ШАЛАЛУЛА

Шалалула,
ты не пришла,
шалалула,
кружится серпантин,
а я стою один,
«Есенин» поправляет такелаж,
ты не пришла,
шалалула,
ты не пришла,
и всё твоё от неизбежного:
люд отдыхающий,
непросыхающий,
бычок под солнцем
подыхающий,
мрачок хохляцкий
нестихающий:
«Ты ж мене пiдманула,
ты ж мене пiдвела...»
tu ne viendras pas ce soir
tu ne viendras pas ce soir...
блеск вшей
и лоск клешей –
всё здесь сбылось,
как мысль о Сулико,
как нос её,
как мыс военный Меганом,
как сон,
один и тот же сон,
он вертится в моём сознаньи,
словно колесо:
ты в платьице стоишь,
зажав в руке цветок,
сбегают волосы с плеча,
как золотистый шёлк...
И вишни алых губ,
и стебли белых рук –
прошло, всё прошло,
остался только этот сон,
остался у меня
на память от тебя
портрет, твой портрет
работы Пабло Пикассо –
и тот с веслом,
и тот снесло, –
ах, как не повезло!
И ведь ничего не поделаешь:
tombe la niege,
спят подо льдом моря
(как мёртвые под ЛЖД),
вертится земля,
ля-ля-ля-ля-ля-ля-ля...
ве-е-ертится быстрей земля.
А здесь
колибри в «Соколе»,
туристы в крепости,
ENQA KEIE TOU QEOU DOULOV IOANNHV
«здесь лежит раб Божий Иоанн»,
а «здесь были Вика и Чижик».

Чижик-Пыжик, где ты был,
когда Суворов
на казармы
храмы перестраивал,
в свою очередь
построенные из могил
(тела, впрочем,
не перезахоранивались)?
И уж где ты был,
Чиж-мой-Пыж,
когда всё греческое население
оптом
выселяли в приазовье? –
шаг
с далекоидущими
последствиями,
(а флаг –
нет, не советский –
русский пока ещё).
Расскажи-ка мне,
Чижок-Пыжок,
что это за такая была
«вольность под покровительством».
Может, это как недавно
«внутренние права Чечни»
или «им, татарам, недоступно...»,
как в «Песне о Буревестнике»?
Или это Манжерок?
Или это уголёк?
Или это городок?
Эх, чудак,
Судак
не снять на «Кодак»,
и море здесь
не диковинное,
а самое простое:
цвета
морской
волны.

***
Абдябдюбдя,
ты не моя,
абдябдюбдя,
я буду ждать тебя,
где ждать нельзя:
на склоне дня
на склоне Карадага
(подальше бы от Коктебля,
волошинского Коктебля),
так ждёт ЗК немолодой
минуты первого свиданья,
так дембеля
ждёт солдатня,
так провожают пароходы,
вослед крича:
«Ты приходи ко мне на ночь,
мы будем семечки толочь!»

Рождённый ползать
летать не может,
и с Червяка
не виден Сокол,
зато слышен голос:

– Ты подивись, Петро,
як москали кажуть «пиво»:
пi-i-i-i-iво!
– У-у...
Так и поубивал бы усiх.
– А ну як они тебе?
– А мене-то за шо?

Дивись, Петро,
не подавись!
Луна, не лопни!
Под Болваном
я спою ещё
болван болваном
среди любителей натуры,
ментов
и железнодорожников,
как мы сидели
у речки, у Вонючки,
как мы сидели
в 12-ом часу,
ты прижималася ко мне
корявой рожей
и что-то пела,
ковыряяся в носу,
как я люблю
тихий свет твоих ласковых глаз,
как я строчу
эти строки сейчас
в неуютном Уютном,
и, что приятно,
я не боюсь,
что меня здесь
ночью
убьют.
Присоединят разве что
куда-нибудь ненадолго.

Присоединение
чего бы то ни было
во что бы то ни стало:
ханства без хана,
«Каменной Летописи»
без караимов,
дома Фирковича
без Фирковича,
мёртвого Крыма
без Крыма...
Но ведь, чтоб такое
присоединить,
его ж надо было
того...
укокошить...
За что ж?
И кто ж его?
Да всё те ж,
Куда ни глянешь...
Будет туман клубиться,
белый, как медведь,
будет и шкура его делиться,
пока будут петь
про Ялту,
где растёт золотой виноград,
где курчавые всадники
в кудрявом порядке не спят,
про тебя,
про маяк,
про пальму у трёх дорог
(это тётя Фамарь,
но о ней – погодя),
про меня
(как мгновенье, неуловима,
каждый день ты проходишь мимо,
а я повторяю вновь и вновь:
«Не умирай, любовь,
не умирай, любовь,
не умира-а-ай, любовь»).

Эски-Кермен,
Эски-Кермен,
Иерусалим,
Иерусалим,
ELQE KAI SKHNWSON EN HMIN
Простите, здесь не проезжал Соковнин?
Это не он оставил?-
поле,
выгоревшая трава,
незарастающая тропинка,
заяц,
ишь-ты,
шорх-шорх-шорх:
так и шьёт
по краю леса,
а вот и подъём:
камушки,
ракушки,
осколки средневековой керамики,
следы первобытного человека.
Интересно, кем он был,
этот первобытный –
украинцем или русским?
Нет уж, лучше присоедините меня
к Дубицким,
покажите мне
Чудо-Джудо
из Джуфут-Кале.

***
Айнайнани,
не уходи,
айнайнани,
опять идут куда-то
корабли,
а я стою на краешке
земли,
горят огни,
в порту
горят огни.
Не так давно под крики чаек
на Алчаке господ кончали,
а нынче чайники придут,
ножи сверкнут,
очки блеснут,
им шланги подпоют:
«Чёрное море моё,
Чёрное море моё...»
и выпьют за здоровье
атамана.
Чур меня!
Ваше здоровье,
тёть Тамара
(Приморская 28.
Под немецким абрикосом
кто не пил «Золотую Осень»?)
Эй, Кулаков,
пошли ловить кулаков,
или ты к этому ещё не готов,
или ты пивоваров?
Об одном прошу:
не играйте здесь
в культурологию
с её логическим концом –
культурным блядством,
выгодным нацистам,
будь то руховским
или русским.
Поиграйте лучше со мной
в дочки-матери:

– Чаечки-чаечки,
чаечки-прощаечки,
этя ктё тякёй клясивий,
ктё тякёй халёсий?
Ви ни зняити?
– Неть.
Ми ни зняимь.