Ezechiely Seltzer
Из несостоявшейся поэмы "MAMMALS" Как я могу согласиться с тобой и идти туда? Так далеко. Так долго. Так бесповоротно, не глядя на повороты влево и вправо? Так хороши эти повороты, что расслаивают небо и уходят вдаль на разных высотах светясь ослепительно алюминием. Как я могу? - Я же мертвый какой-то. А это дороги ближних. 81 xxx Коро-оооо-ткий звук, Тюк, тюк, тюк Смешно-ооо-о уселось в кресло, и не могу прогнать Грешно, давайте ора-ааа-ать Тать, тать, тать Стонннн воздуха об стену Об по-ооо-ол каблука Это пава-ааа-ана Гана, Гана, Гана Хочу - не хочу - обмана. xxx 1 сентября 1979 Можно. Дадено зрение. Дадено все необходимое. Поражение? Лучше сдохнуть, чем победить. Походимое. На тебя и на тление. Жить? Оставьте, теперь не бессмысленно ль? Сдохнем - но не победим, лучше, если наберется тел, сложим из нас стену, мервые, будем сжимать оружие, из которого не можем выстрелить, и будем сжимать руки. И будем перекидываться шутками с женщинами, что смеются на небе, обернувшись в холстину. xxx Грустная мысль Я ухожу отсюда, из этого дома, из этого города, из этой страны. Я иду по улице, кутаюсь в что нашел, мерзну и думаю, что идя по улице я ухожу из этого дома, из этого города, из этой страны. xxx Каркает ворон Кутха. Это совсем не шутка. Грустно в душе и гулко. Страннаая прибаутка. Полосатая будка. Шаги гулко бьются из переулка. Глазом в темноте трубка. Между рам охлаждается водка. Душно в душе и жутко. Каркает ворон Кутха. xxx Земляника Изгибаясь золотом Под светом звезд серьезных А как иначе? Она растет зеленея маленькими листочками Немея от пристального солнечного зноя И хорошея. Ее любить Изгибаясь золотом Под светом звезд серьезных А как иначе? Она растет зеленея маленькими листочками Немея от пристального солнечного зноя И хоршея. 1980 xxx До свиданья, осень, ты так слезлива, что мир как-то смылся в свои оливы, а мы здесь пляшем чучмекский танец так безвозвратно, что в мхах британец готов поклясться, что слышит бубен. Малюй же, осень, пейзаж свой сирый на всех опушках, на наших спинах, на красных плюшках кленовых листьев, на плюше флагов сезонной кистью. xxx Память сокращает число прожитых лет от двадцати двух с половиной зим - до этой зимы, от тысячи тысяч пройденных стен - до этой стены, и сокращает еще, не удержав даже этих границ. От трех календарных месяцев этой зимы - до одного дня, от двадцати четырех прожитых часов - до его тьмы, и не видит вперед, и не видит назад, видя лишь сны, и не смотрит вверх, и не смотрит вниз, и не падает ниц. январь 83 xxx Пустота окон. Пустота глаз. Пустота - в них. Пустота - в нас. Пустота в ведре. И колодец пуст. Запустенье тел. Пустота костей. Без сомненья, их здесь пустой Протей в миллионы форм полость тел отлил. Пустота куста - и бесплоден куст, Пустота плодов - и бесплодье уст. В полой форме нот заключен Орфей, в пустоте теней на корме Эней смотрит вспять, туда, где он видел твердь, но плывет туда, где сильнее смерть. xxx Мне не так уж долго осталось петь. Если ждут на небе - не грех поспеть. Если ждут на небе, тогда бегом. Если ждут на небе, а не под дном. Если ждут на небе, а не в норе. Приникнув к тощей земной коре я стараюсь услышать подземный ход известных гадов и серных вод. Только черту и ясен их белый шум. Впрочем, там бытие. И туда спешу. Масло да печь, но привычна боль. Я страдал и страдаю - в итоге ноль. Если ждут под землею, не грех сойти. /Обронил каламбур, черт меня возьми/. Если ждут под землею, готов сойти. Я легко признаю все свои грехи. Если ждут под землею, приму сей срам. Если ждут под землею, хотя бы там. Если ждут под землею, а не нигде. Мой незримый бог, как же страшно мне. xxx В моем начале и мой конец. Гонец возвращается в место, где начал бег, поскольку, доставив весть, он в мире полуколонн выбирает самый покатый склон и движется вниз; его скольжение, видимо, велико, и путь обратный быстрее, но что он несет с собой не открыто потомкам: своеобразный акциз взимаемый со скрывающегося постепенно с глаз; лишь только если он влечет за собою тех, кем он хочет быть встреченным /таких утех немного в подлунной/, это дало бы шанс, но, в целом, тем больше их пыльный шлейф и тем хуже видимость. xxx На улице фонари поднимают лампады кверху. Полиловейшее небо в кроваво-жемчужных венах, в ломаных как крахмальная простыня просветах, в свете лампад стареет, сереет и застревает в застрешном пространстве, оставляя в полуподвале взгляд созерцателя, осевшего в полуподземный из безвоздушного бельэтажа, парящего шпажным жестом над душной грудой пролетов упавших лестниц. В аллее фонари поднимают к небу свои лилеи, к лиловатому верху с золингеновским блеском и шеврейлевским алым Х-лучевым подтекстом. xxx Громадные облака тихо движутся на закат, образуя багряный лесной ландшафт, окаймленный снежностью пенныз волн и золистым боком, где сбит огонь. Невеселый клен со сквозной главой в невозможно рослых верстовых тенях приютил скамейку в голубых ветвях с гротесково мощной теневой листвой. Вечер сух и зыбок. Негустой покой. Благодарно местный рассыпной некроз, белый бег волана для гурьбы стрекоз и текущий в душу половой наркоз. xxx Мысль пикирует в тину лесного пруда, отворяя ларец Лилофеи: плывут жемчуга, образуя стеклянную пену. Пристойная лань украшает взволнованный берег. Таран налетевшей толпы тормозит, задыхаясь, о рябь. Из прозрачного мозга легко проступает листва, и извилины прячутся вдоль по чешуйкам ствола и, чертя вопрошающий знак /грамматически страшный/, удивляются, верно, завидев расцветшую чашу. Вдалеке рог охотника злится на нежную чашу. Там невидимый бык воздевается ради гудка. Неуклюжий алтарь свой для лани влекут облака. Моя карма, клубясь, поднимается с тихого дна. xxx Прелестный парк в ракушках милых далий, ты... скромный вид... но нить твоих сандалий так быстро вверх бежит, так нежно обнимает, так заплетает сеть, так властвует, хранит... Когда мы превращаемся в гранит на нас ничто, ничто, ничто, ничто не давит, никто нас не пестует и он же нас целит. xxx Я превратился в паводок цветов, в цветущий мрамор в арочных аллеях, в обитель нимф. И солнце, рьяно рдея, роняло блики. Чистое стекло, струясь, переливаясь, грустный холм вздымало вдруг над кудрями Нарцисса, светилось, нежилось, играло и влекло меня к прелестной женственной гробнице. xxx Ты улыбаешься, стиснув веки, и обнажаешь зубы, мелки как реки. Ты безмятежно в минутной дреме хранишь улыбку, вздымая груди. Ты слышно дышишь, уснув на стуле, широкой коленкой, рукой соленой две волны запуская по плотной юбке. Окно с хрипотцой повернуло створки. Надеюсь, ты спишь от неверной скуки. Мысль печально бежит, миновав задворки. весна 86 xxx Тьма та же мысль, упавшая под пол. Тьма та же мысль, ушедшая в укол, ответы есть, но не пленяют мозг. Путь над рекой всегда укажет мост. Судьба угроз подобна виду звезд, что можешь ты? Не открывать глаза. Тебя не любит мыльная лоза. Мысль закрывает злые полюса. Все тот же штамп печатает стопа. Все тот же след печатает слеза. 82 xxx ДЕНЬ. В ДЫМЕ, В ПЕПЛЕ - ОСТАТКАХ ПОЖРАННОГО СЫНОМ СОЛНЦА - КЛУБЯЩИХСЯ ВШИРЬ И ВВЫСЬ БЕСКОНЕЧНО АМОН-РА ИСЧЕЗАЕТ ПЫЛЬНЫМ ПЯТНОМ. ВЕЧЕР. В ПОЖУХЛЫХ ТРАВАХ ИССУШЕННЫХ ЗНОЕМ ЛУГОВ КУПАЮТСЯ МОЛНИИ: БЛЕСТКИ ЦВЕТОВ - ПОДАРКИ НАБУХШЕГО НЕБА. НОЧЬ. НОЧИ ПЕНИЕ ПЕНИЕ НОЧИ ВЕНОПЕНИЕ ВЕНОПЕНИЕ НОЧИ - ИЗНУТРИ КРОВИ И ПЛОТИ ОТЧЕТЛИВО СЛЫШНОЕ. О, ПЕНИЕ ВЕН, В ТУМАНАХ РОЖДАЮЩЕЕСЯ РОЗАМИ ГРОЗАМИ СЕРДЦЕМ МОИМ СВЕРКАЮЩИМ ГОЛУБЫМ НА ЖЕЛТОМ ПЕСКЕ. УТРО. НОЧНЫХ ОТКРЫТЫХ ГЛАЗ УТРЕННЯЯ ПЕРЕСОХШАЯ ТЯЖЕСТЬ. лето 82 xxx Поиски воды Я обращаюсь к тебе, ибо ты не слышишь. Это ты поешь, а не я воркую. Ты вспоминаешь меня, даже эти песни. Твой голос здесь, зато мы не вместе. Ад снится тебе, потому и я существую. Мысль, обернувшись вокруг ствола, тоскует. Важно ли, что в этом исток дурмана? Бог уж с ним. Ибо и дождь не манна: только ясность, точность. Но как раз они-то хуже иного проходят сито, не долетают до цели, распавшись в гамму. Труд Сизифа не вызывает жалость. Возможно, оттго, что мало остается ему до вершины. На вершине он высадит жимолость. Слишком много истины. В итоге - всегда четыре. Слишком мало дальности. Тень - в промежутке, в мире. Тронув струну на лире, надейся: не будет звука. Элои, Элои, воистину, мука - мука. 85 xxx Магма Тихая роща уходит в гору, не обернувшись. Море уходит за горизонт, не дрогнув. Они, удаляясь, становятся все спокойней. Плетеное кресло по центру пустого поля. Я превращаюсь в пустое кресло. Я скрипну от злобу, вдруг упадая набок. Я могу здесь стоять кем и чем угодно. С неба капает воск, заспиртовав солому. С неба спустится бог и войдет в аорту. Соль стекает в глаза, заставляя плакать. Я - пустыня, я - парус, я - моря слякоть. Мир сужается кверху, забыв котурны. Вся провинция пахнет сгоревшим глазом. Мед стекает с обшлага, пчела - подавно. Я изжарился в чреве у скифской бабы. Вам непонятно, о чем эта песнь. О поле. Стрелы прочертят космос к последней воле. Огонь разведястаруха не позволяет плакать. ... Села муха. Сидит, потирает ручки. Эпитафия: кончилась пена в ручке. Тихая роща вернулась с кручи. 85 xxx Поиски воды 2 Прелесть Прозерпины и в том, что она бессильна бороться с даруемым ей всесильем. Судьба, как Везувий, дарует адом и компенсирует ад всесильем. Гиацинт, словно гроздь микрофонов, донес бы мой голос до двух безногих, сюда сошедших. Но здесь есть выбор. И я иду по самому краю, рыбарь. 85 xxx Уста к устам Прощай. Этот мир изогнулся в море. Видимо, чтоб утопить арабов, но и нас прихватило все же. Но - tant pis! - все это - мазня по карме. Лозунги лучше, когда в них кидают камни. Но я не забит, а насмерть забыт тобою. Лечу, улыбаясь, стремглав по наклонной в море. Морская поверхность глотает солнце. Блики прыгают, словно их бьют по пальцам. Это тот вид, что должен манить скитальцев. Моисей, обращаясь к толпе, предлагает дернуть. Быстро падая, можно разбиться. И дно не манна. Только если вослед погоня, можно прорваться. И выйдя в Австралии думать: погоню сжигает магма. 85 xxx Лети на север на тонких крыльях, на тихих крыльях из светлой пленки, из нежной кожи от кости к кости, от тонкой кости к тончайшей кости и дальше к нежной и слабой кисти. От тонкой кисти к тончайшей кости, и к тонкой кости, к хрящам, суставам, к подвижным складкам салатной кожи, скользящей в токах халифским стягом, как чудный парус змеиной масти как земноводный чудесный парус. От тонкой кости к суставам прочным, к молочным мышцам, к густому сердцу, в лианы, в чащу, в извивы, свитки, на субэкватор с прелестной флорой сосудов, жилок, к журчанью лимфы, к нежнейшим щеям с ребристым гофром, к точеным глоткам с их амальгамой, к зубам сребристым, к прохладным деснам; лети на север на быстрых крыльях, на Луцк, на Бежецк и на Путивль за милой девой и на погибель. xxx Крики и грохот, и злобный хохот, топот коней и утробный рокот озверевшей волны, волочащей камни, дребезжанье земли, как гнилого ставня, я убит! Просыпаюсь от звука стона. Дождь, рассвет и урчанье грома. ... Хмурые березы, мокрая куртина. Я один в слезах, злая Валентина. xxx Жизнь не вечна, ах, не вечна, что же делать? Бесконечно, беспощадно, быстротечно стынут губы, стынут речи, стынут щеки, стынут плечи, миг - и все: мерцают свечи, освещая влажный вечер, креп, манжета отблеск млечный, темных век уют беспечный, бедных губ прищур сердечный и покой, простой и вечный. xxx Темнеет.... Мокрый холодок вдруг пробегает по плечам, стесняя вздох, бежит по краю коричневой стерни, по мышечному граю взлетающих ворон, по небу, по холмам, и по думкам из труб, по розовым стогам, по несквозным, затмившимся кустам. xxx Наступает вечер - пора из дому.... Жук по крыше идет по самому борту. Стрижи пронзают небо, как боль аорту. Солнце режет свой край так гордо, как режет пятак между плит. Когорта духов памяти так посещает город, что жители думают, что повидали чорта. И счастье так сильно, что жжет все горло. апрель 85 xxx Прощай... Деревья стоят в полусгнившей дымке. Осень влетает в окна, как плач о чаше. О, совершенный метод замкнутья крынки. Бьются стекла и гром утопает в чаще. Бутербродное масло опавших листьев покрывает печальную сеть извилин этого зеркала, вдаль унесенного ветром: дождь, испаряясь, небо относит к килю. xxx Теогония мысли. Барбитурат в желудок. Пафос опиума в перевернутом шторме. Банка - апофеоз шкатулок. Консервы. Нужен срок, чтобы нос заподозрил запах. Мысль, качаясь на задних лапах, пьет нервы. xxx Можно холить топаз, но нерезок сон. Можно петь о себе, но противен зонд. Я бы стал аргонавтом, но очень лень. Или выпил немного, да вышла тень. Можно спеть по-мордовски, но дернет зуб. Можно спеть позабавней, да стащат в суд. Я бы спел о пернатых, но стерся шип. Я пою ни о чем в дортуаре лип. xxx Лауданум Вакуум тела: пустая грудь, пустые птицы все держат путь, все правит кормчий и держит руль, и мысль хохочет: нельзя уснуть. И мысль стремится туда, туда, где мир обохрим с высоты холма. Где все смеется - приятный смех, и мир опрятен с холма утех, и смысл недлинен с холма забав, и сотни линий бегут стремглав. xxx Перевернув страницу жизни опять, я смотрю, как река повернула вспять, как птенцы, закативши большие глаза, скрываются в пасти немого яйца, как сюда, торопясь, ты приходишь опять, как мне здесь замерзать, замерзать, замерзать, между бездной и дном вновь и вновь выбирать, снова храм на песке воздвигать, вновь молиться, и лгать, и страдать. xxx Я так мало успел... я так плакал мало, я отведал отравы, я видел славы глуповатые тени.... Разбив колени у глухих алтарей, в темноте видений не дождался архангела. Злобный гений все смотрел мне в глаза неподвижной тенью. (Я сказал бы, что это был взор растенья). Если взгляд амбразуры и вскрик раненья отдаленно сравнимы, то мой гонитель может быть уподоблен лишь слепку вздоха с отвернувшихся губ.... Как светла природа: тоько в ней для меня и тиха обитель. xxx Вот и новая ночь подошла к забору. Встала на цыпочки, взяв опору. Штакетник пригнулся к кустам. Корова на лугу шевельнулась дебелым боком. Фонарь у околицы беззаботно мигнул и забросил свою работу. Опушка, используя случай, сразу придвинулась ближе степным оврагом. Сиреневый пояс зари вечерней стал фиолетовым, бело-серым, черным. Камин, задохнувшись, доел березу и стал тише, мглистее и пещерней. Луна незлобиво сияет чорту. Так пустынно вокруг, так строго. Душа сладко падает тихо, робко куда-то в ноги. Как томно мертвым. июнь 86 Гроза Дом жался в плечи под дланью ветра. Гремели ставни, стегали ветви по жидким стеклам и бухли щели. Стеклянные осы приятно пели, повиснув в локте над мертвым полом. Сгорали змеи, обжегши флору диванной спинки, обуглив кресло, посыпав пеплом косые двери. Утро воззрилось невинной трелью на жасмин, обливавшийся теплым зельем. Пруд не дышал, чтоб не брызнуть на пол. Клубника хрустела во рту как сахар. xxx Беспамятен, нищ - ничего начало? - я стону, как кайот, и тяну мочало. Смерть околична, а ночь бездыханна. Время как спицы. Кругом барханы. Я заблудился. Не то, чтобы страшно, а так, нирвана: ни тьмы, ни света. Ни в ноги упасть, ни спросить совета. Короче, противно. Сплошной Пикассо: Куб внемлет бесу - олигофрену. xxx Я, старый Шейлок, нахохлившись на кресте, взираю в прорву. Надо думать, что с этой точки никто не видел всю голову и как бы лучи - ногти, на желтизне которых она нашла опору. xxx Шаги гулко бьются из переулка. Траектории чертят окурки. Сквозь окно пролегла дорога. Где-то красным горит попутка. Ноги чавкают злым мазутом, слепившим щебенку. Деревья безмолвно склоняют ветви. Провода висят как спагетти. Звезды в волнах лиловой нефти вещают тихо о быстрой смерти. 80, 86 xxx ... Давая отблеск с плеском падают в лужи рябые звезды. Ночь пытается пасть на дома и струи отставших от бегства на запад улиц. Мысль летит и довольно точно попадает в плетеную россыпь рощи, затем в аллею, одолевая насыпь, и выходит на тропку, что /словно лассо/ стянула полсотни нехитрых елей. Я - певец-одиночка, певец распада: мне ничто не ново. В аллее сада я хочу сидеть на хромой скамейке и сшивать пространство. Белеют дети: вечер томно зовет запоздавший ветер, и фонтан свиристит, словно воздух в лейке. xxx Пусть будет так: у виноватых волн стоял он дум вздымающихся полн и улыбался, внемля шагу истин.... Вдали виднелся зыбкий челн, чухонцу чуждый /в чародейском смысле/ так ясно и постыдно, что смутившись в точку челн вчуже берегу мерешился листочком, скользнувшим второпях с одной из чахлых глав демисезонной повести, раскинувшей наощупь увядшую листву на сих пустых брегах. xxx У мельницы Все заставляет исследовать склоны. Даже пристальней /легкость спуска меньше легкости на вершине/, чем треволненья внизу в долине. Роща плывет по /вообще/ низине, словно рыбы в большой корзине, но в ловушке, что словно омут, живописна, как пук петрушки. xxx Я плыву на восход по дороге любви, очарованный странник на легком пути... /ах, на легком - за это прощенья просить: Бог простит ли? Кому ж и простить./ Легкий бриз / обязательно бриз... или дрок - хоть в уме убежать от мордовских берез. Это край вурдалаков, вервольфов и шкур: гой еси, пышный лес/, ну так вот, мон амур, легкий бриз, пролетев, зацепился за прядь, остается тебя - пав ничком - умолять отпустить бедный ветер на берег морской. Нереиды смеются, следя за доской, на которой невольный пловец /это я/ так безумно хранит свою жизнь. xxx Мысль изреченная есть сон... Сон льется на бумагу из окон, лениво решетящих злые стены, на одеяло, на сквозной перрон, мелькнувший в памяти... Увы, мысль растворимая есть сны, скользящие сквозь фейерверки мглы до скорбной памяти могилы. Мысль /не наверное/ есть спор с упорством тароватой глины, с татарским временем без пор, с отечеством, ваяющим осины. Холм. Повилика. Павильон. Je suis certain, она обманет. ... Могилы, устилающие склон. Ракиты, осеняющие камень. xxx Глубь кадастра Вот, в сущности, мы и при барышах. Но их не поручишь телеге. Так не рассчитываются в этом мире, ибо я слабее разумом, нежели ты красив. А недостаток любви - что-то вроде порчи. Недостаток любви, вызывая корчи, словно след слепоты на походке, подобен джиге в плывущей лодке. 84 xxx Апрельская ночь насыщает влагой все, даже печаль, своей густотой превзойдя консистенцию слез. Фонарь стирает гарь с переносицы старта. Журчит асфальт на безымянную площадь. Изобразив корабль, качаясь, проплыл трамвай, оставив густой бурун, медлительным жестом дающий мокрой панели штурм, впрочем, тут же стекающий вспять. Одинокий шофер, утопив свой Арго, выжимает все ноги, покамест ждет. Впитав влажный вид, глаз ищет, где завершить обход. апрель 86 Память разбередив... Память разбередив, остаешься один на один с лицом, погруженным в густую тень, что не смотрит в глаза, но и не сводит глаз, что не смотрит вдаль, но знает число зим, что предстоит прожить, и пробуждает мигрень. И образ его таков, что это может быть херувим, и это может быть вор, и это может быть грим, что скрыает лицо так, что остаешься именно с ним, не видя того, что за ним, настолько, что остаешься один. январь 1983 xxx Игра в шахматы Игра в шахматы - наилучшее утешение для Тиресия, ибо черный и белый скакуны наощупь неразличимы; и если предположить обещание блага в разделе на величины рухнувшего набок на границе двух клеток твоего вороного, то вороны склюют освещенную солнцем его половину, а мой слон кувырнется на этой росистой расползшейся коже, и только ночные бабочки, склонные к мясу, с шуршанием брызнут. 84 xxx Микельанджело Это светский визит в безразмерный анус. Это - АИДС любви, драгоценный градус нисходящей дороги во тьму, в каверны, в этот дом престарелых, грехов консервы. Надо двигаться дальше, на запах серы. /Ибо движемся в ад, словно в анус сперма/. Нет здесь последних, как, впрочем, первых. /В смысле чуда здесь не Дюнкерк: Арденны/. Прощайте, застрявшие в круге первом. Ну, мне то до дна, я изменник веры, а вам здесь всего. Ну, за мною, стервы. ... Что наша жизнь перед мглой предвечной? Гнусный комок из телес увечных, жидкая грязь после стад овечьих. xxx Мусорник, чем огромней, тем роднее вороне, что чернотою превосходит всю силу неслышной вони. Это, как силлогизм, разрушает знанья, что думам мешают стать равными тем безумным, что видят зрак в оковах. Сука, что громко скулит на огромной свалке, не может дать знать своей сломанной лапе о всем запасе кульбитов вороны, зрачок которой весь равен цели в то время, как отражает дали. Я, старый Шейлок, нахохлившись на кресте, взираю в прорву. Надо думать, что с этой точки никто не видел всю голову и как бы лучи - ногти, на желтизне которых она нашла опору. Всадник где-то вдали, забираясь в гору, знает, что, потеряв подкову, конь может рухнуть. Об этом не знает лошадь, принимая весь склон за свору всяких событий, сменяющих дружка дружку. В пивной толстяк, поднимая кружку, мысли позволяет крутиться, как новой спице среди всех темных. А сон орлицы среди ветвей тревожен так, что та сжала когти. Таковы, вроде, и все птицы, что, впрочем, хуже, чем лошади, знают весь смысл охоты. Ветер сечет кремень до зазубрин лучше, чем это нужно для воплощенья мечты убийства. Ветер, стекая по крыше почти как крылья, мощнее недоуменья взирающих в телевизор. Пространственность свалки в том, что ее края загибаются к смертному одру. 85 xxx Восемь часов. Тридцать три минуты. Легкий наркоз от бессонной ночи. /Пусть свято место побудет пусто. Бунт экзистанса./ Еще глоточек? Ладно, налейте. Довольно. Прозит. Так вы уезжаете? Да, поеду. На Кайзерин плац рассыпная осень. Листья бегут, как лиса по следу. Как будто, гербарий неплох по цвету. О, да, изумительно, просто клумба. Бьется о стену листок декрета. /Творчество вечно острящей думы/. xxx Шутка Бум! Трубный глас с разинутых небес: сим помазаю Фукса в райсобес. Схожу с ума иль восхожу как озимь? Ну что мне делать? Ягодицей оземь? Ух, как мне тошно. Отравиться газом? Изящная словесность. Тьфу, зараза! Убить себя, прицелившись из глаза? Зол, беден, не мозги, а метастаза. Характер хром на левое копыто. Готов портрет, курносая Пепита. Но не годится, чтоб висеть в парадном. Покуда разминулись, мон трезор... Проходит время, вырезая кадры. Все так же жив, все пачкаю забор. xxx Красное колесо Смеется нежно coterie. Из желтой лужи пьет Барри. Перикл, торчащий на колу. А к Б прижался на полу. Девица смотрится в стекло. Кричащий дворник. Управдом. Дозором М обходит двор. А с Б обнимутся вдвоем. Ф к У бочком, бочком, бочком. Ц Я накрыл своим сачком. Гомер на лире рвет струну. Поэт хохочет на Луну. Вольтер в окошке в колпаке. Трясется П. в своем седле. Б -то же А. А - тот же Б. Поэт глядит в свою судьбу и видит Фавна на лугу, за ним танцующих Наяд... П. М. протягивает яд. Бельмо сверкает на глазу. Поэт глядит в свою судьбу и видит рожи в темноте. ... А наблюдает прелесть Б. Поэт глядит в свою судьбу и видит след на берегу, прибой, летящий по песку, и дом, внушающий тоску. Свивтящий ветер в проводах, фонарь, горящий на холмах, вагон, летящий в пустоту, огонь, сверкающий в грозу, неясных мыслей ломкий ход /снующий лизард бросил хвост/ и образ Вавилонских вод. А, Б покинули трубу. И - пилит сук и ждет беду. А с Б теряются в лесу. Торгует прачка ЛСД. А Б целует на ходу. Мой сантимент ГБ. А.С., заметь, А.С. А с Б все дальше в темный лес. 82 Красное колесо №2 А. мост Ползет по штрассе броневик, а Иванов, сорвав парик, кричит: ату его, ату! И крики слышно за версту. В маразме пьяное лицо считает длинно ли крыльцо, пыльца прикроет наготу, и плохо свечке на ветру. Прожектор светит в небеса, хоть те и излияют свет. Продленье дня - о, чудеса, - ответ лишь? Только лишь навет? Вот словно кормленный гормон бушует плотью сонм окон, и прачка просится в пажи, и ставят фаллосы в межи. И бродит ласковый маньяк, и тени залпом пьют коньяк, и глаз пленяя сизый дым свистит вдогонку за любым. Вот правый конь сжигает мост, восходит Солнце на помост, кричат пронзительно грачи, и небо вертится в ночи. И в удаленье - сонм голов, их голос, как болиголов, как крик о помощи в лесу, вливает соки все в слезу. ... Но головы уходят вдаль. И воздух горек, как миндаль, и степь волнуется, кружа, как муха прыгает, жужжа. 83 xxx Ты идешь по пустыне, мой друг, мой высокий дуб, моя птица печали, бегущая... смех в начале, слезы в начале, воды в канале все больше, больше... Голоса с нагорий грубее, толще, все толще, толще. Все ниже, ниже уровень сникшей, потухшей суши, лишившейся толщи, становящейся тоньше, тоньше. Логосок лауданума тихо тянется в наши уши, мотороллер скользит по склонившейся части чаши, умирают легавые, вставшие вместо гончих, умирает Анна на сабле, умирание все же лучше. Что же петь, мой незримый голос, упавший дуб, что же плыть и зачем? До какой там суши? И где выйти, где встать, угадав зубом зуб, отдохнуть? Берега Атлантиды. Оливы. Кущи. xxx Завершая день вознеси молитву, не забывая, что молитва очищает сердце от части скверны, облегчая работу мышцы (сдвигая пучок Гиса на малую долю влево), давая зеленым легким (с вкраплениями черного перламутра) честно отработать ночную смену. Лишенный нервов (предусмотрительно все-таки, хоть и мелочь) сердечно-легочный круг (все же круг: утопись, Кубассо) умирает медленно м подспудно, почти неслышно, зато постоянно, и достоверно, и ежечасно. xxx Пахнет прелью, негромко, сытно, как ни странно. Впервые слышу дух гниения чисто, внятно, так понятно. Негромко дышит мягкий мох перегретой влагой. Кругдупла под золистой чагой тихо ждет, натянув поглубже козырек. Покидаю сушу для тебя, о, Пустыня Топи. Тень гриба на худой березе, в этой утло-пизанской позе что-то девичье и смешное. Голенасто-худые корни, торопясь, заползают в кочку, в этот немощный ужас почвы перед ночью уханной топи. xxx Слушая эхо в пустой долине, эхо тотальной тьмы, я думаю о Равнине. Твои цветы моя золотая, в тени земли отыскали же соки, правда? Стоя на точке сгиба домашней славянской кривды я чувствую взрыв печали. Травы в земле отыскали нечто и вертикально встали к млечной поверхности, что их, целовав, питала, и, напитав, сгубила. xxx Нет смысла в славе. Гребут стога в лугах крестьяне. Гребут стога. Вот ива. Ива. Спускает ветвь. Ветвь приземляется. Вдоль по ней нескоро, но вверх, залезает тень. Нет в славе смысла. Ах, ладно, есть. Но нивы... нивы. Как тихо здесь. Да, здесь так тихо, что нежно петь ныряешь в траву. Не слышит лес. Да, лес не слышит. Не слышен звук, да, звук не слышен, как сердца стук. Да, стук все тише, adieu, мой друг. 82,86
Весы. Стихи 1978-1988