Poems by Esechiely

Ф. Манилофф
Стихи и Пастиши

xxx

Как успокоить душу? В мглистом
она живет непостоянном мире,
волнуема, колдуема флейтистом,
как дым из чаши на веселом пире,
и принимает странные, чужие,
меня манящие, мерцающие виды,
плывет и кутает, пленяет небольшие
кружки и стайки /крошечные нимфы/,
крутые лбы таинственно вельможных
спокойных лиц, танцующих эфебов,
но жжет меня, и губит, и тревожит
рассудок слабый, изможденный небом.

xxx

Леонковал свое ковал.
Петух во тьме дерьмо клевал.
Слетались птицы. Тухла ночь.
Храпел негромко Эдди Коч.
Густели тени наконец.
Вдали виднелся твой венец.

Ты пела. Где-то дернул драч.
Спеша на мельницу удач
коряво шел голеностоп,
белесый как фемудский столп.
Метались члены по лугам,
манкурты ставили вигвам.

Все растворялось в высоте,
металась истина в копне,
хрипел цыган в густом вине.
В кумирне дымка матине,
в домах кентавров суета,
окрест крепчает теснота.

xxx

...моления и курения приносим,
Абай-Бабай твердим, вознося молитвы.
"Тайная история монголов"

Звон гитаны раздавайся,
дикий звон ее скандала,
дикий звон ее завода,
словно брошенный в колодец
ковш, задетый грубым локтем.

Пушкин, брошенный в колодец,
Пушкин, брошенный в пустыню,
Пушкин, злобным сильным роком
грозно брошенный в объятья
злым пескам лесной Сахары,
страшным заводям безводным
и безжалостным акридам
с несусветным диким медом.

Пушкин, сданный на закланье
в злой ломбард великолепный,
Пушкин, пылию покрытый,
скрытый под безумной пылью,
под безумной пылью жуткой,
жутким серым одеялом,
опустившим постепенно
свой покров на эти члены,
на кудрявые ланита.

Пушкин, гаубицин сын,
сын мортиры, дух сраженья,
дух всезнанья, разложенья,
веселящийся, игривый,
дух воздушный, многогривый.

xxx

Я представляю вас без всего, без всего, и снова
я вас представляю, представив почти до боли,
до боли представив, преставясь от этой боли,
преставясь от боли и лежа в холодном морге,
и лежа в морге на скользкой и влажной полке,
пихая ногой алкоголика (он здесь сторож),
пугая студентов иешивы до безобразной дрожи,
летая ночами под гулким и влажным сводом,
летая ночами в лучах бледножелтой лампы,
летая под кружевом точек, блеснувших в луже
и отразившихся злым плафоном на мокром своде,
я летаю по коридорам, по кори-д"орам, по кладам,
сундуки задевая, обдирая горбы и уши,
обдирая сердце о срезавший угол ужас,
вылетаю в резные створки, скольжу, надеясь,
в вашу спальню, в ваш дом, о, прелесть.

xxx

Закона мерность, заунывность, верность
передней букве, сданной на закланье,
возложенной, скатившейся, подъятой,
возложенной опять на бронзовый алтарь
и посвященной горестным обрядом
повсюду шарить безутешно, неустанно,
не смея, не решаясь отдыхать....
Искать его, взывать к нему и звать
ей неизвестного в торжественных потемках,
в Его потьмах, в потьмах Его, в намеках
на тьму Его, в Его тяжелых вздохах,
в чужих, ей чуждых коридорах духа.... И, пугаясь,
остановившись, задохнувшись, оседая
на ощутимый, но незримый пол, суметь подняться
и вновь пуститься вдоль и поперек Его пространства,
и по периметру неизмеримости Его, и, не найдя,
упасть, заплакать, встать, не прерывая плача,
не утирая слез, придти в движенье и, пойдя,
вновь шарить, продолжая шарить, продолжая....

xxx

Тяжелый случай: паралич либидо.
Половая апатия, педикулез сердца.
Удушье души? Протуханье духа.
Целибат им. блаженного Августина.
Сердце, консервированное с верой.
/Консевуар: погребальная урна./
Кансер верование в разлуку.
Прощание до кубистского Пиоттуха.
До никогда. До дня, которого нетто.
И быть не брутто. Слепые слезы.
Грезы, консервированные с прозой.
Грозы, избивающие до некроза.
Заморозки сердца по Цельсию.
По его совету. И с верой в версию.
Слезы, консервированные в рифму.
В орифламму, в эфир и в мирру.
Во что угодно. Угодно... нечто:
нечаянное неведение о невечном.
И о вечном также /бесчестный глетчер/.
Последнее чувство: несметность смерти.

P.S. Предпоследнее следствие: леность клеток.
Усилия цитоплазмы - лишь зоо-смета.
Уже земноводное дело. Уже лактоза.
Плесы, консервированные с укосом,
покосы с сервильным биоценозом.
Счастье, отданное стрекозам.

xxx

... вот Влас из "Дачников", счастливый геронтофил,
вот мысль из ларчика, мысль остужает пыл,
вот мысли в банке, вот Пушкин, который мил,
Вольтер на стуле. С рогаткой бежит Зоил.

Пионер на манишке все поправляет знак.
Я злак растираю. Меня привлекает злак.
Дама пудрит парик и пудрит пятнистый пах.

Стрельба из пушки. Умей же попасть в кусты.
Будошник водку пьет и теребит усы.
Анекдот скоромный на полдороге в балет
расскажет дама и ей подмигнет сосед.

Мышь, как крот, прогрызает огромный сыр.
Вошь пьет кровь. Кровь не выносит дыр.
Вождь подбивает кок. Смеется до слез Сатир.

xxx

Спиритизм: кудесное слововерченье.
(Слововорчанье, словоучение, словореченье).
Чудесная легкость словокруженья.
Слововращенье. Жемчужное словостеченье.
Случайность: спонтанное словосвеченье.

Смертельность сердечного словотеченья.
Изящность всевечного словообмана.
(Словосван, словосаван и словосаванна).
Словопренье, словожаренье, слововаренье.

xxx

Спринцовка. Табель о чинах.
Очки. Лампадная печать -
на потолке, среди бумаг.
Толпятся тени в темноте.
Луна полощется в окне.
Съезжает на ухо колпак.
В саду позвякивает бак.
Там муза горбится в углу.
Там мышь во тьме крушит золу.

xxx

Читаю Бродского и огорчаюсь сладко.
Урчит в ногах раблезианская собака,
всосавшая в себя мой безутешный пудинг.
Текут, струясь, безденежные будни
сквозь безотчетную безвидную равнину,
меж тем как жизнь безвинна и пуста,
меж тем как жизнь безвинна и пустынна,
меж тем как жизнь пуста и безобидна.
Нет в жизни счастья, я шепчу стрекозам,
зато есть Армавир и тубероза.

xxx

Храня стабильность сумасшедших элементов,
паря над паровым котлом, над паром мирового моря,
купайся в волнах, в соли, в мокрых элементах,
в редкоземельных, в чаще океанской, и не споря
ныряй нерваллом в нервные глубины и в провалы,
выныривай, сопи, хватай зубами воздух нежный,
ныряй опять, кружи под косяками тихой сельди,
пугай случайно тонущих, хватай упавших в воду,
влеки их под поверхностью по солнечной дороге,
влеки их в Марианские угодья и теснины,
где спит спокойный монстр, глотающий обиды,
опять выныривай, смотри быстрей на солнце,
на гладь, на рябь, на шторм, на что придется,
и вновь ныряй, несись скорей к Нептуну, к Главку,
раскланяйся, проси поверить, смейся, распрощайся,
плыви вздремнуть в Титаник в капитанской рубке,
в слезах алмазных искупавшись, возвращайся.

xxx

Универсам в Каледонии

Нестор, мой пастор и мой Аластор, следящий за мной
на улицах длинных (как адвокаты, как авокадо,
как лицо Авогадро - ужасно продолговатых),
настолько отвратительно длинных, что, о, полнолунье,
глаз отдыхает на полногрудии лунном.
Федерико де ля Майорка из майонезной банки
смотрит мне в грудь глазами, полными масла,
оливами глаз, овуарами глаз овальных.
Аллювиальный аквариум. Овуальный.
Кстати, и ты тут, мой старый падре, усталый,
слегка слинявший, но все еще величавый Вальтер,
вождь даггеротипов, вождь восковых кладбищ,
вождь всеобщей истории, старобородый граббер.
Зимой поле брани напоминает вату (менструозная монструация):
социально-политическое созревание государства.

xxx

Пастишь

Я уехал давным-давно,
и мой дом утопает в небесной дымке,
но память искусно его дополняет,
выбирая из виденного мною в дорогах,
лилиями странными и тростниками,
сажает юные клены за домом,
и теперь, вспоминая, я вижу над крышей
их острые куполки.

xxx

Ландскнехты нервов в гуще путча,
гвардейцы нервов предающих,
на штурм идущих. Дрогнут веки,
трепещут губы, руки, плечи...
Ах, успокойся ангел нежный,
нас ждут во тьме ночные кущи,
пойдем вдохнуть эфиров млечных,
природы вздохов вездесущих.

Я говорю тебе лишь мудро,
я не скажу тебе: сотри,
сотри превратные черты
и ты увидишь : жизнь прекрасна.
Смотри на разные черты
сей жизни слишком ежечасной,
взгляни, мой друг, карикатура...
И в пальцах Духа партитура,
и сих пустот колоратура
не тот же ль, в сущности, пикаро,
болтливый кормчий отчих ларов?

xxx

Гертруде ван Гумус, по-отечески

Гертруда, дитя, ван дер почва, чудо,
восхитительной плоти... небесплотность... чувства.
Задыхательность звуков и дум, крутизна глаголов,
скользкий градус подъездов, одышка вздохов:
оперение слов мне мешает... пернатым сллогом
описать вольтижера в душевных складках,
в складных кулисах сердечной мышцы,
утомленной годами, топленым жиром.
Милосердная пава, в окне кареты, за занавеской
я прячу мой теплый таинственный взгляд поэта,
удрученного славой, как скользкой вышкой.

Ваше черное кружево вдоль изгиба... нежно,
ваше стужево взора в зазорах сквозной метели
простужающих чувства безжалостных злых видений,
вызывающих насморк сентиментальных ниток,
клубков, извилин, желез, романтичных рытвин
на экспонате Видока в музее памяти дарвинизма,
возможно, подобного и моему головному мозгу.

Коварные черти меня увлекают в чинность
добропорядочной злой пучины, не адюльтера,
в беспорядочность биологических мыслей, в дебри
раскуроченных перочинных явлений и посвящений,
мадригалов, артикуляции жестов и треволнений,
восхищения вами ради вашего восхищенья:
залетая вперед мы бы были восхищены вплоть до неба,
залетая вперед, ожидая друг друга попеременно,
восхищая друг друга все ближе к сферам...

Ваши нежные части, ваши стройные ногти и ваше лоно.
Я - корвет без ветрил. Застрахуйте меня у Ллойда.

xxx

Прелестный хор танцующих русалок
плывет в сени построившихся лип,
твой полушепот, тени, полуслава,
полуполет любоначалия. Вонми,
дух праздности, уныния слепого,
здесь бывший раб лежит в рябой тени,
на твой полет наад черепичной кровлей
любуется, томясь в густой пыли,
к тебе взывает пряными устами
в бесстыдстве смерти сладко обмирая.

xxx

Обратный сонет.

Спит страшный монстр, вонзающий в долины
спинные плавники, до седины стальные,
спит, утомленный... темное светило,
сведя к земле угрюмые и злые
немые языки, счастливо и сонливо
плывет в корявых, крашеных разрывах.

Коричневый огонь лениво лижет нивы,
чернильный дождь, утрааивая силы,
бросает кляксы в бледные равнины,
где Анатас вздымает пирамиды.

Весь Гамелен закрыт дождем и пеплом.
Рябой флейтист тоскливо скалит зубы.
Анита Палленберг и Марианна Фетфул
лежат в пыли и сращивают губы.

xxx

В лесу, как в склепе.
Богомольные белки
сшибают сухие ветки
сквозных деревьев.

Свистящий ветер
при приближеньи змея
склоняет главы
обленившихся злаков.

Тлетворный запах
напоминает, что рядом
кисельный берег
и море лакта.

На вербовый пень
ставлю ногу,
чтоб завязать шнурок
и вижу воду.

Вода проступает снизу
под давлением марли
травяного покрова,
как сыворотка сквозь творог.

Эта земля болота
под слоем масла,
взбитого жабами,
подобна торту.

xxx

Сейчас мы будем пить чай...
Б.Гребенщиков

Теоретики тюрем с миндальным орехом в зубах,
основательно выпив, пережгут твой светящийся прах
в миллионы сияющих звезд. В самый маленький дом
ты придешь и найдешь в нем ночлег и оранжевый чай.

Ты к губам поднесешь тонкий блеск веретен и колец
и затем свой приют обретешь у огня в камельке.
И увидишь, как вдоль близнецов пробежит нежеланный отец,
что к тебе заходил с дрекольем и улыбкой на добром челе.

xxx

Медный лоб

На берегу пустынных волн
стоял он дум пространных полн
и улыбался, внемля мыслям.
Теперь нордический сосед
лелеет свой нейтралитет,
и даже на коварной Висле
все как-то стихло. Этот бонус
врачует наш державный тонус
с его торжественной тоской
по мессианскому призванью
ступать отеческой ногой
на все, что видно за рекой.

xxx

Она прекрасна
с точки зрения зренья.
Глаза газели.
Красна пирогамией, а не углами.
Глаза косули в лазурной гамме.

Саул. Силумин. Carcasse: бюстгальтер
для душевной формы. Душа на вате.
Рупь двадцать. Имбецильное сердце....
Мозг посылает привет кисте.
Передай свою агонию звезде.
Инсомния.

xxx

Вот и новый апрель. Бедрастый
крепкий розовый месяц. Карсты
в углубленьях сугробов, грозди
мускулистых сосулек, горсти
многословных ручьев. Бренчанье
воробьев, от души бездарных,
беспардонно счастливых. Парный
скрежет бурно живых трамваев,
подвозящих до счастья. Жгучий
первый утренний луч, влекущий
взгляд светила в живые чащи
злых домов, что есть сил торчащих.

xxx

Я - дым дождя, я - пыль на древней бронзе,
я - янус жизни, я - оазис козней,
я - яд змеи, дающий нежность прозе,
я - дух любви, задумчивой и поздней.

Я - обитатель дна и лукоморья,
среди ундин на сумеречном взморье
я пел густую песнь, разящую здоровье
ума и тела, и питался кровью,

бурлящей в горле, заражавшей болью
все пробы грез. И в начиненной солью
тугой воде я открывал все раны
и пил любви мучительные граны.

xxx

...Будденброков с икрой, и, хотя в
меню их не значилось, были принесены.
Саша Соколов "Палисандрия"

...Пью Дарданеллы, здравья Вам, П.Н.
Под красное взяв крылышки Камен
любезно сообщаю визави, что Гвиницелли
на мой уставший вкус еще немного зелен.

Меж тем гарсон уже меняет блюда,
и перед нами жареный Нехлюдов
под соусом из белых канареек.
Мы умолкаем, влажно вожделея.

Чуть позже вновь струим свою беседу,
минуем мелководье адюльтера
и переходим к кьянти, Кавальканте,
движенью эччеленца Ипсиланти,

к пломбиру, к ледовитой водке,
спасенной дерзко изо льдов ведерка
и отгревшейся за время разговора.
Затем пьянеем и беседуем негромко

об утешеньях Тито на Бриони,
об усиленьи кафров на Сионе,
о книге "Пуришкевич и Сальери",
Джамахирии, реббе Винавере,

посмертных государственных делюжах,
об утонувших в петербуржских лужах,
треххромосомном великане-мэре,
о капитане Хорхе Робеспьере,

повально избранном на слете в США,
репатриации бежавших парижан,
о революции на острове горбатых,
восстании спартаковских фанатов,

о керосине, бубликах и спичках,
ногастых субапктических певичках,
субтильных, но прирученных синицах....
Затем мы ссоримся и дуэлируем на спицах.

Удачный вольт! Противник под столом.
Не помню дальше. Может быть, потом
он просто стал вакхтческим трофеем
и канул в руки вероятным феям.

Я вышел на террасу. Тихий воздух,
небесный свод в мохнатых теплых звездах,
тревожа, как в канун стихотворенья,
мне изумлялись, млея от волненья.

xxx

Бонне Лизе

Это песенник зла, тень июльской розы,
это печень свиньи, это злые грезы,
это бред сумасшедшего, кладезь страха,
это Ганина Яма, пустая шахта.

Нет исхода из тьмы черепной коробки,
тьма извилин страшней, чем мертвец на тропке,
эй: гони лошадей, чародей в поддевке,
пирамида огней, наклнец-то Горки.

Сладко мыслится мышь в водоеме банки.
Нет желанья откушать? А что... пикантно.
Это блюдо царей, чудо здешней кухни.
Эту вам, а моя... пусть еще подтухнет.

Полуостров любви, край унылых самок,
безобразных тел. Сексуальность драмы:
их бесполый вид, погубив либидо,
обижается - вах!.... Хороша обида.

Едам дальше? А что, славный путь, зевота.
Бесконечная грязь - ни дерьмо, ни рвота.
Утонувши в грязи, по мозгам не плачут.
Мы умрем под телами насильниц-прачек.

xxx

Город

Здесь из лености спорят, из гордости спят,
из желания жить беспрестанно смердят,
умирают случайно, наевшись опят,
и словам не находят пристанищ.

Здесь вдаются в восторги при слове опять,
здесь роняют слюну от желания "ять",
эдесь идут на балкон, чтоб исподнее снять
и повесить полено, товарищ.

Здесь венчают тонзуры терновым венцом,
здесь читая с горы оделяют пивцом,
здесь шагают молиться, хрустя огурцом,
и следя за тобой: как шагаешь.

xxx

Армин и Туснельда стоят, разумеется,
в разных храмах.
Среди онирической пыли
в углу картины
мерцает патина,

уносящая постепенно
с этим ветром по этим стенам
твою тень -
и тебя с нею.

Тревожная влага воздуха,
напоминающая почему-то Попеи,
вторгается в некие щели,
и на минуту ты чувствуешь:

рука побелела, а вены
превратились в прожилки. Мрамор,
снедая члены, странно владеет телом,
которое становится покорным настолько,
что вытесняется в область тлена.

Адмиралтейское небо.

xxx
She lives in Love Street....
Jim Morrison

Падает дождь. Падает дождь.
Когда ж ты себя найдешь?
Теплый весенний дождь.
Когда ты себя обретешь,
когда ты на камни падешь,
щеки умоет весенний дождь.
Падает дождь. Падает дождь.
Ты пройдешь, мне кивнешь.
Взгляд твой ровен, как дождь.
Ум твой оочен, как ложь.
Ты приятен, как в засуху дождь.
Падает дождь. Падает дождь.
Она пройдет и кивнет.
Ее вид приветлив, она не врет.
Она спокойна, она не ждет.
Ты глядишь на ее полет.

xxx

Памяти К.У.Черненко

Хорошо, что растет производство кэбов,
а также конфекции и корсетов,
что возрастет пенсион констеблям,
ято комплот потерпел роковой конфуз,
что теперь кордельеры получат стеблем,
что Фукс зачислен в мартиролог.

Что консоме всем дадут бесплатно,
что все переходят в конфуцианство,
что коринфский ордер с листвой аканта
утвержден для общественных зданий ханства,

что покончено с корпией, конкордатом,
лауданумом, целибатом,
а также с либидо, каморрой, комой,
левизной и больным саркомой.

xxx
...дождь...

А.Стругацкий

За городом - город Бога, болото.
Густой туман, как фальшивая позолота,
покрывает ржавую гладь металла....
Борт засевшего самосвала
выступает углом из тины.

Я иду вдоль воды. Осины
забегают бесстрашно в воду
и, загибаясь, сражаются там с рахитом.
Вой истребителя. Писк москита.
Засилье летающих кровососов.

Где-то хлюпает шланг насоса.
Подхожу поближе и наступаю
на шею, которая пьет, лакает
гнилую воду, трясясь всем гофром.
Мертвый еврей с пожелтевшим кофром

с глазами, распухшими как мозоли,
лежит, как плывущий кролем.
Прыгает жаба, спугнув мой ужас.
Темнеет и подступает стужа,
дальше двигаться будет хуже.

...я пошел направо, где капал дождь
на огромные клумбы гнилых цветов,
окружающих ребра былых домов,
где корявые сваи, как ряд зубов,
охраняли провалы кривых мостов,
заржавевших, казалось, давным-давно.

Дальше стлался густой туман,
оплетая корявые ноги штанг
и упавший шлагбаум. Гнедой мустанг
без двецы, с оторванным колесом
шелестел на ветру лобовым стеклом,
как густой вуалью. Негромкий звон

молотка о рельс, как могильный стон,
прозвучал и сгинул. Ну вот и все.
Впереди свобода, гнилой простор,
покрытый жидкой травой бугор,
бетонный забор, опустевший пост,
свежекрашеный полосатый столб.

xxx

World ends not with a bang...
T.S.Eliot

Привет, отчизна, въехавшая в коллапс.
Что кажет твой непогрешимый компас?
Провозвести с амвона Parteitag'a.
Vox Dei с кафедры, Vox populi, зараза.
Меж заклинаний как в лесу без глаза.
От спазма, в спазме, по причине спазма.

Как Вам, товарищ, на пороге дискомфорта?
Мне как-то так, товаришш, эдак что-то.
Стрельбы не будет. Будет только рвота.
И много рвоты. Рвота. Рвота. Рвота.
Мир кончится не взрывом и не вздохом, а блевотой.
Ну, проблевался - отпустило. Слава Богу!

xxx

Каблограмма о подлизанном молоке.

Кот ходит зыбью, видя простоквашу.
На балюстраде я и моя Маша.
Картавый в цикле видит пулемет.
Вот власть висит: зуб видит, глаз неймет.

Вот местный друг с картонкой сиднокарба.
Вот Бен Иван на Эвересте скарба.
Вот я, писатель Сулейман Далиев,
татарский хам в средневековом стиле.

Вот пьяный шип дымящихся котлет.
Голодный мозг похож на злой куверт.
Я ненавижу рыбу в майонезе
и вижу истину в припрятанном обрезе.

Ох и обрыдл мне сладострастный клекот
неаинных Энских в голубом полете.
Я сам себе противен слоовно свекла.
В прибое камни шевелятся блекло.

Я распадаюсь на куски, на ткани.
Мне неопасен прилетевший камень.
Вот катит вождь по рю дю Кербабаев.
Вот вам, ребята, истина в Сарае.

Вот вам, подружки, песни под Луной,
вот вам, козлы, гитара за стеной.
Вот пенсия вам к старости, вот хвори.
Вот вам расчет и мой привет в затворе.

Вот вам считалка. Как там? Аты-баты.
Шли в горний край примерные солдаты.
Я задыхаюсь от любви к восточным ближним.
Я задыхаюсь от любви к кафтанам, фижмам,

приемам, раутам, социалистам, рыжим,
к безумным, лопухам, к доверчивым Парижам,
к несносным дамам с длинными руками,
к восторгам публики, к республике в Панаме.

Я рад парить в потоках фимиама,
я рад палить туда, где снова скрылась карма.
Я вас любил... Но все же сделал шаг.
Рок плач потянет ниагаристый аншлаг.

Я восхищаюсь вами, дружеские бляди,
меж нами крепнут узы, тяга, связи,
обмен услугами, товарами, стезями.
Я подношу к губам за мир и процветанье.

Я подношу ко рту и открываю рот.
Я влагу, дым, таблетки /крепкий сорт/
глотаю за удачу, за комфорт,
глотаю комнату, консьержа, натюрморт,

затем ландшафт и заедаю небом.
Яумываю руки. Чорт с ним, с гордым шведом.
Гори Париж, газетный честный бред,
Джон Волкер, друг. Прощайте, тет-а-тет

с ненасытной пэри, Остров злой Трески,
Хай-фи, Джемс Джойс и роскошь злой тоски.
Да, скифов орды, тьмы, дымы и мглы!
Визг тормозов. Пике. Объятия волны.

4,5,1 по Фаренгейту. Будет.
Кипят чернила. Воет черный пудель.
От Фаренгейта может взяться Рихтер.
А там герилья... Остановим вихрь.

Да скифский бум кочует по планете.
Сосед Сомоса, ваш пример конкретен.
Мсье Энберг уверял, что вы в большом конверте
плывете вдаль. До встречи в глупой Лете.

Дым стелется по крашеным равнинам.
Я не успел и я закатан дымом.
Причина в октябре, в отсутствии снегов.
Сер Бикфорд, что ж, тяните в даль веков.

Город

Здесь из ленности спорят, из гордости спят,
из желания жить беспрестанно смердят,
умирают случайно, наевшись опят,
и словам не находят пристанищ.

Здесь вдаются в восторги при слове опять,
здесь роняют слюну от желания "ять",
здесь идут на балкон, чтоб исподнее снять
и повесить полено, товарищ.

В телескоп

Я имел в виду направить тебе письмо.
Так, любовную песнь, цидулку. Готовь шкатулку.
Я, любимый твой босс, в наросте скрываю грозди
того гнева, что улучшает тебе здоровье. Здрасте.
Бессвязица пустяков надувает крылья Арго.
Ах, печальна пристань, где мне приземлиться,
отдыхать, теплея, при мысли, что взял правее.

Мысли, словно гусеницы, ползут по листьям,
выгрызая овалы. Касиопея теперь виднее.
Барочность мыслей в дыму капустней
бабочки, что вылупится позднее. Возвраты
заложены в купола овалов. Хорек бессмертья,
ты православней данного мне многолетья.
Почти каламбур. Ну, прощай, до смерти. Словом,
сей логос вдовствует лесом, отвагой, богом.

xxx

Отчего-то не грустно. Сбирайся печаль,
будем мстить... Я любил так ее!
Волновидный скулеж. Неопрятное "леж"...
/Это комплекс Мане, не начавшего пить...
Ну, а мне слишком горько. Устал говорить.
Неуютная скобка. Как трудно закрыть/.
Это вопль сумасшедшего; прячется грусть.
Панихидственный комплекс: аттический щит
скрыл соленую совесть.... Нетрудно сболтнуть
что-то подлое вслух, обращаясь к окну;
что поделаешь: се индульгенция, жид....
Будем жить? Будем жить, будем жить, будем жить.

xxx

Ты лежишь в своей ванне
как среднее между...
Б.Гребенщиков

Возникающий на меридиане АВ палец, указующий жить,
тронет ногтем далекую нить, проходящую между окон,
и будя недреманных прохожих польется мелодия-сон
для того, кто, уснув на углу: будет видеть светящихся птиц.

Будет падать тринадцатый день на весы до весны,
и проблема прожить превратится в созревший лимон,
что стоит на часах и в потьмах сторожит твою дверь,
словно маятник, что бережет свою нить.

Ты поешь литургию, не видя, что новый господь
залезает в окно. И темнеет: ты служишь часы.
Это памятник сердца, это, собственно, твой медальон,
возведенный в пустыне, чтобы снова развлечь тараканов.

xxx

Дозволь, не растекаясь мыслию по древу,
не влоком шизокрылым, не певуньей,
исполнить гимн сверкающему делу,
промыслить нечто в это новолунье,
а, может быть, пришедшее затменье.

Сквозь закопченое стекло моих сомнений,
сквозь несомненное стекло моих окопов,
вглядись, о, юноша, с веселыми ногами,
в земное небо розоватым взором
и упокой бисквиты на диване.

Как ты жил эти годы?
И.Бродский

Вот и еще один день миновал /или минул/,
то есть канул в покладистый мрак за карманной осиной,
умостившейся подле трубы на замасленной крыше
в этом плотном московском дворе, где все вижу
каждый день свой незримый уход за границу... /куда
мой бесплотный двойник беспечально влечет жернова,
сам которых не сдвину/. Видимкою блещет луна
в невозможных катящихся волнах, и бледный фонарь
раскрывает свой слабенький венчик /презрев холода/,
и природа несет свою дань на озябший столичный алтарь.

Плстепенно созрев начинаю невольно легко сознавать,
что звезда пролетает насквозь, что успел загадать,
и что мыслимый фокус лишь в том, что большая Луна,
обставляя гигантский прибой, не успеет оставить следа.

Сага о ПТИЦЕ

Мерзкая подлая птица
Ловкая хитрая птица
Жирная сладкая птица
В жару потная грязная птица
Мягкая томная птица
Умная гадкая птица -
Тюремная мудрая крыса
Красная серая птица
Привет, записная птица
Привет, товарищ министра
Привет, товарищ пристав
Привет, цитрус
Странная филейная птица
Странная странная птица
Когда говоришь птица: станет птица, крыльями машет
Ветер дует, гнется дуб, колет в носу
и все совсем непросто...
Странная лысая птица
Вольная цапля
Мокрая тихая птица
Висящая летящая горящая:
В сандалиях с чайником в небе,
Волк в лесу,
Красные в городе.
Страстная странная птица!
Идут вереницею хантеры
Даже гром скромен стал
Трава обмякла и пожухла
Ветер исчез
Беспощадные грозные хантеры
в лесах.

... и друг степей еврей.
А.С.Пушкин

В тот год я дописывал свой
"Макабрический форум", ныне
известный почти любому...
Особо пленивший монголов
/великих друзей пустыни/,
готтентотов /друзей охоты/,
тунгусов /друзей Тунгуски/,
мало-, бело-, и просто русских,
а так же английских, американских,
испанских,французских,
польских и скандинавских.

Розовый сад

Смерть подпускает к себе на пистольный выстрел.
Каламбур. Потому расплата.
Сила вывода - в утаеньи мысли. Преступленье.
Укрытье клада.
Утоленье чужого глада не входит в планы
того, кого
уже ждет расплата.
Это клад золотых монет, но их съели черви.
/Их желудок, как зев человека -
всепожирающий пафос праха./

Я никогда так и не разглядел крапивы.
Она черезчур прозрачна.
/Не переводима
в вещественный статус мысли./
Она виднее, если глядеть на нее сквозь листья.

Послание Птице

Здорово, Псиса, Атлет счастья,
счастливый супруг и прочая...
Точку из многоточия выкидывая,
путь грядущий окидывая
смущенным взором,
иду вдоль него дозором,
восхищенный моим забором.

Ты посещаешь дачи -
хозяева хвалятся садом, домом,
камином, мансардой, удачей
близости речки, а я
буду хвалиться забором,
душа моя.

Вдумайся. Дивный вечер,
забор в полутьме подсвечен,
хозяин - не копит деньги,
надо, чтоб все играло,
поскольку любимому чаду
в радость.

Героин - это те же свечи,
и ими сам смысл подсвечен,
и образ любой вечен,
стремительный, как бедро,
что в руки твои потекло,
как Фавну.

Поляна, стог

Рай лучше виден оттуда, где до него ближе.
Например, концентрационный кемпинг приводит к встрече
с тем богом, что был утрачен в деде...
Лохматка
/то есть, пизда - не шавка/ превыше крыши. И нечистоты
перекрывают выход, не вызывая умильной рвоты.
В бастионах из экскрементов лучше петь:
в воображеньи небо меньше напоминает небо.

Жирный язык нас слизнет с планеты, як котлеты.
Застрявшим в дупле предстоит гниенье: радость.
Черная мышь открывает пасть, отрыгнувши гадость.

Это лучше переложить на песенные мотивы.
Мы не столь печальны, сколько все ж красивы.

Шери...

Шери, шери, ключ в двери,
зубы на полке, в стогу иголки,
распахнуты двери, войди-войди.

Шери, шери, раздвинь ножки,
согни коленки, встань на четвереньки,
плечики опусти; теперь ползи.

Шери, шери...

xxx

Мысль упирается в горизонт,
где солнце садится за толстый зонт,
опускающий тень на унылый гроб,
проносящийся мимо ограды снов.

Каждый сон - словно пика, твое копье,
воронье извели - и молчит воронье.
Все надежней бактерии. Этот тлен -
продолженье клинических перемен.

Я встаю и сажусь на надгробный блок,
отсеченный от света прозрачной тьмой,
и костяшкой пальца счищаю клок
травы, проросшей голеностоп.

Памяти Константина Устиновича

Как вам понравилось в нашем граде?
О, да, разумеется. В общем, недурно.
Занятен проспект Автономных Данайцев,
высотный курзал просвещения духа,

порядочно кладбище лучших героев.
Вы видели смену почетных конвоев?
О, да, это мило, и форма ковбоев,
и женственный гимн "Если завтра по коням".

Здесь все впечатляет. Ограда Меджлиса,
Штаб кордегардии, Столп Реконкисты.
Я плохо по-здешнему, уж извините.
Чудесно, прошу вас, месье, говорите.

Меня очень тронула радость ландвера
при виде кортежа Большого Конфрера,
запомнился храм заседаний Конвента,
успехи в борьбе с кондиломой и лепрой,

большой манифест о замене либидо
на волю к единству марьяжного вида,
что даст уменьшенье числа мезальянсов,
улучшив марьяжный проспект копуляций.

Я так же смотрел репортаж с Курултая
и очень печалюсь, что Слава Алтая
не смог появиться в связи с инфлуэнцей.
Но грезы его, безусловно, бессмертны.

xxx

Плывет газ-вагон с илионским грузом,
вызывая припадок у спящей вьюги.
Патруль. Аусвайсы. Адье. Куда вы?
Пожалте в участок. Приказ управы.

Жандарм с арбалетом в уютном кресле.
Портрет. /Бен-Иван на закладке Энска/.
Где вы служили? В кафе "Одесса".
Где террористы? Нет, там, где пресса.

Ушли почему? Уменьшенье штата.
Куда направлялись? В район Альт Штадта.
Зачем, объясните. Купить билеты.
Куда собирались? На берег Леты.

Но вы же писаатель? Увы, куда там.
А эти стихи? Посмотрите, ваши?
Не пишу по-немецки. Не знаю даже.
Ну, что ж, подождем. Увести пока что.

xxx

На страшный суд выводит коридорный.
Немного задержались у уборной.
Затем прошу мне выдать аспирину...
Два комплимента /устно и под спину/.

Заходим в зал. Уютная скамейка.
Два мутных джентльмена с канарейкой.
На потолке плафоны светят жарко.
Сажусь как в ложе на премьере "Парка".

Прошу бинокль. Дружеская пара
не отвечает. Молча жду пожара.
Влетает Цербер. Нюхает мне руки.
Гудят вверху торжественные мухи.

Два магомета вносят опахала.
Влетел Горыныч. Публика привстала.
Вполз прокурор. Ему воздели веки.
Ах, боже, боже. Скучно в этом веке.

xxx

Миновав барьеры отчизны /эвфемизм/,
выкатившись на берега турчинов чинно,
где ожидает крылан серебристый
львиной державы /а не орлиной
и не орланной - вот птичье царство!/,
взмахнув на прощанье чешуйным гадам
левой ногой, отправляйся к кафрам
и торгуй оружием с мелким ханством.
Мни по-немногу, загорая под атталеей,
получив климатическое убежище от мороза,
мни: в пенатах пьют чай с вареньем,
есть прелесть в процессах амфибиоза.

xxx

Весь лишний мир в неясной мгле,
он уменьшается повсюду,
трепещет штора на окне,
бегут блестящие секунды,

часы играют быстрый марш,
и все скорее карандаш
простых узоров на обоях,
и все тесней дышать обоим,

и ускоряется полет,
и увлажняются ресницы,
и ноги ставятся на лед,
растя потерянность на лицах,

и углубляется провал,
и сквозь огромность расстоянья
вдруг губы тянутся к губам
в несчастном трепете страданья.

xxx

Как жар, пахнувший от куста,
вдруг запылавшего лениво,
все так же томно-терпеливо
улыбка тронула уста,

и растворяется как сахар,
дым, невозможный без огня,
как будто некий дивный знахарь
в прозрачном мареве огня

готовит страшное лекарство,
которым опоит меня,
суля мне вечное мытарство
всегда вблизи, но без тебя.