извечный джин дары выносит, 
Сжигая rate of brain дотла. 

Кавычки снов декабрь спровадил 
Избытком многого в одном, 
Но одержимый взяткой ангел 
Палит петарды за окном. 

Корявый строй ночных проекций 
Глотает ангела «за фук» – 
Так в разворот хмельного скерцо 
Вползает маятника стук. 

В мешке косого Дедмороза 
Лепечут грешников башки. 
Монах садится за кагором 
Считать седые волоски. 

Жрецы триумфа просят мяса: 
Огни упали – и встают, 
Ужо тащите, братцы, асса! – 
Нас в феерический уют! 

И, дирижируя весельем, 
Звезда падучею больна. 
Число небесных новоселий 
Испито нынешним до дна!