Соломон Волков. Страсти по Чайковскому. Разговоры с Джорджем Баланчиным. Предисловие Мориса Бежара. СЛОВО/WORD. Нью-Йорк.1999 Поговорим о клише, ибо настали предрождественские дни - время сентиментальности и общих мест. Итак, Нью-Йорк зимой: елка в Рокфеллеровском центре и "Щелкунчик" в постановке Баланчина. Этот балег популярен в Америке - и именно благодаря Джорджу Баланчину - настолько, что является, скорее, символом, чем просто театральным представлением. Маленьких детей таскают на всевозможных щелкунчиков. И по радио - Чайковский, Чайковский... - почти как в Москве 19 августа 91-го. Бенджамен Фондан в своих разговорах с Шестовым приводит следующее свидетельство. Некое издательство отказалось от книги Шестова о Кьеркегоре, сославшись на то, что это, скорее, книга о самом Шестове. "Вы понимаете, - говорит Шестов, - мне кажется, чтобы сказать правду о Кьеркегоре и Ницше, не следовало бы как раз говорить о них, надо говорить только о себе." "Эта книга - о трех великих петербуржцах", - пишет в прелисловии Соломон Волков. Да, в ней, кроме заявленных, еще два героя: Стравинский - и Петербург. Но главных, все-таки два: Георгий Мелитонович Баланчивадзе и Петр Ильич Чайковсий, чьи жизни, благодаря особой композиции книги, вращаются, оказываясь поочередно на первом плане, в едином и неразрывном танце, подобно мерцающей двойной звезде. Кстати, название. на наш взгляд, должно было бы звучать несколько иначе: "Страсти по Баланчину" - так как именно он тут в роли евангелиста, именно Чайковский - в роли Христа. Может, только в эмиграции Петра Ильича - заигранного, навязанного с детства - и начинаешь понимать. Но книга Волкова не только о Чайковском или даже о Баланчине, но и об обаянии бодрой старости, о счастьи работы. Обаятелен говорок Баланчина, и западная мягкость его суждений - при всей твердости и уверенности профессиональных оценок, и легкие неточности его русской речи - человека, давно покинувшего Россию ("мама садила цветы", "махают и махают" и это постоянное : "омаж, омаж") - и все это Волков замечательно сохранил и усилил. Европейская элегантность - и в то же время простота, даже детскость, особый ритм его речи. О Швейцарии: "Конечно, одному скучно; но одному, если сидишь без дела, везде скучно!" О Нью-Йорке: "...люди бодрые, дома высокие". И вот это: "Мы, русские, знаем, как с холодом справиться. А француз - он немного мерзнет". Или вот эта спокойная, светлая интонация (Баланчин откликается на отрывок из дневника Чайковского, приводимый Волковым): " О, как я хорошо понимаю Чайковского: когда с людьми, то хочется одному побыть, думаешь - так лучше будет; а как остаешься один - печаль охватывает. Жуткая печаль! Отчего так - не знаю..." "Страсти по Чайковскому " давно уже вышли по-английски (1985). Книга настолько необычна и настолько уже оценена, что русскому изданию предпослано даже не два, а целых три предисловия: от издательства, Мориса Бежара (поставившего по этой книге балет "Саломея") и самого автора. Перечень только некоторых восторженных рецензий, от Нуреева и Горовица до Жаклин Кеннеди, занимает полстраницы. И действительно, даже на фоне разнообразных работ Соломона Волкова в этом жанре (вспомним и знаменитые разговоры с Шостаковичем, и менее известное интервью с Мстиславом Ростроповичем""О Сергее Сергеевиче и Дмитрии Дмитриевиче", опубликованное в 80-х в одном их выпусков альманаха "Часть речи", и, наконец, книгу разговоров с Бродским (интересно и, кажется нам, неслучайно, что Бродский родился в мае 1940, а Чайковский - в мае 1840) - рассматриваемая книга -особенная. "Разговоры с Бродским" - это, в большой степени, монолог, подобный горному потоку, подвластный лишь спонтанной воле Бродского, достаточно бурный и часто жесткий, даже жестокий. "Страсти" - уверенно продирижированы Волковым, это в большей степени диалог, беседа -то есть река о двух берегах, неумолимо продвигающаяся к устью, захватывая постепенно все новые темы и пейзажи (кстати, удобно маркированные у обреза книги): Петербург. Чтение. Стравинский. Щелкунчик .... Пролучается целый гобелен, и по нему - плавное равнинное течение, с золотыми, "богатыми", "императорскими" - в духе балетов Баланчина - закатными берегами, с двойным, параллельным, спиральным повествованием. И если Чайковский дан, как мы сказали, глазами Баланчина, то и сам Баланчин, несмотря на прямую речь - тоже дан: слухом Волкова, его тематической и речевой чуткостью. "Разговоры с Бродским" - мучительная книга , читать ее порой больно. "Страсти", несмотря на название - написаны с улыбкой, по-балетному -внешне! - легко. Возникла эта книга как бы случайно, о чем рассказывает Волков в своем предисловии. Не пойди автор в тот день (14 февраля 1981) в лавку на Бродвее, не встреть там закупавшего мясо знаменитого балктмейстера (любил сам готовить, принимать друзей) -как знать, может быть ее и не было бы. И это характерно для книги, построенной на перекличках и совпадениях. И тут нам придется расстаться с некоторыми принимаемыми на веру общими местами. Казалось бы, что общего, кроме профессиональной причастности Баланчина к музыке Чайковского, между нервической, загадочной фигурой композитора - и жизнеутверждающим, здоровым талантом балетмейстера? А оказывается, мелодии этих двух судеб не просто развиваются параллельно, но и во многом схожи. Не столько общность темпераментов, сколько общие корни, петербургское детство. Вера, музыка, Петербург, отношения к праздникам, к кулинарии... . Нормальный, здоровый, основательный мир. Если бы все было наоборот, и Чайковский говорил бы о Баланчине, то и он мог бы: "...У нас тоже была бонна-немка". "Меня родители "засунули" в балетную школу, когда я был маленький. Юного Чайковского родители тоже засунули в Училище правоведения, в том же Петербурге", - говорит Баланчин. И вдруг оказывается, что и там, и там "по четвергам давали борщ, битки и кашу". И там, и там дети страшно скучали по родителям. В этом мире и к вере, и музыке приходили осторожно, постепенно. Евангелие читали с детства, учили наизусть. "Слова Евангельские во всех нас вкоренились. В веру нельзя прыгать, как в бассейн. В нее надо входить постепенно, как в океан." Есть, среди множества рассыпанных в книге драгоценных суждений такое (оправдывающее название): музыка Чайковского никакая не душевная - она духовная. С тою же постепенностью движется повествование, и если течение уж слишком меандрирует, вступает автор - дирижер, а не просто собеседник - и круто поворачивает тему. Невозможно перечислить подарки, ожидающие читателя в книге Волкова: все бесценные сведения, приводимые обоими собеседниками, все неожиданные суждения и обмолвки балетмейстера. О том, что Чайковский написал 6-ую симфонию как записку о самоубийстве и сам продирижировал (что поразительней, чем даже "как будто вернулся с того света, чтобы посмотреть. как прореагируют"). Неожиданность: анитисентиментальный Чайковский, смеявшийся над выражением "играть с душой". Веселый Чайковский. Отношение Чайковского к заимствованиям ("Баланчин: "А я так считаю: если что-то понравилось из другого, почему не взять?"). Читатель найдет и то, что ищут обычно в биографической литературе: просто информацию - но какая это информация! Об отношении Чайковского к другимм композиторам, скажем. к Шопену. Об отношении к тому же Шопену Баланчина (Шопен - это бриллианты, инкрустация, "а Чайковский и Шуман - субстанция"). О том, как композиторы пишут балеты на заказ. О том, что у няни в "Евгении Онегине" - московский акцент. И все это просто, празднично - и совершенно в пропорциях и ритме повествования - как пропорционалны улицы Петербурга ( "Длина улицы - 220 метров, ширина - двадцать два метра. а высота зданий по улице - тоже двадцать два метра..." - говорит Баланчине об улице своего детства). "Простые штуки, без претензий, они не так быстро стареют".... "Мы, балетные"... Какой хороший, пронизанный солнцем, цех. Можно разве представить себе такое: "мы, литераторы"? Баланчин об Америке: "Жизнь в Америке, думал я, будет веселая. Так оно и оказалось". _________________________________________________________