ВИКТОР КАГАН

ОБСТОЯТЕЛЬСТВА МЕСТА И ВРЕМЕНИ

*** Обстоятельства времени или обстоятельства места? Да не все ли равно? Ну, узнаешь – и толку? Думал, ищешь Синюю Птицу, но вместо Нее ищешь в стоге жизни иголку.

Закрывают небо всполошенные чем-то птицы, Вороненые перья роняя вперемешку с пометом. Синей нет среди них.Попадаются, разве, синицы. А ты ищешь иголку, обливаясь холодным потом.

Сколько ангелов пели бы голосом Робертино Лоретти на ее острие – только Богу известно. Обстоятельства не состоялись – такая картина. Нет иголки. А без нее в бесконечности тесно.

Сам пытаешься спеть. Но ты не Лоретти. Сипнет голос. Медведь наступает на ухо. Тьма назойливо ткет из отсветов сети, И душа попадается в них будто муха.

Обстоятельства жизни скрывают уколы прозренья. Обстоятельства ветра срывают созвездия с неба. Обстоятельства смерти определяют смиренье. Обстоятельства духа важнее насущного хлеба.

И ты ищешь иголку на дымящемся пепелище – Теплом, но замерзая от страха, Как ребенок, что мать перепуганно ищет, Сидя у нее на руках, замараха.

***

Александру Гофельду Снег ли, туман ли, пух тополиный Вьется, порхает, кружится, стелется? Божье явление – явка с повинной И обещание: все перемелется.

Господи, Боже мой, где ж твоя мельница, Где же твой жернов для боли старинной? Все перемелется, все перемелется – Вместо ответа крик журавлиный.

Сон наяву. Шепоток полуночный. Вот и не верим, а все-таки верится: В нашем домишке под крышей непрочной Все образуется, все переменится.

Что же, мой друг, убиваться и мучиться? Это душа себя выплеснуть тянется. Все перемелется – что получится? Все перемелется – что-то останется?

*** - Уезжаешь, дружок? - Уезжаю, мой друг. - Что ж, прощай ... - Не “прощай” - до свиданья. - Не лукавь - замыкается жизненный круг, И уже навсегда расставанья. - Что ты мелешь, старик? Почему - навсегда? Все так близко и все в нашей воле. - Да, ты прав - все так близко, конечно, да-да, Только дело не в милях, а в боли - Достает, понимаешь, до самой души. Я писать не люблю, так что ты хоть пиши ...

Стынет водка ... Вот-вот соберутся друзья ... Наготой тяготятся обои ... Хлеб нарезать ...

- О, Господи, с кем это я? - Да с собой - с кем еще?! Сам с собою ...

ЭМИГРАНТСКИЕ СТАНСЫ

Пожизненно, казалось, нам дана Престранная пространная страна Без права переписки. А теперь, Когда со скрипом отворилась дверь И списаны бессрочные срока, Мы, как к тюрьме привыкшие ЗК, На воле не умеем. На Канары Приедем, так и там поставим нары.

На Брайтоне – советский вавилон. Вот челочка двадцатых. Вот шиньон Семидесятых. Френч сороковых. Галоши и гамаши. И придых Провинциальной речи. И отличный, Немного барский, говорок столичный. Неповторимый здешний воляпюк. Гопак. Семь-сорок. Шеперштейн. Сердюк.

Суббота. Шопинг. Прихватив жену, Аффордаешь икру и ветчину, И салмона, и штоф-другой «Смирнова», Слегка скучая – все уже не ново. Почти тоскуя, взглянешь на часы: «Еще, пожалуй, писик колбасы. Не надо слайсать. Еще сыра паунд - Наслайсай, Фима». И домой – в апартмент.

Вот образ и неточный, и скандальный, Но что-то есть в нем. Слышишь звон кандальный И озираешься: «Что это?! Чур меня!» - То яйцами и золотом звеня Шагает «новый русский» по Бродвею Как Т-34 по хайвею, Как Медный Всадник, как одесский Дюк … Лицо наличкой … Меленький говнюк …

Дешевых распродаж столпотворенье Притягивает, будто мух варенье. Гаражный сейл. Дискаунт 100%. За двадцать миль дешевле на 5 центов. - Как новое, а куплено-то в старом – Зачем, не знаю, но почти задаром. - За доллар – даром?! Ну, ты и раззява. Сладка американская халява.

Учить английский в час по чайной ложке. «I fuck you» – говорить соседской кошке, «Please» - отвечать кассиру в магазине, Азартно экономить на бензине, Читать газеты только по картинкам, Забыть починки учинять ботинкам И удивляться, что американцы По-русски не научатся, засранцы.

Жил в Мухославске, Конотопе, Жмеринке – Не все ль равно? Куда до них Америке?! Одна забота здесь – купить-продать. А помнишь там? Сплошная благодать. В кино пойдешь – так это же кино! Во всем культура – даже в домино. Духовность же была! А тут тупняк – Не знают, кто Кобзон и кто Третьяк.

Оставленную вспоминать буржуйку. Ворчать на хлеб нерусский и на джуйку. И примеряя старую фуражку, Задумать трип – так, на недельку - в Рашку. Купить мешок подарков по дешевке Друзьям-шмузьям, начальнику, золовке. Плести рассказы. Кушать холодец. Отлета ждать … И больше не ездец.

С тоской в Майями вспоминать морозы. Хранить всему назло свой смех сквозь слезы. Ругать TV за секс и мордобой. В машине говорить с самим собой О том, что вслух не скажешь за столом – Кому охота слушать это? В лом Больного места лишний раз касаться. Не можешь быть – попробуй хоть казаться.

А сам-то что ты – не такой, святой, Что над чужой смеешься простотой?! Да нет, такой же. Просто больше перца - Им славно боль оттягивать от сердца. Так и живем. И над собой смеемся, Перебиваемся и верим, что пробьемся, Дурим, чудачим … И под каждой крышей Свои мечты, халоймесы и мыши.

Пожизненно мы в жизнь заключены. Зависит это только от страны Или от нас самих – ей-богу, я не знаю, Со всеми вместе слезы вытираю О том, что было, сплыло и прошло, Что снегом памяти по крышу замело. Но там под крышей огонек в печи, Свое, родное … Хватит, замолчи!

*** Ночная тишина повиснет, как луна, То полумесяцем, то полным желтым кругом – Головкой сыра, старым золотым, Затертым пятаком … Окажется слышна Граница между севером и югом И грань видна меж звонким и глухим.

И ты один на острие луча Так мал перед открывшимся прологом, Так тяжела намокшая рубаха, И так слаба сознания свеча Пред вечной бесконечности порогом … ……………………………………………… Вот это и зовется Божьим страхом!

ГОЛОЛЕДИЦА В ДАЛЛАСЕ

Серебряная ночь. Волшебная картина, Когда уходит прочь Привычная рутина

И напросвет листва Играет жемчугами, И светится трава Под вашими ногами.

Какие Кубачи?! Какие ювелиры?! Не шевелись. Молчи. Здесь царствуют факиры.

Не фокусники – нет! Факиры из бутылей. Они наш белый свет За ночь посеребрили.

Черненость серебра Под взглядом двух медведиц. Чудесная игра Январских гололедиц.

*** На пригреве тепло. Только этого мало. Арс. Тарковский

Еще одна птаха свое отсвистала. Еще один месяц на юг улетел. Тепло на пригреве, но этого мало – Теплом не означен стремленью предел.

Тепло на пригреве. Далекая стужа Уже не заставит напялить пальто. Подумаешь – стужа! Бывало похуже. А нынче тепло – непонятно за что.

Сверчок на печи. У порога цикада. Но даже во сне не приснится покой. Чего же ты хочешь? Чего тебе надо? Откуда ты неугомонный такой?

Какая пророчица вдруг нашептала Простые – куда уже проще! – слова: Тепло на пригреве, но этого мало? Растрава. Молитва. Прозренья канва.

На плечи, как плед, опускается вечер. К щеке прикасается ночи крыло. И слушает вечности звездное вече, Склонившись к Земле: «На пригреве тепло …».

*** Движение сквозь неподвижное время – Тугое, как воздух в преддверье грозы – Когда под ногой не земля и не стремя, А крылья несущей тебя стрекозы.

Откуда? Куда? Да не все ли едино? Любая дорога ведет в никуда. Плетется для стрекозы паутина, Силки на нее расставляет беда.

А ты на крыле, в перехвате дыханья Восторгом и страхом, покорен судьбе, В которой прочитываешь упованье, А не отпеванье. И сладко тебе.

Не время проносится – ты пролетаешь Сквозь время. Теории времени – бред! Недвижимо время. И все, что ты знаешь, - Ожог на спине его взгляда вослед.

***

Я, пасынок державы дикой С разбитой мордой … Иосиф Бродский Всего-то - пригоршню холодной Воды ручейной, Сводящей зубы и свободной, Как я, ничейной,

И на поляне бабьим летом, Надвинув кепку И согреваясь тихим светом, Уснуть некрепко,

Под шорох крыл утиной стаи Врастая в землю, Люблю которую и знаю, Прильнул и внемлю.

Всего-то – нежность гоноболи, Грибного духа, И паутинка давней боли Окружность слуха

Щекочет глупой повиликой, Взрезает хордой. Я, пасынок державы дикой С разбитой мордой

Всего-то и хочу, что мига Прикосновенья, Когда открыта Божья книга На откровеньи,

Где мир – еще страницей белой, Канвой суровой, Где нет еще удела дела, А только Слово.

И, сказочник эпохи, пьяной От многой крови, Делю покой с лесной поляной, Кепарь на брови.

*** На сосновой столешнице след молока, Недопитая чашка, бутылка пустая. Незатейливой жизни картинка простая. Так близка эта жизнь, но и так далека.

Здесь другие пейзажи, другой натюрморт, И прекрасна в своем многолетьи секвойя. Но откуда среди тишины и покоя – За случайной телегой собачий эскорт

И возницы беззлобный в ответ матерок, Кровь рябин, растворенная в красном закате, И как в книге старинной – в оконном квадрате То былинный напев, то чудной говорок?

Это памяти шепот об ушедшем былом, Это пережитого глухое броженье, Это в жизни теперешней – той продолженье. И свеча оплывает, как жизнь, над столом.

Не грущу и не плачу. Спасибо, что есть, То, что есть. А иного нельзя и не надо. Оплывает свеча. Открывается взгляду Позабытая, было, из прошлого весть.