ОГОЛЕННЫЙ МИР

К.С.

"Я сидел у окна и ел красную смородину". Помнишь, Костя, у тебя был такой рассказ, ты его сокращал-сокращал, пока не осталась только эта фраза? Ее я и взяла с cобой в эмиграцию: совершенно уже желтый листик, с одной строчкой. И вот не могу найти, нет у меня больше ни твоего рассказа, ни чуть пыльной, летней (пригородные поезда, садящееся авитаминозное городское солнце) московской, с кислицой, сумеречной гари. Ни вас, ребята.

Я пишу это, сидя у окна моего кафе, за окном – площадь не площадь, так, улица с бухтой парковки. Серая асфальтовая вода. Машины, как лодки, причаливают прямо мордой к стеклу. Это главная улица нашего славного городка, вон через дорогу башня с часами, которую я называю ратушей. Это кафе-мороженое, оттого всегда прохладно, даже зимой, как сейчас, только чуть пахнет кофе и пластиком, и пустовато. Народ приходит позже, вечером. А днем пусто, только я и кто-нибудь из работающих тут подростков, я тут всех знаю. Я прихожу сюда слишком часто, меня завораживает этот свет из огромных окон, холодный, тусклый, голый.

Когда-то мне нравился рассказ Бёля, я его с тех пор не перечитывала - я тут вообще ничего не перечитываю, Костя: боюсь, скукожится, исказится. Ничего не помню из того рассказа, кроме того, что герой сидит в кафе, в Кельне, и смотрит на собор. И идет дождь, разумеется – тем-то и нравилось Долго сидит и смотрит. Может, ждал кого-то, не помню. Может, ты помнишь? О, как остро я хотела вот так же сидеть где-нибудь в Европе, да хоть и в Германии, и смотреть на собор, какой-нибудь собор, и чтоб шел дождь.

И вот я смотрю тут на свою ратушу. Никакая это, конечно, не ратуша, там какие-то конторы, а внизу «Деликатесы» и школа карате. Но я играю, как будто это ратуша или даже собор. И даже поглядываю иногда на часы, показывающие время довольно условно: за 75 лет жизни города они не то отстали, не то убежали уж слишком далеко вперед. Но я все равно внимательно смотрю и делаю поправку. Не то чтобы время знать мне было нужно – наоборот, я прихожу сюда, чтобы забыть о его течении. Просто это входит в ритуал.

Я вообще люблю этот мир американских простецких кафе, в маленьких городках, где итальянки выходят замуж за ирландцев, и живут там, едва ли не на одной и той же улице, всю жизнь, вопреки нашему – помнишь? – представлению об американской бодрой подвижности, и на углу десятилетиями стоит один и тот же гараж, и механик с приросшей к руке тряпкой курит в дверях, где близнецы-пенсионеры встречаются субботним утром в пончиковой и сидят молча, друг напротив друга, у окна с розово-оранжевой вывеской, рассматривая прохожих, в городах, где ложатся рано, но вывески горят всю ночь, и в залитой люминисцентным светом пиццерии играет латиноамериканская музыка, и после полуночи какой-то счастливый ребенок пьет какао и болтает ногами, пока юная мать громко беседует со сверстниками, стоящими за прилавком. В таких местах можно сидеть долго, невидимым и невредимым, пока это вдруг не становится агнахронизмом.

Помнишь, как я улетала? Так вот, улетаешь полный до краев – а приземляешься пустой-пустой, новый. Я давно хотела тебе рассказать как летишь над океаном и видишь свою распластанную плоскую тень на воде – в этот момент происходит такое странное от себя отслоение, и видишь реальность своего существование со стороны, в смысле: сверху. Я бы сказала, что эмиграция похожа на левитацию, но, во-первых, это как-то подозрительно красиво звучит, а во-вторых, я все-таки никогда левитации не испытывала. Скорее, эмиграция похожа на эвакуацию – тюки, баулы, случайные знакомства, пытающиеся втереться в доверие отданные тебе в рабство чужие вещи, и незнакомые широкие покрытые льдом реки. И вдруг проходит несколько лет, и выясняется, что ты снова полный – полный до краев.

То есть вначале вообще непонятно, как можно выжить, если трава - не приятно жухлых теплых тонов, а отвратительно-изумрудных, когда воздух плотен, а не прозрачен и нежен, как у нас, а каждая вещь имеет тонкий, но ясно различимый абрис. О, какое тут прямое, жесткое солнце, вообще, какие прямые цвета – но свет, Костя, не такой, как у нас, а как будто чуть сдвинутый, и звуки чуть сдвинуты, как ноты в блюзовой гамме, и даже отношения между людьми, кажется, от этого тоже чуть со сдвигом – нельзя же smаll talk, например, принимать один к одному. От этого на все требуется некое усилие. Я имею в виду, что это - как камушек в ботинке, делающий каждый шаг сознательным, делающий тебя зрячим.

Когда я еще жила в России и получала отсюда письма, мне казалось – так мне внушали мои корреспонденты, - что жизнь после переезда начинает делиться на «до границы» и «после». А у меня не так. Есть то, что есть – и то, что будет. И то, что есть - уже вмещает прошлое, за какими бы границами оно ни происходило. Оказывается, я полюбила состояние эмиграции, как люблю 30-е число в длинном месяце: вроде бы все позади, но будет еще 31-е. Другое беспокоит меня: не слишком ли быстро я встала с земли, достаточно ли я потеряла? Может быть, я уже строю ракету, как в «Марсианских хрониках» - но не назад, на Землю – а дальше, где люди говорят даже не звуками, а жестами, где звук океана еще жестче, а трава фиолетова. Был бы только горизонт той же кривизны. Я имею в виду, Костя, что вдруг замечаешь: любая ночная, зажатая между двух лесов, дорога – Смоленская.

Среди завсегдатаев моего кафе есть, кроме меня, две странные бабушки, по-моему, сумасшедшие. Я их путаю: старушечья американская униформа - какая-то курточка, брючки и теннисные туфли – все это детских, светлых, нерешительных тонов. Они узнают меня (радостно вспыхивающая улыбка, блеск очков). Я один из немногих оставшихся в их жизни ориентиров.

Я похожа на них. Все трое мы безвременны, но не безучастны. Розовая любит мягкое мороженное в вафельном первернутом колпачке и ест его как ребенок, облизывая со всех сторон и посматривая на то, что осталось, внимательно и серьезно. Зеленая лакомится из картонного стаканчика, но слегка рассеянно – и что-то, как и я, пишет. Сегодня их нет, я тут одна. За стеклом, прямо мимо меня, заглядывая внутрь, то и дело проходят люди с тюками, тащась в соседнюю прачечную. Пустота, воскресенье. Я скармливаю его своему ритуалу.

Традиция есть побочный продукт истории. Что ж это у меня за традиция? Что же это вокруг за история? А сидеть вот так, долго, долго. Вот эта площадь за окном – это цивилизация, не культура. Хорошо, не культура. Эта площадь необжита, эти высокие далекие небеса не намолены. Но кто сказал, что жить должно только в культуре, только под намоленным небом? Это каждый может. А попробуй Робинзоном, и без вас, ребята. Попробуй вот этот зимний новый свет без дождя и снега – этот молодой оголенный мир, в проводах и редких птицах, отражающийся в тихом безумии старушечьих очков. Он еще нуждается во мне, в моих зимних книгах на столе, в тепле моего – тоже, наверно, безумного - взгляда.