ОЛЬГА ИСАЕВА

ЕДИНСТВЕННОЕ ЛЕКАРСТВО ОТ НОСТАЛЬГИИ Сколько бы не твердили умники про современные, не сказать «новые» русские перестройки да евроремонты, сколь не ахали бы восторженные энтузиасты-западники: «Ах, там всё так переменилось, вы себе и представить не можете», всё ж отправляясь в путешествие по России, как и двести лет назад, необходимо запастись здоровым скепсисом, вниманием, терпением, и туалетной бумагой. Путевые заметки – жанр архаический, и хоть не на почтовых тройках мы с вами нынче по России передвигаемся, на дворе, слава Богу, скоро двадцать первое столетие, да и транспортные скорости отнюдь не предполагают детально-вдумчивого погружения в быт и нравы туземцев. Помните у Пушкина? «На днях посетил калмыцкую кибитку… В котле варился чай с бараньим жиром и солью… Не думаю, чтобы другая народная кухня могла произвести что-нибудь гаже…» Нет! Ничего нового в этом жанре мы с вами всё равно не придумаем. В окне автомобиля как и двести лет назад мелькают тире придорожных рощиц, перемежаемые питейными точками, с той лишь разницей, что отмахавшую тридцать верст сивку-бурку, менять не обязательно – достаточно напоить на одной из автозаправок фирмы «Лукойл». Как и прежде пытливый глаз путешественника дивится всякой экзотической детали: и тому, что на резном трактирном крыльце «а ля рюсс» над дымящим мангалом хозяйничает подозрительное лицо «кавказской национальности», и тому, что, несмотря на западную роскошь автопоилок, цивилизованных туалетов для современных ямщиков рядом с ними почему-то не предусмотрено; и тому, что правила дорожного движения в России так же, впрочем, как и Конституция, вещи условные. Однако, поприкусим язык до поры до времени. Итак, справляя нужду, наш путешественик по-прежнему вынужден прятаться за прозрачно-ностальгическими берёзками, в пути задыхаться от бензинового выхлопа, бездорожья и раздражения на наглость водителей-дальнобойщиков, изредка отводя душу в беседе с пьяненьким дедком на завалинке. Хлопнет дверца забрызганной иномарки, разминая затёкшие члены, путешественник с удовольствием втянет ноздрями грибную осеннюю сырость, полюбуется пеструшками, идиллически разгуливающими по старенькому брезенту, на котором аккуратно кучками разложены маслята, и хозяина беззлобно замахивающегося на них козьей ножкой: «Ах вы курвы». – Далеко ли до Москвы, отец?», – спросит усталый путешественник почему-то с иностранным акцентом. – Отседа не видать,– засмеётся тот, указывая суковатым пальцем на спрятавшийся в рябине дорожный знак «Moscоw 120 km». Путешествующим же по России поездом сразу посоветуем как можно на дольше забыться сном под перестук вагонных колёс «тудум-дудум, тудум-дудум», а проснувшись, немедля испросить у смешливой проводницы с желтым, как цыплячий пух, перманентиком дымного чайку за десять рублей стаканчик, поёживаясь выйти в трениках на пасмурный перрон, в шум и гам вокзального хора, где дискантят мальчишки: «Раки, раки, раки, бери пока не расхватали, вишь какие мордастые», благостно подвывают старушки: «Пироги, вобла, семечки… Берите, милаи, всё горячее, свежее, пальчики оближете», пока и тех и других басовито не заглушат кадыкастые мужики с пудовыми сетками: «Пиво холодное! Блондинкам без очереди, налетай, освежись, пока в памяти». Потолчётся среди них наш путешественник(-ца), покурит и опять в душное вагонное нутро, как скажут попутчики «харю давить», или Б. Акунина читать. А за рябым от мелкого дождичка окном засеменят всё те же посёлки, свалки, проржавевшие лески, голые поля… Одно слово Расея. Впрочем мне-то до неё ни на автомобиле, ни на поезде не добраться. Мне, друзья, только самолётом можно. А какие уж тут дорожные впечатления? Однако, посмотрим.

Аэрофлотовский рейс номер 316 Нью-Йорк – Москва по техническим причинам задерживался. Выразив мнение по этому поводу рядом обсценных, как модно теперь говорить на родине, выражений, я вернулась домой, а будущие мои попутчики отправились коротать время до вылета в аэропортовский бар, поэтому, когда через десять часов самолёт всё же покинул JFK, в салоне воцарился кромешный алкогольный дух, который с тех пор уже не покидал меня до самого возвращения в Америку. Большую часть пассажиров составляли русские рок-музыканты, продолжавшие отмечать свой нью-йоркский успех все девять часов полёта. В Шереметьево ребят изрядно штормило. Среди молодых и задорных групп в сводном рок-концерте принимала участие и маститая «Машина времени». Во время полёта я сунулась было к Андрею Макаревичу с предложением поделиться своими впечатлениями с читателями «Слова-Word», но, мрачно оглядев меня, он попросил: «Уйдите». Фотографировать себя тоже запретил. «Девушка, – сказал, – имейте совесть, я не спал несколько суток, вы посмотрите на кого я похож?» Польщённая обращением, я повнимательней всмотрелась в кумира юности – передо мной сидел пожилой мужчина, с неправильным прикусом и бледным опухшим лицом. Горячая ванна и двухнедельный постельный режим тут, пожалуй, были бы бессильны – чтобы возродить былой облик, требовалась, как минимум, реальная машина времени. Он продолжил возлияния, мне же ничего не оставалось, как вернуться на своё место. Справа от меня соседнее кресло занимала красивая, но чрезвычайно неприветливая молодая особа в черном, слева – до обидного общительный дедуля. Не дожидаясь моего приглашения, он дал о себе, своих чадах, домочадцах, местах их службы и размерах зарплаты самую исчерпывающую информацию, но у меня как раз любопытство вызывала соседка справа. Интересно, знаете ли, понять почему красивые, стильно одетые женщины так индифферентно относятся к окружающим. Я ёрзала от нетерпения несколько часов. Соседка не спала, но не подавала никаких признаков общительности. Наконец во время ланча я решительно заявила ей, что мне нравятся её брюки от Вертиго, так же как, впрочем, и блузка от Донны Каран. Лёд её, как мне казалось, снобизма был сломан, и в ходе беседы выяснилось, что зовут её Любой, что ей двадцать три года и две недели назад она похоронила мужа, умершего от закупорки сердечной артерии. В тот день они собирались в ресторан, Славик вернулся с работы и прилёг на кушетку в ожидании, пока она, оденется, но когда совершенно готовая к выходу, Любочка впорхнула в гостинную... «Никогда, никогда не прощу себе того, что слышала ведь как он позвал, но думала, что он просто поторопить меня хочет…». Люба заплакала. В Москву она летела, чтобы забрать трёхлетнего сынишку, гостившего у свекрови, причем та о случившемся не подозревала, так как жила на даче без телефона. Люба вытерла глаза и покрасневший носик аэрофлотовской салфеткой: «Ума не приложу, как мы теперь жить будем? У Славика был собственный бизнес, но я ничего в этом не понимаю, три года просидела с ребёнком, по-английски ни бум-бум…». Я, как могла старалась утешить её трюизмами типа «время лечит» или «всё образуется», горячо сочувствовала ей, а в глубине души казнила себя за глупость и клялась, что никогда, НИКОГДА больше не буду плохо думать о неприветливых людях. В Шереметьево меня встретила подруга. «Здорово, Исаева, – по школьной привычке приветствовала она и, обняв, упёрлась лицом мне в грудь, – ишь, как подросла там у себя на американских харчах». Глядя вниз на её свеже крашенную хной макушку, борясь с закипавшими слезами, я неуклюже оправдывалась: «Да не, Семёнова, это каблуки…» Не дослушав, Александра молодцевато схватила мои неподъёмные чемоданы и поволокла к своей, как она небрежно выразилась «тачке». «Старую вернули или новую купила?», – еле поспевая за ней, удивилась я. «Новая, на старой кто-то уж два года катается» – через плечо бросила она. Первую машину, на которую Саша копила доллары, несколько лет работая на трёх работах без выходных и отпусков, угнали прямо из под окна через три дня после покупки. Не помогла ни честно сработавшая сирена, ни милиция, которую незадачливая владелица пыталась вызвать по телефону в тот миг, когда воры ещё только садились за руль. Под аккомпанемент её рыданий менты в трубку успокоили: «В данный момент все оперативные машины в разъезде. Приходите с утра и подавайте заявление в общем порядке». Словом, кто ищет тот всегда найдет, а кто не ищет... Саша поплакала-поплакала, и стала копить на новую машину, благо после августовского кризиса те сильно подешевели. В результате, вот уже целый час мы ползём по забитому транспортом Ленинградскому проспекту, жигули лавируют между звероподобными грузовиками и хищными джипами, и, вздрагивая при каждом рискованном маневре подруги, я спрашиваю: «И как ты их только не боишься?», – а в ответ с водительского сидения доносится не ко мне обращённое: «Куда прёшь, козёл недоенный?». За последние полгода Саша побывала в четырёх авариях. Как водитель молодой и законопослушный она исправно тормозит на желтый свет, а сзади какой-нибудь «ну самый крутой» обязательно на красный проскочить норовит. Вот и чинят в ставшем за полгода родным автосервисе заднюю часть капота её новенького жигулёнка в среднем чуть ли не раз в месяц. – Материально-то они тебе хоть как-то компенсируют? Саша смеётся. – Иной раз радуешься, что монтировкой по шее не компенсировали.

В Москве прохладно, ярко от синего неба, осенней желтизны, блеска витрин, непривычно чисто и очень, очень, красиво. То и дело мелькают золотые купола отреставрированных церквей, москвичи одеты не хуже парижан, да и сам город уже без натяжек тянет на роскошную европейскую столицу. Что же случилось? Дома, в репортажах Би-би-си то и дело показывали разруху, голодных отчаявшихся россиян. Да и сама я год назад на каждом шагу натыкалась на следы азиатской дикости и нищеты. Тогда над Москвой стояло душное, бензиновое марево, от жары трескался асфальт, листья бульварных тополей казались серыми от пыли, пол-города пропадало в строительных лесах, в вагонах метро пахло столовским супом, а на тротуарах и в подземных переходах было не продохнуть от нищих. Сейчас их не видно, зато заметно поприбавилось милиции. – Ну как тут у вас при Путине беспредел попритих? – Да это не беспредел, а передел был. Десять лет серьёзные дяденьки с партийно-мафиозным прошлым делили государственное имущество и вот, кажись, поделили. Я уж не знаю, как в провинции, а в Москве за последнее время действительно как-то всё немного устаканилось. Я скептически хмыкнула: – Судя по ситуации на дорогах, не слишком. Мимо проплывали фантастические на западный взгляд очертания Белорусского вокзала, и я пропустила момент, когда подстерёгший у обочины автомобиль с надписью ГАИ, истерически взвыв, потребовал от нас остановиться. Я было запаниковала, но Александра проявила железное спокойствие. – Не боись, всё будет ништяк, это у меня сегодня в третий раз. Она вложила в книжечку водительского удостоверения сто рублей и вышла договариваться с очень высоким, особенно рядом с ней, молодым человеком в форме – этаким постперестроечным дядей Стёпой. Через пару минут доброжелательной беседы с умеренной жестикуляцией она вернулась и мы снова тронулись. – Ну вот, а ты боялась, – снисходительно улыбнулась она, а после паузы спросила, – а правду говорят, что у вас в Америке гаишники взяток не берут? – Предположим. – Так как же вы, бедные, живёте? Вот у нас – дал сотню и езжай, ни тебе протокола, ни изъятия прав. – А если денег нет? – Тогда на жалость бей, на нищету, на малый рост, на пол, на возраст – не звери, отпустят. Главное – права не качать, не стыдить, не оправдываться, что ты мол скорость не превышал, правил не нарушал, они у нас этого не любят. Обязательно придерутся к чему нибудь и тогда уж вставят по полной программе. В тот миг, всего через час после приземления на родине, происходившее казалось мне нереальным, чем-то вроде специально для меня поставленного спектакля, но всего через месяц я и сама убедилась в грубой реалистичности Сашиных слов. Мои друзья супруги Н. только что вернулись с французской Ривьеры, где отдыхали с детьми и собакой, поминутно ахая от прелестных видов, ночуя в недорогих мотелях, обедая в придорожных ресторанчиках и, что особенно приятно, не вступая в контакт с представителями дорожной полиции. Заграничная жизнь так на них подействовала, что всего за месяц они позабыли о неписанных законах родных автодорог. Словом, через несколько дней по возвращении остановил их на Дворцовом мосту патруль ГАИ. Не чувствуя за собой никакой вины, друг мой, как и положено законопослушному гражданину, согласился «подышать в трубку». Надо оговориться, что случилось всё по пути из гостей в три часа ночи. Жена его, что правда, была подшофе, а вот сам он за весь вечер в рот ни капли спиртного не взял (нервы, знаете ли, язва). После того, как прибор не показал наличия спиртного в крови у подозреваемого, блюстители закона решили, что он неисправен и потребовали повторного анализа уже в лабораторных условиях. Друзья мои, естественно, возмутились, особенно прекрасная половина (что-то про правовое государство стала им с пьяных глаз впаривать), но в отделение милиции всё же проследовали. Там, после того как наш трезвенник опять беспрекословно подышал в трубку, сдал кровь и мочу, ему показали протокол, в котором он обвинялся в оскорблении слуг закона в нетрезвом состоянии. Явка в суд назначена была через неделю. За «правовое государство» – словосочетание не к месту упомянутое, к тому же не самим водителем, а всего лишь его нетрезвой супругой, грозило ему лишение водительских прав на целый год. Я приехала к ним в Санкт-Петербург на следующее утро и застала в предразводном состоянии. Муж метался по кухне, упрекая жену в том, что она спьяну язык распускала, та обвиняла его в том, что он вот уже десять лет отказывается эмигрировать в Канаду. Следующую неделю оба провели, в агонии обзванивая знакомых в поисках влиятельного человека, которому можно было бы дать взятку. Знакомые справедливо замечали, что раньше де, на Дворцовом мосту, думать надо было. В общем не помогли бенягам ни влиятельные люди вроде создателя популярного телесериала «Менты», ни французские духи, презентованные жене начальника районного ГАИ, ни картина, которую пострадавший (кстати сказать – художник, чьи работы продаются в лучших галереях Америки за большие деньги) в судорогах пытался всучить своему мучителю за день до суда. Права у него отобрали, так что ходит он теперь из дома в мастерскую пешком, любуясь красотами родного города, с которыми не в силах расстаться даже ради покоя и комфорта в правовом государстве, где представители автоинспекции взяток не берут. Охота мараться! Им и зарплаты хватает. Впрочем вернёмся к тому моменту, когда, миновав Тверскую, где никаких следов недавнего взрыва на Пушкинской площади я не обнаружила, мы с Сашей свернули на Театральную, промчались мимо обросшего ремонтными лесами Большого театра к Лубянке, в очередной раз порадовавшей отсутствием в центре чугунной дуры, спустились по Мясницкой до Чистых прудов, а там замелькали Покровка, Садовое кольцо, Новая Басманная… (согласитесь, этот перечень названий ласкает слух куда больше, чем бывшие Горького, Маркса, Дзержинского, Кирова…) – Жить будешь здесь, – сказала подруга, вводя меня в уютную однокомнатную квартиру в одном из переулков немецкой слободы. – Вас ис дас? – Это наша с Веркой хата, мы снимаем её для культурного отдыха от семейных забот за двести пятьдесят баксов в месяц. Вопросы будут? Вопросов не было. Саша и Вера – подруги по университету. Обе закончили физфак, обе вышли замуж за однокурсников, обе неплохо приспособились к условиям нового времени – много, даже по американским стандартам, работают и отлично, по русским, зарабатывают. В прошлом году у обеих сыновья поступили в университет, а мужья… Мужья, к сожалению, к капиталистическим отношениям адаптироваться отказались и потому ежедневно пьют, впадая порой в чудовищные запои. – Почему вы их не бросите? Зачем вам эти пьяные рожи дома? – спросила я. – Что значит бросите? – дуэтом удивились те, – на улицу их не выгонишь, да они и не уйдут, на размен тоже не соглашаются. Пойми им с нами очень удобно. Как мы, пахать не обязательно, себе на пару фугасок пива в день они всегда заработают, одеты, обуты, обстираны, накормлены, ну чем не жизнь? – Ну а за кого-нибудь другого замуж выйти? – робко предположила я. Те рассмеялись. – За кого, голуба? Всем детей надо воспитывать, жён содержать. Опять же дачи обустраивать, огороды окучивать, собаку к ветеринару возить, тёщу от запоров лечить. Так что о замуже не может быть и речи. Да и к чему это? Ты же как американка, сама знаешь, что ничего лучше свободы в мире не бывает. Как с ними было не согласиться? Словом, в этом году вместо того чтобы ночевать, как во все предыдущие годы, у друзей в переполненной квартире на кухонной раскладухе в неприятном соседстве с тараканами, я поселилась в любовном гнёздышке, вскладчину снимаемом за валюту двумя эмансипированными москвичками у бывшего доцента МВТУ им Баумана. Из окон квартирки открывался вид на соседкие крыши, облетающие липы, школу недавно переименованную в лицей. По утрам меня подбуживали крики малолетних лицеистов и лицеисток в духе времени заменяющих мат эвфемизмами типа «блин-Клинтон» и до позднего вечера с волейбольной площадки доносились ностальгические удары мяча. В честь моего приезда Александра запланировала традиционный «междусобойчик» – сгоняла на рынок, накупила всякой всячины, пригласила друзей юности, но… те, увы, оказались людьми чрезвычайно занятыми. Кто-то не смог отменить поездку за грибами, кто-то пошёл с партнёрами в эксклюзивную баню на территории военного завода, кто-то должен был позаниматься музыкой с ребёнком – девятилетним гением (в скобках заметим – злым), у кого-то заболела собака, словом большинству были глубоко по-барабану и мой приезд, и я сама. Пришли в сущности лишь безработные. Я, признаюсь, была несколько обескуражена. Раньше мои приезды отмечались шумно и торжественно. Нынешняя вечеринка носила характер камерный, тем не менее начало было многообещающим. Гости весело выпивали, дружно закусывали, рассказывали последние анекдоты, сообщали, что Дима по-прежнему живёт на Кипре, Лора стала заядлой цигунисткой, Светик купила пятикомнатную квартиру и наделала несметное количество долгов… Гости расспрашивали меня об успехах дочки, мужа, Клинтона, Моники, восхищались моей новой книгой и вдруг… Часиков в одиннадцать, когда веселье достигло кульминации, в дверь позвонили и я поспешила в прихожую. На пороге стоял седой человек в очень грязной одежде. Я не сразу узнала, мы не видились несколько лет. В юности он был талантливым поэтом-песенником, ныне стал, как это принято говорить, молодым драматургом-прозаиком, но всегда обладал замечательным чувством юмора, был человеком чутким и тактичным. Общение с ним всегда доставляло мне огромную радость, но сегодня я её почему-то не ощутила. Он переступил порог, и вместе с ним в квартиру вошёл чрезвычайно интенсивный запах, знакомый всем, кто когда-нибудь ездил в нью-йоркском сабвее, и следовательно знает, что именно так пахнут бездомные. Спустя несколько минут, вполголоса на кухне мне объяснили, что несколько месяцев назад Антон перебрался из Санкт-Петербурга, где, как известно, лютует безработица, и действительно временно оказался как бы бездомным, то есть ночует в общаге для творческих работников, где есть и общий туалет, и кухня, и душевая, но вот беда – в туалете нет света (кто-то из творческих работников регулярно выкручивает лампочку), в кухне – газа, а в душе – горячей воды. Дни Антон проводит в каком-то издательстве, где редактирует эзотерическую литературу, а вечерами посещает семинары по дианетике (религиозно-научное учение Хаббарда), и вместе с другими слушателями добровольно и совершенно бесплатно посещает подмосковные лагеря чеченских беженцев. Сегодня, судя по запаху, он вернулся из одной из таких поездок. Подойдя к столу Антон неприязненно осмотрел блюда с мясом и салатами, вазочки с икрой, истекающую розовым жиром сёмгу, сервелат, карбонат и тому подобное. Саша с поспешностью налила ему водки, освободила место рядом со мной, а сама пересела как можно дальше, предоставив мне обонять друга в одиночестве, ибо и все остальные тоже как-то инстинктивно сгрудились на противоположной стороне стола. Сосредоточенно выпив, Антон обратился к присутствующим с речью о том, что никому нет дела до страданий оборванных, голодных, больных беженцев и был прав. Действительно, тема беженцев сегодня как-то не затрагивалась. Все незамедлили почувствовать себя виноватыми, и в результате в рекордный срок напились. Я же и хотела бы за ними последовать, да организм не позволил. Не замечая всеобщего уныния, Антон обличал правительство, мафию, аполитичных граждан, проголосовавших за кагебешника, а все тихонько расползались по спальным местам. С грустью я поняла, что после предыдущей бессонной ночи в самолёте, сегодня выспаться мне тоже не удастся. Ночь я провела с Антоном на кухне, приняв, как говорится, удар на себя. Он читал мне свои пьесы, мрачные, но чрезвычайно талантливые рассказы, сетовал на то, что я не дала ему отредактировать мои собственные и потому они попали в книгу «не в таком совершенном виде», как могли бы после его редакции. Он убеждал, что зависть к более талантливому другу бессмысленна, хоть я вовсе и не думала никому завидовать, он не давал мне слова вставить, настаивал на том, чтобы вперебив мы читали друг другу стихи, негодовал на то, что, ссылаясь на плохую память, делать это я отказываюсь. Он выпил всё спиртное, поинтересовался почему бы мне не похудеть, ведь тогда я ещё вполне могла бы быть красивой женщиной, лез целоваться да так, боюсь, и не понял почему я не пришла в восторг от его идеи заняться любовью в ванной. При каждом его движении вонь волнами подкатывала ко мне. «Боже, – думала я, – хоть бы в обморок упасть». В семь утра, мстительно разбудив и напоив чаем, я выгнала гостей из квартиры. Антон всё хотел что-то договорить, всё норовил вернуться с лестничной клетки, но я была непреклонна. Убирая и проветривая квартиру, я размышляла о том, что был он, конечно же, прав в том, что чужие страдания мало кого волнуют. Я вот промаялась всю ночь у него на глазах, а он даже не заметил. Сейчас, из нью-йоркского уединения, московская жизнь кажется мне бурной, весёлой. В действительности же, особенно первую неделю, было мне в родном городе немного не по себе. Странно знаете ли бездельничать, когда у всех остальных забот полон рот. К тому же у большинства знакомых, с которыми в прежние приезды я общалась только летом, осенью совершенно неожиданно материализовались дети, о которых раньше упоминалось разве что вскользь. Живут де не тужат на даче с бабулями или отдыхают в летних лагерях на юге Крыма, Словении, Франции, это уж кому как повезёт. Оказалось, что осенью дети у многих учатся в частных школах и специализированных лицеях, получают образование не чета американскому, и родители вечера на пролёт делают с ними домашнюю работу. Дети канючили, слабонервные даже рыдали, тянули ручки к компьютерным играм, норовили «пошарить по интернету», родители на них кричали, запугивали армией, особенно упрямых даже били дневниками по голове. «Зачем же так мучить их и мучиться самим?», – недоумённо вопрошала я, глядя на эту ежевечернюю драму. «А затем, дорогая, – поясняли мне, что с таким эксклюзивным образованием наших оболтусов примут в любой ваш Гарвард на полную степендию, а тебе за дочку придётся тридцать пять кусков в год максать». Оставалось лишь подивиться их прозорливости, и, подкрепившись неизменным борщом, я вызывалась помочь деткам с английским. Освобождались лишь за полночь, тут-то и начиналось долгожданное «общение», то и дело прерываемое телефонными звонками, зевками и перекурами. Да и беседовали-то в основном, о работе да денюшках. Разговоры всё для меня скучные, потому как нет у меня в Америке ни того, ни другого. Домой я возвращалась разочарованная, долго пила чай, боролась с джетлегом и завистью, уснуть удавалось часиков эдак в пять, а глаза продрать соответственно за полдень. Будил меня обычно заикающийся телефонный голос: «П-привет. К-какие планы?». Планов спросонья не наблюдалось, поэтому я легко соглашалась встретиться с обладателем голоса то в Коломенском, то в Кусково, то в ЦПКиО, то на ВДНХ. Абонент мой – человек милый, элегантный, остроумный, долгое время был заметной фигурой в художественной жизни Москвы. Ещё и теперь многие узнают его на выставках и презентациях, но, неловко поздоровавшись, норовят побыстрее откланяться. Дело в том, что два года назад, потеряв работу в престижном издании, на новых он не прижился, ибо личность творческая, гордая, к дисциплине не приспособленная. Как-то зимой я позвонила ему из Нью-Йорка. – Как дела? – спрашиваю. – Н-нормально, – отвечает, – н-на телевизоре р-работаю. – Кем, – говорю, – диктором? Смеётся. – Д-диктором не взяли, п-потому что я е-еврей. – А серьёзно? – Да р-рекламу делаю. – Деньги-то хоть платят? – А зачем? Без них как-то ор-ригинальнее. Но это всё шуточки. На самом деле, от полной невозможности содержать семью, рефлексов и комплексов, донимающих вынужденно праздных людей он поник, растерялся, озлобился, но мой приезд воспринял с энтузиазмом. Будучи человеком вежливым, он встречал меня комплиментом типа «отлично, с-старуха, выглядишь», а за тем сразу же выступал с деловым предложением: «Давай коньячку х-хлопнем». Поначалу я с удовольствием платила за коньяк, выслушивала грустные истории про то, как его девушки не любят, особенно жена, которая, вконец озверев, всё норовит из дома выгнать, сочувствовала… Коньячку хлопнуть он хотел постоянно. Хлопнув, приходил в экстатический восторг, сменявшийся слезливой жалостью к себе, чуть позже – агрессией. Нужно ли объяснять, что через неделю я сочувствовала его жене гораздо больше, чем ему самому. «Оля, пойми – он алкоголик, использует любую возможность нажраться, – внушала мне его симпатичная жена, когда я робко попыталась объяснить ей, в какое депрессивное настроение повергают супруга их семейные неурядицы, но она только отмахивалась, – ему никто не нужен, пойми, он ведь и с тобой встречается только потому, что ты ему бухало выставляешь». О! Это я, как раз, прекрасно понимала! Но что же было делать, неужели только на этом основании прекратить общение с человеком, от которого уже и так все отвернулись? Поневоле вспоминался вышеописанный разговор с подругами. Поразмыслив, право выбора я решила предоставить ему самому. Как-то утром взяла да и пожаловалась, на то, что денег мол, у меня на выпивку больше нет, и в качестве альтернативы предложила сходить в театр. Он помрачнел, простился и больше уже меня не будил. Впрочем, наш разрыв вовсе не означал, что пить мы стали меньше. Только делали это в разных местах. Он где-то в своём многоэтажном далеке, я в гостях: москвичи народ хлебосольный, без водки за стол не сажают, без бутылки пива в руках по улицам не гуляют, не модно. (В качестве справки упомянем, что пиво теперь в Москве продают не только в обычных стеклянных, но и в больших пластиковых бутылках, именуемых «фугасками», а из водок потребители предпочитают дешёвую «Гжелку» или дорогую «Посольскую». Замечательной же водки «Смирновъ» – чемпиона прежних лет, привезти которую меня просили многие нью-йоркские энтузиасты, теперь на полках магазинов днём с огнём не сыщешь. Что-то не поделил бедолага Смирновъ с уважаемым «Альфабанком», вот на него и наехали). После вышеописанного разрыва стало мне в Москве ещё грустнее. Я поделилась по-телефону переживаниями с Сашей, которую не видела с того памятного «междусобойчика» и та обнадёжила: «Не горюй, вот развяжусь с проектом и поедем в Ялту». А пока до отъезда была ещё целая неделя, я продолжала бегать по гостям, а с утра маяться с похмелья. О завтраке не могло быть и речи. Часок я скорбно отмокала в ванне, вспоминала дочь, мужа, спрашивая себя, что я, собственно, делаю в этой холодной сентябрьской Москве, жалела себя за то что вместо давно запланированной поездки во Францию, каждый год, как проклятая, приезжаю сюда, а вынеся себе приговор типа «дура глупая», договаривалась по телефону о встречах с новой порцией знакомых и наискосок через открытую дверь ванной смотрела по телеку российские новости. После пожара Останкинской телебашни качество изображения большинства каналов в Москве резко ухудшилось. Хорошо работал лишь правительственный РТР. По нему, похожие на комсомольских лидеров моей юности, дикторы вещали о сломленном сопротивлении чеченских боевиков, о работе норвежских спасателей с затонувшей подлодкой «Курск», думских баталиях, поездках президента, победах россиян на олимпийских играх. Тон был тревожным. Они клеймили израильскую военщину, освещая очередной конфликт на Ближнем Востоке, и по началу очень неодобрительно отозвались о смене правителей в Сербии. Большим успехом в те дни пользовался анекдот об Останкинской башне загоревшейся в результате столкновения с телебашней неизвестной иностранной державы. Кстати любопытно, что большинство россиян, узнав о пожаре, запаниковало: «Как же жить-то теперь без телевидения?» Они уже представляли себе Россию во мгле, им и в голову не приходило, что Останкинской башни, хоть она и самая высокая в Европе, едва хватало на Москву и Московскую область. Вот они-то в отличие от Сибири и стали настоящими жертвами аварии. В связи с этим вспоминается грустная картина. Приехала я в родной мой подмосковный Орехово-Зуево, там могила мамина, дядя живёт, учителя, одноклассники. Забежала на минуточку проведать Татьяну Сергеевну – мать одного из них. Дружили мы с ним в десятом классе, и женщину эту я двадцать пять лет назад очень опасалась. На звонок дверь открыла неопрятная старушка. В ней с трудом удалось опознать ту строгую маму, которая когда-то запрещала мне переступать порог этой квартиры. Татьяна Сергеевна долго, подслеповато всматривалась в меня, кажется так и не вспомнила, впрочем, на слово поверила и пригласила в полутёмную комнату. «В люстре, – кивнула, – почти все лампочки перегорели. Так и живу в потёмках». Оказалось, что муж её давно умер, а сын живёт в другом городе и навещает редко, может быть раз в два года. Я огляделась. Всё здесь за двадцать пять лет как-то запылилось и потускнело. На книжных полках приуныли от тотальной невостребованности тома классиков марксизм-ленинизма, на пианино из-за семейной фотографии, изображавшей счастливую советскую семью на рыбалке строго подглядывал гипсовый бюстик Дзержинского. Неловкую тишину пошлыми голосами озвучивал телевизор. По экрану извивались инфернальные тени, но, судя по тексту, шла очередная серия латино-американского сериала. Старушка проследила за моим взглядом и горько вздохнула: «Последнюю радость у нас, отняли». Кто отнял я спросить постеснялась. А вот Нина Александровна, моя бывшая «классная», которой я и по сей день благодарна за то, что когда-то, презрев этику советской педагогики, та поставила мне на выпускновм экзамене по математике четыре, чтобы дать шанс поступить на филфак с «четвёрочным» аттестатом, рассуждала более оптимистично. – Не работает ящик, и слава Богу. Раньше бывало столько ужасов из него понаслушаешься: там убийство, сям авария, там коррупция, тут беззаконие. Ну как жить? А теперь сгорела эта башня проклятущая, знать ничего не знаю, и ведать не ведаю. Хоть читать начала! А то бывало прилипнешь к экрану, за уши не оторвать, а потом жить не хочется. Одно слово – опиум для народа. К слову об опиуме. Орехово-Зуево (цитируя коммунистического поэта, «город ткачей и стачек») в моё время был знаменит своим почти исключительно женским населением, а так же разгулом бандитизма и алкоголизма. За двадцать пять лет там многое изменилось, обветшали городские достопримечательности, одичали бывшие новостройки, давно закрылся хлопчато-бумажный комбинат, а детские кружки из дома культуры «Текстильщик» вытеснило казино «Крутое». Чтобы не умереть с голоду, бывшие ткачихи стали работать «челноками», (уверена, что термин этот родился именно здесь), а дети их ездят по два часа в один конец в переполненных электричках на заработки в Москву. Это те кому повезло, а те кому нет… Словом из всех орехово-зуевских предприятий не простаивает сейчас лишь наркологический центр. Традиционное пьянство здесь решительно потеснил новый бич – наркомания. Грустный это городок. Очень мне хотелось побыстрей оттуда уехать. Возвращаясь в Москву на электричке, по которой сплошняком шли «коробейники», под бойкую скороговорку: «щётки зубные, для волос, для обуви; средство от клопов, тараканов, любопытных соседей, нитки, иголки, булавки, крючки рыболовные…», перемежаемую радиоголосом, призывавшим «не поощрять несанкционированную торговлю», я вспоминала занесённое листвой кладбище, беззубое дядино лицо, обвисшие щёки бывшей одноклассницы, которая не узнав, продала мне на рынке букет горьких осенних хризантем, и, признаюсь, мечтала провести несколько оставшихся дней перед отъездом в Ялту, в светских развлечениях, то есть повременить с визитами к московким родственникам, воизбежание слишком сильных эмоций. Однако стоило мне войти в квартиру, как зазвонил телефон и в трубке раздался голос тёти Люси, жены покойного брата моей матери. – Оля, ну что ж ты не едешь, я жду-жду тебя, из дома боюсь выйти. – Ой, тёть Люсь, простите. Я думала, вы не знаете, что я в Москве. – Прям уж. Целую неделю от телефона не отхожу. Приезжай. Я и пироги поставила. Пришлось срочно расставаться с мечтой о светской жизни и ехать в Солнцево. Когда-то тётя Люся жила на Чистых Прудах. Лет семь назад, её дом под видом капитального ремонта стали выселять в новостройки. Тётя было заартачилась – кому же охота из центра к чёрту на рога переселяться, но с серьёзными господами, присмотревшими тётин дом для собственных нужд, не больно поспоришь. Подогнали ночью к подъезду грузовичок, побросали мебелишку в кузов, подсадили старушку в кабину к звероподобному водителю и отправили в ссылку. Защитить её было некому – сын сидел в тюрьме, дочь давно с матерью не общалась. Зная эту грустную историю я поневоле представляла себе Солнцево душераздирающе мрачным. Ан нет. Выйдя из маршрутки огляделась и ахнула: травка, супермаркет, недалёкий лесок, просторы. В лифте я, правда, заблудилась – кнопки с номерами этажей были нарочно перепутаны, свет еле сочился из дырочки в потолке. Я, как неграмотная, потыкала во все подряд, пока какой-то пацан не нажал кнопку с цифрой три и лифт не остановился на желанном для меня восемнадцатом этаже. Тётя встретила меня торжественно: – Входи, пропащая душа, полюбуйся на мои хоромы. Из вместительной прихожей двери вели в несколько комнат. Из-за одной жутко подвывал доберман Илюша, которого тётя Люся, зная его энтузиазм при появлении незнакомых дам, предусмотрительно заперла в его собственной комнате. Да, да, я не ошиблась. Представьте себе, в этой огромной пятикомнатной квартире, полученной за малогабаритную в центре, отдельная комната есть даже у собаки. Ещё в друх живут тётя с сыном. После тюрьмы он наркотики бросил – переключился на водку, за неё не сажают. Ему под сорок, выглядит он на шестьдесят, не работает, любит щегольнуть воспоминаниями о погибших друзьях молодости: Володе Высоцком, Олежке Дале, Гене Шпаликове. Словом, тётиной пенсии на неё, сына и пса не хватает, две свободные комнаты она сдаёт. Одну занимают Гого и Маго, так почему-то тётя зовёт своих жиличек – пожилых, интеллигентных грузинок из Тбилиси – одна бывшая учительница, другая инженер-строитель. Чтобы прокормить оставшиеся дома семьи они работают теперь на оптовом рынке в Лужниках: днём с гортанным криком «сосиска горячий, пиво холодный» путешествуют между торговыми рядами с тяжёлой тележкой, которую арендуют за немалые деньги, а ночью, как выразилась тётя «без задних ног», приползают домой и хрипло кричат по телефону: «Гамарджоба! Сыночек дорогой, как ты, как отец, как дядя Автандил, как дедушка …». Тётя сокрушённо качает головой: – Хорошие они, только вот Илюшку нашего сосисками раскормили до безобразия. – Как так? – Да, если сосиски три дня не реализуются, их положено выбрасывать, а они Илье несут. Я тоже поначалу не брезговала, но сейчас даже с голодухи на них смотреть не могу. – Тёть Люсь, а почему они вообще в Москву приехали? Тётя смотрит на меня, как на ненормальную. – Да потому, что у них, Оля, ещё хуже, чем у нас. То война, то опять война. Вот бабы и рвут на себе жилы, чтобы мужиков прокормить. – А почему мужики сами не приехали? – Да как ты не понимаешь, – удивляется тётя, – мужиков в первый же день в Москве в «обезьянник» упекут, как лиц «кавказской национальности». Женщинам полегче устроиться. Вторую комнату в этой многонациональной квартире занимают индусы, парочка одинаковых, как близнецы, студентов-медиков. Они тихие, худенькие, вежливые. Тётю Люсю мамой называют. Да она и относится к ним как мама: если поздно задерживаются – ворчит, квартирную плату норовит на них же самих истратить, накормить получше – больно уж худющие. К своему удивлению у тёти Люси я впервые почувствовала себя дома. Она кормила пирогами с капустой, расспрашивала об Америке и говорила, говорила. Речь её была простой и образной. Как жалела я, что не могу слово в слово запомнить её неповторимую манеру. В юности я не замечала у неё этого дара. А чего стоят сами её истории! Взять хотя бы эту. «Хоронила в январе подругу юности. Всё как положено: цветы, венки, слёзы. Вокруг гроба – пожилые дети, взрослые внуки, старики-друзья. Поп молитву читает, хоть покойница ни в кого, кроме домового, не верила. А как же, сейчас это обязательно. Мороз тридцать градусов. Похоронили, хотели уже на поминки ехать, а кладбище омоновцами оцеплено, не пройти, не выйти. В чём дело? Никто ничего не объясняет. Стоим среди могилок и мёрзнем. Темнеет. Час стоим, два стоим. У всех слёзы на глазах в сосульки превратились. Оказалось, бомбу искали, да так и не нашли. Домой приехала за полночь, холодная, как снежная баба Сама потом чуть от воспаления лёгких коньки не отбросила». Я сидела развесив уши, лишь бы только продолжала. А тётя Люся и рада была рассказывать: и про то как её семнадцатилетний внук, по уши влюбившись, сбежал от матери и месяц с какой-то девчонкой (тоже мне Ромео) по подъездам ночевал, пока отец Джульетты не разыскал их и не накостылял обоим так, чтоб даже вспомнить про любовь ещё пару месяцев неповадно было; и про то, как дочь Киру недавно ограбили. Всё взяли: и деньги, и драгоценности, и ложки серебряные, а вот аппаратуру телевизионную (та работает независимым продюсером телевизионных программ), которая стоит несусветных тысяч почему-то не тронули. И хоть сюжеты тётины мрачноваты, всё же в них всегда проглядывает намёк на happy end, только с русским акцентом. Однако самой впечатляющей оказалась история, начало которой я застала ещё, живя в Москве. Незадолго до моего отъезда, тётя Люся рассказала, что у подруги, имя которой было у меня на слуху с детства, да и видела я её не раз (маленькая худенькая, востроносая, как птичка), пропал сын в армии. Как пропал? А вот так. Служил в Казахстане, оставалось ему до дембеля три месяца и вдруг он исчез, как в воду канул. Объявили в розыск, да так и не нашли. Двенадцать лет бедная мать оплакивала безвести пропавшего сыночка, совсем было отчаялась, а тот вдруг взял да и нашёлся. Позвонили из Казахстана, сказали: «Приезжай, забирай сына». Оказалось – провёл Алёша эти годы в рабстве, в каком-то диком, горном селе, много раз пытался бежать, да всё безуспешно, находили его с собаками. Я своим ушам не верила. – Да как же он в рабстве-то очутился? Тётя только рукой махнула. – Долго ли солдатика опоить. Пошёл в увольнение, познакомился с какими-то людьми, а очнулся уже в незнакомом месте, связанный. – Ну и как он сейчас? – Больной совсем, молчит, ничего не объясняет, всего боится, из дому не выходит. По русским законам он дезертиром считается, а доказать, что в плену был не может, или боится. Родной язык почти забыл. Из документов – одно лишь свидетельство о рождении. – А как же мать его из Казахстана привезла, без документов-то. Это же теперь другая страна, на границе же паспорта проверяют. Тётя Люся только головой покачала. – Совсем ты у себя в Америке одичала. За деньги, Оля, не только человека, слона африканского через границу провезти можно. Мать денег по всем знакомым назанимала, теперь они с Алёшей на даче живут, московскую квартиру сдают, чтоб с долгами расплатиться.

Читатель этих «путевых заметок» скорее всего уже удивляется. Что же это – ни описаний достопримечательностей, ни встреч с известными людьми… Погодите, будут. Только дайте объяснить, что для меня смысл поездок в Россию не посещение Третьяковки, всякий раз, впрочем, поражающей непохожестью на западные собрания искусства, и не московские театральные новинки, о которых я так мечтаю в Нью-Йорке, хоть и нет у меня недостатка в западных, главный смысл всё же в общении, как это не банально звучит, с родиной. А как же с ней пообщаться? Москва мало чем напоминает город, из которого я уехала двенадцать лет назад. Ночью улицы освещает реклама, витрины магазинов выставляют на показ роскошь с лэйблами известнейших дизайнеров мира, спускаясь в метро по эскалатору, то и дело слышишь приглашение посетить лучшие мировые курорты, а в ресторанах за небольшие, по западным меркам, деньги получаешь обслуживание, на которое в прежние годы могли рассчитывать лишь посетители кремлёвской столовой. Западный турист всю эту показуху схавает и не подавится, но меня всё же больше интересует не показуха, а реальность, то есть люди, их жизнь, интересы, судьбы. Причём интересны все: и литературная знаменитость, одно упоминание имени которой привлекло бы к этому эссе всеобщее внимание, и случайный попутчик в метро, узнав, что я «иногородняя» запросто пригласивший к себе переночевать, и продавщица в гастрономе, на мой не такой уж глупый, если вдуматься, вопрос – свежая ли икра, ответившая, что сроду, мол, её не пробовала. Более того, хоть я и не пренебрегаю знакомством с нынешними знаменитостями, тем более, что тянется оно из времён, когда никто их, кроме друзей и родственников не знал, но писать о встречах с ними вовсе не стремлюсь, так как носят они характер сугубо личный. Разве хочется делиться со всем миром воспоминаниями о том, как с одним известным поэтом за обедом мы сплетничали об общих знакомых, и он подавился бастурмой, так что чуть не умер, и оба мы решили, что это Бог его за злословие наказал. А потом, уже крепко подвыпив, обменивались любимыми анекдотами, частушками и он подарил мне:

Как над нашим над селом Аура зелёная, Карма бегать в гастроном, Покупать креплёное.

А когда я попросила его почитать свои новые стихи, прочёл Пушкина, а когда пригласила на свой творческий вечер, сказал, что не придёт, потому что проза его в принципе не интересует. Или кому интересно знать, что в доме у одного чрезвычайно модного сейчас в Москве режиссёра меня кормили чёрной икрой в прямом смысле слова столовыми ложками, а жена его, отвергнув мой тост «за светлое будущее», сообщила, что она лично в этом светлом будущем как раз и проживает. Хотя давно ли мы вместе с ней эмигрантскую лямку тянули? Или кого волнует, что в Санкт-Петербурге, случайно купив с рук на улице билеты в Мариинку, я попала на спектакль, где присутствовал Путин… Впрочем, об этом как раз может быть и имеет смысл рассказать. Не каждый день я с Путиным в театрах вижусь. А началось всё с того, что, приобретя два билета на оперу Чайковского «Мазепа» за баснословную по тамошним ценам сумму 250 рублей штучка, я долго не могла найти себе спутника(-цу), так как все вяло отнекивались, говорили, что певцов хороших в Мариинке не осталось, что все поют теперь в Метрополитэн опере, что Гергиев – хороший администратор, а дирижёр так себе и, что в Америке его превозносят до небес, потому что никто там в музыке не понимает, так как в театр ходят только богатые, но глухие старики со старухами, которым больше денег не на что потратить. Я уж совсем было отчаялась найти себе компанию, но тут пойти со мной на оперу согласилась моя старая подруга по кличке Люлёк. Честно говоря о ней, я как-то сразу и не подумала. Трудно знаете ли представить Люлька в театре, гораздо лучше она ассоциируется у меня со своей прокуренной кухней, где не работает ни газ, ни водопровод. Среди друзей она славится своей экстравагантностью, добротой, как бы даже святостью, чувством юмора, и невероятной неряшливостью, поэтому договариваясь с ней о встрече, я предупредила: – Это открытие сезона, премьера, наверняка будет весь бомон, так что уж ты, Люлёк, не подкачай, приоденься по возможности. – Как ты думаешь, что лучше надеть: лису или горностай? – спросила Люлёк, которая в прямом смысле слова много лет недоедает, перебивается случайными уроками, всё заработанное мгновенно тратит на сына-старшеклассника и вот уже лет двадцать таскает на своих худющих плечах одно и то же платье. – Лиса нынче не в моде. Приходи в горностае, – посоветовала я. Зная свою привычку опаздывать, в театр я отправилась загодя. Ехала в автобусе, любовалась в окно на архитектурные, сильно подреставрированные за последние годы красоты, предвкушала удовольствие от музыки и буфета и вдруг осознала, что автобус давно стоит на месте. – Что случилось? – поинтересовалась я у соседей. – Улицу оцепили, Путин в Мариинку едет. – Что за чертовщина? Он же в Москве живёт. – Да, – хором ответили попутчики, – живёт в Москве, а день рожденья празднует в Мариинке. По телевизору весь день по этому поводу восторги. – Ой, а как же сама-то я теперь туда попаду? Я ведь тоже туда еду. Попутчики посоветовали: «Просите водителя, чтоб выпустил, и бегите бегом, а то не успеете», – а когда я уже пробиралась к дверям, вдруг попросили: – Передавайте Путину от нас привет, скажите от Валечки, Коляна и Зинули. – Обязательно, – пообещала я и припустила к театру. Но напрасны были мои волнения. У Мариинки пузырилась толпа, в театр запускали по одному через металлические детекторы, и проверяли не только билеты, но и содержимое сумок, карманов, хорошо хоть не бюстгалтеров. Словом, когда усталые, но довольные мы с Люльком расположились в ложе первого яруса, то ещё минут сорок нам пришлось «лорнировать» пустой партер, Путин задерживался, а вместе с ним и спектакль. Вдруг театр вздрогнул, раскрылись двери и в зал вбежало сразу человек двести. Дамы были похожи на жён ответственных работников высших эшелонов власти, мужчины все, как один, на Путина. Самого его, впрочем, не заметить было нельзя. Несмотря на внешнее сходство с собственными охранниками, было в нём уже что-то особенное; власть придала его заурядной внешности нечто значительное. Или это мне в бинокль так показалось? Удивило то, что против ожиданий сел президент во втором ряду партера, царскую ложу, уступив мэру Петербурга Яковлеву, мотивируя свой широкий жест должно быть тем, что тот к ней уже привык, как к собственной. Меж тем, театр с жаром обсуждал, почему рядом с Путиным сидит не жена, а красивая блондинка, но, когда подобно весеннему ветерку по залу пробежало освежающее известие, что блондинка и не блондинка вовсе, а вдова Собчака, страсти улеглись. Президент проявлял понятную заботу о вдове своего бывшего начальника. Наконец свет погас и на сцену вышел какой-то полный дядечка, который коротенько, минуточек этак на пятнадцать, сказал поздравительную речь в честь дня рождения президента, сравнивая его то с Пушкиным, то с Петром Великим. Мы с Люльком давились от смеха. Наконец речь закончилась, охрана бурно зааплодировала, Путин встал, поклонился, и тут же, как по команде, в оркестровую яму вбежал Гергиев. Презрев снобские отзывы о нём наших знакомых, мы устроили ему бурную авацию. И вообще, стоит нам с ней сойтись, как мы начинаем вести себя, точно хулиганки-двоечницы. Кстати, несмотря на мои пожелания, в театр она явилась в том же печально знакомом мне платье, правда, украшенном крупным пятном от кетчупа. Роскошный занавес Мариинки распахнулся: на сцене, среди картонных тополей защебетала красотка Мария о своей любви к старому Мазепе, и к нашему с Люльком удивлению тот таки оказался действительно стар, толст и, что ещё хуже, безголос. Гергиев в пароксизме служебного рвения ухитрившийся притушить даже довольно крепенькое сопрано, тенор украинского сепаратиста, рассуждавшего о своей незаконной любви к «щирой нэньке Украине» заглушил окончательно. Нам с Люльком оставалось любоваться костюмами и слушать оркестр, догадываясь о происходящем на сцене, по сюжету пушкинской «Полтавы». Вот красивая Мария убежала из дома с толстеньким дедушкой, вот её родитель Кочубей негодует, замышляет предательство старого друга… И вдруг мы глазам и ушам своим не поверили. Устав бороться с оркестром, Кочубей подошёл к самой рампе и, обращаясь непосредственно к президенту, сидевшему в двух шагах от него, завопил так, что у Гергиева выпала из рук дирижёрская палочка. А вопил он что-то вроде: «Ужасный, злобный старикан, тебя я уничтожу». Путин в своём креслице неловко заёрзал, а хор обрадованный победой Кочубея над Гергиевым грянул, тараща на президента все свои двести накрашенных глаз: «Умрёшь, умрёшь в руках московских палачей!». Мы с Люльком взликовали, а Путин во время антракта по-тихоньку сбежал, прихватив с собой весь сановный партер. Так что приветы от Валечки, Коляна и Зинули я ему так и не передала, а жаль. По возвращении из театра друзья приветствовали меня, как звезду экрана. – Видели вас с Люльком по телевизору! – А Путина? – Да кому он нужен, и так уже всем глаза намозолил.

За день до отъезда в Ялту, Александра предложила мне посетить Сандуны. – Тебе, – сказала, – как певцу русской бани (почему не певице?), надо бы из общеобразовательных соображений приобщиться к сандуновской роскоши. Сказано – сделано. Общее отделение было закрыто на санитарный день. Работал лишь «Люкс». Саша настояла на том, что раз она меня сюда затащила, значит ей и платить. Стоил этот широкий жест две тысячи рубликов, впрочем, и впечатления были грандиозными. В просторном зале с зеркалами, бронзовыми канделябрами и лепниной, на старинных кожаных диванах воссидали разомлевшие купальщицы. Одни пили пиво, другие курили и сплетничали, третьи строго что-то кричали в мобильники. И хоть я старалась не прислушиваться, все ж случайно до меня долетело: «Я тебя, блин-козёл, в последний раз предупреждаю». О чем загорелая красотка с махровым тюрбаном на голове предупреждала неведомого «блин-козла» я так и не узнала, потому что к нам поспешила опрятная банщица в халатике с вопросом не желаем ли мы пивка, закусочек из ресторана, запись на массаж, педикюр, маникюр. Из всего предложенного Саша согласилась лишь на берёзовый веник. Схватив его, мы скорёхонько разделись и побежали париться, однако в большом светлом зале с мраморными столами нас ждало разочарование – дверь в парную была распахнута, голая начальница строго объяснила: «Проветриваю. Через десять минут приходите». Мы послушно поплавали в холодном мраморном бассейне, без всякого удовольствия постояли в душе шарко и, лишь, когда у деревянной двери в парную выстроилась стройная очередь, (завсегдатаи «Люкса» были на удивление молодыми и красивыми), пристроились в хвост. Ничего не скажешь, пар был действительно лёгким, а вот дисциплина напоминала тюремную. Едва дверь в парную пригласительно раскрылась, как голые дамы, привычно расталкивая друг друга и галдя, бросились занимать полки, но голая надзирательница парной резко осадила: «Тс-с-с, говорить только шёпотом, а лучше молчать, здесь вам не базар». Болтушки притихли. В полной тишине женский коллектив дружно дышал, потел... Лишь когда, убедившись во всеобщей покорности, надзирательница вышла, бабоньки расслабились, заулыбались, а одна, самая смелая, достала откуда ни возмись заветный флакончик и давай поливать из него всех подряд чем-то душистым, желая кому здоровьичка, кому жениха хорошего, кому нечаянной радости. Нам с Сашулей, как всегда, досталась последняя. В раздевалке надрывались мобильники, а в парной было тихо и благостно. Внешностью благодетельница от новорусских дам почти не отличалась, разве что ходила плавнее, говорила мягче. Позже мы познакомились. Не смотря на юный облик, она оказалась женщиной зрелой, верующей. В баню ходит каждую пятницу с самого детства, и чуть ли не сильнее, чем в самого Бога, верит в её целительные и всеблагие свойства, что и демонстрирует своим видом и поведением. Глядя на её умиротворённое лицо и стройное тело, я пожалела, что не хожу в баню, а только при любой возможности пишу о ней. В этот приезд я много общалась не только с бедными родственниками, но и с «новыми русскими». Так получилось, что кое-кто из бывших друзей разбогател и мне, естественно, любопытно было узнать каким образом. Вот что мне удалось выяснить: богатые любят пожаловаться на усталость, бестолковость помощников, бюрократические препятствия, мешающие доступу к капиталам, но ни словом не вдаются в механику бизнеса. Жёны щедрее – любят со слезой рассказать о том, как несколько лет назад по ночам во дворе их дома на Кутузовском проспекте то и дело слышалось стрекотание калашникова, а они с детьми должны были спасаться от бандюгов где-нибудь в Швейцарии или Калифорнии. Новорусские жёны не работают, с мужьями не спорят, со скукой борются посредством садоводства, коллекционирования дизайнерской одежды и строительства загородных вилл. Ни одна почему-то ни разу не упомянула о благотворительности. Они любят вспомнить нищую юность, дети их учатся в Кембридже, домработницы – кандидаты искусствоведения, частные тренеры – мастера спорта международного класса по гимнастике. Мужья их – люди занятые, поэтому виделись мы нечасто. Однажды наш с Александрой одноклассник вернулся заполночь домой из офиса, где зарабатывал деньги (в скобках заметим огромные) одному ему ведомым способом, и увидев, что мы выпиваем с его раскрасневшейся половиной, приветствовал по школьной привычке: «Как дела на Лысой горе?», после чего вяло покушал парной осетрины, выпил пару рюмочек Мартеля VSOP и пошел баиньки. Жена (тоже бывшая одноклассница) пригорюнилась: “Устает Сан Палыч, курить бросил, пьёт только по праздникам”. Семьи у «новых русских» – крепкие, а вот здоровье не очень. Жёны лечатся от депрессии, мужья от геморроя и сердечной недостаточности. С любовницами я тоже пару раз пересекалась, внешне, в отличие от жён, они похожи на завсегдатаев нашего «Люкса», во всём прочем мало, чем от жён отличаются. В связи с моими новорусскими друзьями вспоминается один характерный эпизод. Поехали мы старой студенческой компанией, где нынче есть и богатые и бедные, за грибами. Мотались в резиновых сапогах и куртках по настоящим болотам, аукались, любовались бледным солнышком и желтым осенним кружевом, но очень спешили: кое-кому надо было ещё обязательно поспеть в баню с партнёрами по бизнесу. Грибов было много, но мне они не попадались, так как впереди шёл нанятый новорусской частью компании мужичок-лесовичок в мятой шляпе и плаще-болонье, сметавший по пути всё лучшее. Наполнив кузовок отборными боровиками, он опорожнял его в корзины работодателей и бежал дальше. К вечеру у одних были неподъёмные бельевые корзины с белыми, у других – по хилому целлофановому пакетику с чем придётся. Лесовичок убежал счастливый, зажав в нечистой пятерне три заветные сотни. Вечером на даче, под бряцание ломаной гитары, неимущие под водочку употребляли свою зажаренную в сметане мелочёвку, а корзины с белыми генералами уехали на мерседесе в Москву. Нам было вкусно, весело, но то и дело звонил телефон: жёны уехавших звонили по мобильникам, чтобы пожаловаться на то, что грибы им эти «ой как надоели», а едва смолкали жёны, как по другим им вторили голые мужья, всё норовившие подпеть нашим сиплым голосам: «Поднявший меч на наш союз…». Увы, их сиплые голоса то и дело заглушал заливистый женский хохот. Однако вернёмся к традиционному для нашего жанра линейному повествованию. Несмотря на пожелание «нежданной радости», выйдя из Сандунов под осенний дождичек, мы с Сашей, простудилась. Скорее всего и купание в ледяном бассейне помогло. Словом, в Ялту отправились: я с насморком, она с головой строго повёрнутой влево (видать нерв застудила). Так и просидела, голубка, всю дорогу глядя в окно да грустно лузгая семечки. Правда не обошлось и без приключений. Где-то под Курском заглянули в приоткрытую дверь нашего купе менты и попросили соседа – симпатичного паренька в майке, открывающей скульптурные бицепсы с надписью «Вова», предъявить документики. Он спросил на каком основании. Те строго кивнули на открытую бутылку Сангрии, которую при отправлении мы с Сашулей едва пригубили «за сбывшуюся мечту» (поездочку эту мы не один год планировали): «Распитие спиртных напитков в общественных местах строго запрещено». Это в российских-то поездах, где каждые пять минут к вам в купе заглядывают то частные предприниматели, предлагая пива с воблой, то добрые тётеньки из вагона-ресторана с корзинками полными коньяком, водкой и прочими радостями. Мы за соседа, естественно, вступились, признавшись, что бутылка наша. Тогда документы спросили у нас. Мы было заспорили: факт распития, мол, ещё доказать нужно, к тому же раз мы заплатили за купе – это наше временное жилище, на что менты возразили, что, если бы дверь была закрыта, то тогда пожалуйста, а раз из коридора нас могли наблюдать другие пассажиры… В общем припечатали нас курские соловушки номером какой-то статьи из Конституции, а, когда увидели мой американский паспорт, так и вообще возрадовались. Думали, я им сейчас долларов отвалю, американские сигареты стрелять кинулись, чуть ли не телефончик просить. Только когда Александра твёрдо заявила, что больше ста рублей им не видать, хлопцы got real и откланялись, поинтересовавшись на прощанье, какого хрена я со своими возможностями в этой (некорректное прилагательное) стране забыла. Из чего я сделала вывод, что, хоть гордости нынешним росссиянам не занимать, но детскую уверенность в том, что в «дальнем зарубежье» лучше, они ещё не до конца изжили. Через несколько минут после их ухода в купэ вбежала расстроенная проводница. – Эх девчонки, что ж вы у них документы-то не спросили. Развели они вас, как кроликов. Нет же у них никакого права по поездам дань собирать. Хоть протокол-то составили? Мы с Сашулей только плечами пожали. Не сотни этой дурацкой жаль было – мечту нашу хрустальную эти мздоимцы изгадили. Ночью нас несколько раз будили подозрительные люди, предлагавшие купить гривны. На отказ реагировали нервно, стыдили, грозили, что в Ялте локти себе искусаем, но мы спать хотели и на нелегальные валютные операции не зарились. При пересечении границы опять пришлось общаться с представителями власти, только теперь уже украинской. Увидев мой синий паспорт, пограничники, как и несколько часов до них русские менты, удивились: – А це шо такэ? – Паспорт, – говорю, – амерыканьський. А те, вторя русским: – Ну и шо вы у нас забыли? Получше места не нашли? – Ни, – кажу, – родина у меня тут. Они глянули, как на сумашедшую, попытались продать страховку, без которой на Украину, якобы, въезд запрещён, но, когда я объяснила, что при регистрации в Ялте мне всё равно её покупать придется, поняли, что не такой уж я «чайник» и миролюбиво отчалили. Денег у нас собой было негусто, визы были в порядке, придраться было не к чему. Симферополь встретил нас солнышком и огромной, хищной толпой потных мужчин, которые, яростно жестикулируя, требовали, чтобы всего за двадцать «баксов» мы согласились доехать с ними до Ялты. Причём баксы платить должны были мы. Тут-то, признаться, стало нам с Сашей действительно не по себе, но очень во время нас догнал Вова и успокоил: «Не бойтесь, девчонки, меня кент встречает. За то, что вы меня мусорам не сдали (он оказывается зайцем ехал), мы вас до Ялты за бесплатно подбросим». Мы нерешительно переглянулись, но он подхватил наши чемоданы и мы поспешили за ним к ободранной, вонючей старушке-«таврии». По пути «кент», оказавшийся мужчиной с медальным профилем в футболке, обтягивающей мускулистый бюст, небрежно крутил раскоряченными пальцами руль и повествовал о положении дел в Крыму. – Душат нас суки-хохлы, за то шо мы русские. Ты ж прикинь, Крым всегда был российский форпост на юге. Хохлов здесь отродясь не бывало. Пидор лысый сорок лет назад Крым Украине с барского плеча отвалил, а мы теперь расхлёбывай. Свет зимой на два часа включают, с водой – полный атас, чтоб толчок в квартире спустить, надо два квартала с коромыслом до колонки прогуляться. Живём только за счёт туристов, да и едет-то к нам теперь одна хохляндия. Москвичи да ленинградцы за те же деньги в Турции оттягиваются. А как кончается сезон, так хоть ложись и помирай. Одна надежда, что за нефть и газ Кучма нас России продаст. За дребезжащим окном открывались виды, от красоты которых, несмотря на жалобы водителя захватывало дух, даже больше чем от его резких виражей и матерных эскапад. Вдоль шоссе то и дело возникали дорожные знаки с говорящей надписью ДАI (украинское ГАИ) и группки аборигенов: недавно вернувшихся из сибирских резерваций крымских татар, торгующих связками сладкого лилового лука, ведрами янтарного винограда, алычи, хурмы. Вдали синела корона Ай Петри, склоны обагрила октябрьская листва, внизу блестела гладкая, с шоссе казавшаяся твёрдой, морская лазурь и прибрежной пеной белели корпуса бывших «всесоюзных здравниц». Пальцем указывая вниз, водитель мечтательно произносил: «Пансионат «Парус», санаторий «Маяк», – и пускался в пространные рассказы о том, как когда-то он в этих санаториях пил портвейн с податливыми средне-русскими блондинками, тут же, прочем, возвращаясь к жесткой реальности – все пропало, грошей нэмае, пухлые блондинки стали худыми брюнетками, санатории опустели и превращаются в руины. Честно говоря я уже слегка жалела, что мы сюда приехали. Меж тем ялтинская набережная, или как местные жители попросту называют её «набка», куда, едва устроившись в квартире у друзей и наскоро распаковав чемоданы, мы устремились, поразила обилием новых ресторанов, роскошью отреставрированных гостиниц, шумом и блеском курортной толпы, новомодным караоке, соперничавшим с традиционным духовым оркестром игравшим у подножья памятника Ленину американские хиты Стиви Уандера «I just called to say I love you» под которые пенсионеры, вернее пенсионерки танцевали ностальгически-медленные танцы. По пути к пляжу мы перекусили в открытом кафе у дядюшки Гамлета поразительно вкусными чебуреками, запили их новосветским шампанским из пластиковых стаканчиков, с трудом проковыляв по гальке, окунулись, наконец, в ласковые черноморские волны и забыли обо всех треволнениях. Впрочем, не на долго. Четыре раза я ходила в ялтинский овир, чтобы в качестве иностранки зарегистрировать своё пребывание в этой дорогой моему сердцу стране третьего мира, четыре раза неприветливая толстуха с рыжими патлами и чёрным пробором отсылала меня то за фотографиями, то в сберкассу, то за справкой из жэка, то просто потому, что её ненормированный рабочий день кончался почему-то именно в тот момент, когда подходила моя очередь входить в её провонявший бюрократическими миазмами кабинет. И хоть говорил мне голос опыта, что моё застопорившееся дело легко могла бы смазать зелёненькая бумажка с изображением президента Джексона, слушать эти призывы, я не желала. В конце концов необходимый мне штамп в визе я получила на общих основаниях за день до возвращения в Россию, стоил он, включая треклятую страховку и прочие расходы около сорока долларов, что при сложении со стоимостью украинской визы и билетов на поезд составило триста долларов. По сути дела добровольно томясь в овировских очередях, я внимательно изучала «украинскою мовою» написанные правила регистрации (так теперь называют отменённую прописку), выслушивала сетования униженных и оскорблённых «жовто-блакитной» властью «лиц русской национальности» и постепенно свинцовые мерзости жизни на Украине, на которые жаловались мои крымские друзья, как на переводной картинке стали проясняться из под затушёвывавших их райских пейзажей и курортных радостей. За всю неделю в Крыму вымыться горячей водой нам с Сашулей удалой лишь однажды, да и то в бане. В чистой, облицованной кафелем ванной моих друзей, сколько не выкручивали мы краны, всего только раз нам удалось извлечь тоненькую струйку ржавой воды. Мы и ей были рады. Вечером в подъезд страшно было войти – темнотища, хоть глаз коли, до лифта приходилось пробираться ощупью. Постепенно я стала обращать внимание на прискорбные детали: городские тротуары не ремонтировались многие годы, в подземных переходах под рекой пахнет канализацией, штукатурка прелестных ялтинских особняков осыпалась, остов сгоревшей пару лет назад гостиницы, где когда-то останавливались все знаменитости начала века, торчит, навевая на прохожих тоску и безнадёгу. Когда днём идёшь по Ялте на пляж, кажется, что всё население вышло на улицы, чтобы срочно что-нибудь продать – так они обсижены самодеятельными торговцами, которые, расстелив на потрескавшемся асфальте газеты, разложили на них шерстяные носки, кофты, обувь, чашки, ложки, ножи, кожаные куртки, тапочки, книги, шерстяные спортивные костюмы... На другой стороне тогруют семечками, креветками, жареной рыбой, пирожками, фруктами, бюстгалтерами, хлопчатобумажными панталонами, поддельными винами, зажигалками, батарейками, рыбными консервами, фарфоровыми статуэтками времён застоя, изображающими пионера с собакой, пионера с горном, пионера с книгой, пионера в трусах. Покупателей немного. В основном туристы. Часами продавцы, которые ещё совсем недавно были уважаемыми советскими рабочими и служащими стоят под палящим солнцем с надеждой заработать хоть несколько гривен себе и детям на хлеб и молоко. В Крыму лютует безработица. А рядом, на набержной, кипит курортная, полная соблазнов «новая жизнь», работают казино, дискотеки, рестораны, где за вечер легко можно оставить столько сколько местные жители не надеются истратить и за целый год. К ним относятся и наши друзья: Макс и Женя. Вместе с дочерьми Шуриком и Полиной, кошками Майкой, Сойкой, Остином и собакой Зубочисткой они круглый год живут в близлежащей горной деревне Васильевка, а квартиру сдают ради заработка. Взрослые в этой семье – бывшие врачи. Макс долго в ущерб семейному доходу, здравому смыслу и собственному здоровью работал на скорой помощи. Его знает весь город. Несколько месяцев назад, отчаявшись хоть что-то заработать, чтобы прокормить голодающую семью (зарплату врачам не платили несколько месяцев), он уехал в Россию. Московские друзья помогли устроиться. Саша уступила ему место одной из своих «халтур», где несколько лет подрабатывала программистом. Она же полгода без выходных за него работала, одновременно обучая премудростям ремесла. Другие мои друзья Оля и Лёня приютили Макса в своей квартире не на неделю, а на месяцы, может быть даже годы, до тех пор пока тот не сможет зарабатывать достаточно, чтобы иметь возможность снять квартиру и вызвать из Крыма семью. Удивителен в данном случае тот факт, что сын Лёни и Оли добровольно уступил мало знакомому дяде свою комнату, а сам перебрался в гостиную на неудобный диван, до пружин просиженный за двадцать лет гостями родителей. Женя с трудноскрываемым нетерпением ждёт переезда в Москву, а покуда пытается свести концы с концами с помощью своих кулинарных талантов: жёны «новых украинцев», из тех, что поражаются в Нью-Йорке тому, «шо ихние доллары, прям як наши баксы» с утра завозят ей продукты, а вечером обменивают на гривны плоды её труда и фантазии. И всё равно на троих им этих гривен не хватает. Стряпая по поводу нашего приезда, из продуктов, которые мы с Сашулей накупили на изобильном ялтинском рынке, Женя не жалуется на то, что её семья не ела досыта со времен, когда дом покинули последние московские гости, хоть это и правда. Гораздо больше её волнует ситуация в школе, где учатся девочки. – Вы представить себе не можете, как это трудно быть нацменьшинством в городе, где 95% населения относится к этому самому меньшинству. В Ялте издавна живут русские, в последние годы много вернулось татар, по утрам вместе с петухами нас будят вопли муэдзина с ближайшего минарета, но тем не менее в городе идёт свирепая украинизация. В учреждениях положено говорить только по-украински, реклама, радио, телевидение, преподавание в школах на украинском языке. Мои дети, к счастью, учатся в английской школе, так что многие предметы изучают по-английски, но, к сожалению, уроки русского сведены у них до двух часов в неделю, в то время как на украинский отводится шесть. Поколение наших детей с трудом будет изъясняться на языке родителей. Мне ли её не понять. Тема эта для эмигранта старая и болезненная. Я согласно киваю, но краем глаза слежу за телевизионным экраном перед, которым уселись девочки. Идёт американский фильм «Большой» (The Big). Герой объясняет влюблённой в него женщине, что он ребёнок. «Я дытына», – твердит Том Хенкс. Она не верит, ревнует к другой, но тот упорно стоит на своём : «Я бильш никого не кохаю, я дытына». Девчонки смеются. Самым сентиментальным путешествием, из всех совершённых нами за эту неделю, была поездка в Артек. Дело в том, что тридцать лет назад пионеркой я была там и пережила свою первую (платоническую) любовь. Впечатление, как вы догадываетесь, было незабываемым. Александра же всё детство мечтала об этом всесоюзном детском рае, училась на одни пятёрки, была председателем совета дружины, побеждала на конкурсах медсестёр и бальных танцев, только бы заработать себе почётное право в нём оказаться, и было ей, конечно, обидно, от того, что я, хулиганка-троечница, там побывала, а она, общественница-отличница, нет. Это и мне странно было. А объяснялось всё просто. Маме моей единственный раз в жизни повезло – оказалась в нужное время в нужном месте. Приехала по какому-то своему учительскому делу в гороно, сидит в кабинете у заместителя заведующей, а та вдруг спрашивает: – У тебя дети есть? – Дочь. – Ты не хочешь её в Артек отправить? – Конечно хочу, – удивляется мама, – только как? Путёвок ведь дают в год только две на весь город. – Это не важно, – отвечает замзавроно, – моя Ленка ногу сломала, а ехать надо через два дня. Справки медицинские нужны, и денег сто пятьдесят рублей. Как думаешь, сможешь ты это всё за два дня достать? – Горы сверну, – пообещала мама. Так и сделала. Вот почему такой недостойный человек, как я, оказался в Артеке среди детей высших советских чиновников и знаменитостей. После орехово-зуевского убожества от красоты и некстати подоспевшей любви я чуть умом не тронулась. И вот теперь, тридцать лет спустя, мы с Сашей идём пешком из Гурзуфа в Артек, вспоминая лживое и лучезарное время нашего детства. При виде Аюдага, стеклянно-бетонных корпусов, асфальтовых дорожек, по которым тридцать лет назад я носилась, не в силах сладить со своим первым в жизни чувством к конопатому мальчишке, моё сорокалетнее сердце замирает. Как сейчас вижу его лицо. Сколько раз потом хотелось разыскать его в Москве, да только робость, которую я испытывала к нему тогда, я и сейчас ещё не преодолела. Несмотря на сантименты, взор мой то и дело натыкается на следы обнищания, запустения, даже вандализма. На площадке у моря, где когда-то горел вечный огонь посвящённый пионерам-героям расположилось кафе, где на том же самом месте чадит мангал, а за коньяком и шашлыками просиживают шорты малопочтенной внешности господа, ничем не напоминающие длинноногих вожатых моего детства. Да и сами артековцы из стройных, одетых в голубую форму, военизированных шеренг превратились в обыкновенных детишек и рассыпались на праздношатающиеся групки да парочки. Нынешний Артек живёт теперь совсем другой – безыдейной жизнью. Увидев в руках у тёти видеокамеру, дети кривляются, просят показать их по телевизору, а когда узнают, что тётя отдыхала здесь тридцать лет назад хором спрашивают: «А хорошо вас тогда кормили?». Тема, видать, для нынешних артековцев – животрепещущая. Со смертью своего великого спонсора – Советского Союза, тратившего на показушный международный пионерлагерь миллионы, за десять лет Артек обнищал, лишился былого класса и смысла, стал обыкновенным украинским лагерем. По прежнему дети приезжают сюда круглый год, учатся в школе, купаются в море, поют, танцуют: только песни теперь другие, и очень сомневаюсь, что в обязанности вожатых входят ежедневные политинформации, а так же памятные мне иструктажи для детей, о том как отвечать иностранцам, если те будут задавать провокационные вопросы. Покидали мы Артек на скорой помощи. Всего за двадцать гривен водитель согласился довезти до Ялты стёрших ноги сентиментальных путешественниц. А скоро поезд умчал Сашу в Москву, меня в Днепропетровск, чуть позже в Санкт-Петербург и воспоминания о курортной жизни отступили под натиском будней. Александра по уши влезла в работу, я встречалась с друзьями и родственниками, бегала по гостям, театрам, музеям, но главным образом с трепетом ожидала презентации собственной книги «Разлука будет без печали», вышедшей в августе в нью-йоркском издательстве «Слово-Word». Презентация эта проходила за день до моего отъезда в Америку в популярном литературном клубе со странным названием «Проект ОГИ» (Объединенное Гуманитарное Издательство), днём дающим приют небогатым студенческим парочкам, тратящим здесь стипендию на недорогую еду, напитки и книги, которые можно приобрести там же в магазине на втором этаже, а вечером превращающимся в место устремлений всей литературно-тусовочной Москвы. Почти каждый вечер там происходит что-нибудь интересное. Последние две московские недели, я буквально каждую ночь за рюмочкой обсуждала там с представителями интеллектуальной элиты проблемы прозябания творческой личности в «мире чистогана» по обе стороны Атлантики, танцевала и даже исполняла вместе с эмигрантской группой «Поза» (гитарист из Германии, аккордианист из Амстердама) одесско-еврейские песни… Тамошние фицианты, увидев меня, умильно осведомлялись: «Как обычно блины с икрой?», таксисты, вернее «бомбисты» («бомбить» – зарабатывать извозом) дежурящие ночью у ворот старинной усадьбы, в подвале которой расположился клуб, приветливо спрашивали: «Как обычно на Бауманскую?». Короче за два месяца жизни на родине, я совершенно освоилась, приобрела, как говорят, собственную нишу, возобновила старые дружбы, так бы жить и жить, однако, деньги трагически кончались, а время неуклонно катилось к дате обозначенной на аэрофлотовском билете спрятанном в самом дальнем кармане чемодана. Перед презентацией я ужасно нервничала. Это заметил даже таксист, а, когда я объяснила причину волнения, отказался брать плату за проезд и пожелал удачи. Бывают чудеса на свете! Однако в час, когда мой вечер должен был начаться в сводчатом подвальном зале скучало лишь трое моих знакомых. Бледная и несчастная, я уже готовилась к провалу, но к моему удивлению через полчаса после назначенного времени тот же длинный зал напоминал курящий вагон метро в час пик. Друзья, привели знакомых, те пригласили своих, свободных стульев не было, слушатели толпились в проходах, а те, кто опаздал больше чем на полчаса, втиснуться уже не смогли и удовлетворились ужином в соседнем зале. Такой аншлаг, конечно же, нельзя приписать моей популярности. Привлечь публику помогло разосланное по интернету объявление о моём вечере с упоминанием об участии в нём «культовой», как модно теперь говорить в Москве фигуры, молодёжного филолога и акына Псоя Короленко, который дабы представить меня публике, исполнил собственное эссе о моём творчестве под лукавым названием «Кысь» не читал, но горячо одобряю», где… Впрочем, пересказывать не буду. Интересующиеся найдут в интернете сайт Курицына (http://www.guelman.ru/slava/kis/korolenko.htm) и сами его прочтут. Вечер получился не хуже других. Сначала тонким и одновременно хриплым голосом я читала собственные произведения, микрофон безбожно фонил, публика в задних рядах шумела, из соседнего зала раздавался звон тарелок и я боялась, что никогда эта мука не кончится, но уже через два часа, стоя в окружении поклонников, раздавала налево и направо автографы и чувствовала себя на вершине блаженства. Мне казалось, что всё происходит во сне, и вот-вот я проснусь в своей квартире в Форте Ли и опять надо будет садиться за компьютер и «кропать», как выражается мой муж «нетленку». Боже, как не хотелось, чтобы этот сон кончался. Однако всему хорошему приходит конец, и вот я сижу в самолёте возвращающем меня к жестокой реальности. Впереди Нью-Йорк, Москва безвозвратно скрылась за облаками, а в соседнем ряду разыгрывается первое действие будущей драмы. Правда, я не сразу это поняла, так как всё ещё отживала свой московский успех, а в голове шумел невообразимый коктейль воспоминаний сбитый из разнообразных, часто несовместимых ингридиентов, где эпизод в ночном санкт-петербургском клубе «Выбор ваш», куда, ни о чём не предупредив, меня затащил спроектировавший его архитектор, и где мне было предложено выпить за двадцать пять долларов один коктейль и полюбоваться через стеклянную стену на совершенно голых посетителей другой половины, или, раздевшись, перейти на неё и там хлестать неограниченное колличество коктейлей совершенно бесплатно, мешался с воспоминанием о посещении в компании родственников мужа новой днепропетровской синагоги, богатством мраморной отделки напомнившей московское метро. Меж тем в соседнем ряду смеялись и с редким энтузиазмом выпивали трое: две хорошенькие москвички и их случайный попутчик – полне приличного вида молодой человек, потчевавший их содержимым бутылок, купленных в шереметьевском Duty free и развлекавший вполне пристойными анекдотами. Я несколько раз на развесёлую троицу оглядывалась, но даже и не предполагала, чем это веселье закончится. Через пару часиков подвыпившие девчушки уснули, а их собутыльник пошёл покурить в хвост салона, где и подзадержался. Я начала было задрёмывать и нежнейшие воспоминания о меню ресторана «Петрович» стали материализоваться и оживать: поросятина с фасолью под названием «Хрюшу в депутаты» превратилась вдруг в симпатичного молодого человека, похожего на кукольного персонажа любимой телепрограммы детства, а салат с гусиными шкварками «Памяти Паниковского» сверкнул улыбкой покойного Зиновия Гердта… Вдруг я очнулась от криков и беготни рослых стюардов. Оказывается, познакомившись в хвосте салона с другой пьющей компанией, мой сосед продолжил возлияния, ужрался и стал приставать к незнакомой американке. Та отвечала ему по-английски, отвали мол, но тот не понимал, продолжал лезть к ней за пазуху, та позвала на помощь, он съездил ей по физиономии… В общем, когда я пошла на разведку, то увидела бывшего соседа лежащим в наручниках сразу на четырёх сидениях с гарцующим на нём стюардом. Полёт продолжался. Связанный поблевал в услужливо поданный красивой стюардессой тазик и забылся. Американцы, не пожелавшие смотреть последний мосфильмовский хит – фильм «Старые клячи» с Людмилой Гурченко, негодовали на русское хамство; русские же все почти беднягу жалели, так как по салону распространился слух, что по прибытии в JFK его немедленно сдадут в полицию и хорошо, если сразу департируют, свои-то небось за то что он американку лапал много не впаяют, а вот, если в Америке судить будут… Я в обсуждения не вникала, смотрела комедию. Незадолго до приземления бывший сосед проснулся, но совершенно не вспомнил, почему одежда на нём облёвана, а сам он в наручниках. Вот тут-то российские подданные от жалости к нему чуть не заплакали, а я, признаться, едва сдерживалась, чтобы не обнаружить неуместного веселья. Да, жалко было парня, но до чего же комичны были его рыдания. Ничего не скажешь, удачно прокатился в Америчку. Собственно, на этой грустной истории и кончились мои впечатления от поездки на родину, концовочка, что правда, характерная. Героя её увезли в тюрьму, а я из пропитанной алкогольными парами атмосферы русского лайнера ступила на американскую землю на встречу семье и трезвости. Эффектно было бы закончить эти «путевые заметки» предыдущей фразой, но вы ведь наверняка спросите: «А при чём же здесь запатентованное в названии средство от ностальгии?». И грустно вздохнув, я отвечу: «Нету, нету от неё, проклятой, никакого другого лекарства, кроме как вместо давно уже запланированной экскурсии во Францию, тратить деньги на ежегодные поездки в Россию, а вдали от неё писать и писать всё о ней же рассказы с грустно-ироническим названием «Разлука будет без печали».