Ольга Исаева

ПРИВЕТ, ЧУДОВИЩЕ!

Они встретились много лет назад в тесном дворике театрального института, среди абитуриентской толчеи, гомона, смеха, гитарного бряцания, бурных амбиций и хрупких, как ёлочные игрушки, надежд. Встреча эта запомнилась Верочке во всех подробностях, и спустя годы напоминала заграничную открытку, случайно попавшую в её семейный альбом, набитый мутными, любительскими снимками. С первого взгляда, если, конечно, нашёлся бы в этом хаосе человек, от нечего делать глазеющий по сторонам, про Верочку можно было с увернностью сказать, что в школе она была хорошисткой, скромнягой, может быть даже старостой, что на уроках литературы она с удовольствием читала «с выражением», что… Однако, взгляд тут же перескочил бы на объект куда более достойный, предоставив бедняге без помех млеть от волнения, прижимая к эфемерной груди потные ладошки. Лето в тот год стояло знойное. Радио упорно обещало дожди, но вместо них измождённый город вторую неделю душила плотная подушка бутафорских туч, ни капельки не проливших на серую листву и плавленый асфальт. Неудивительно, что оживлённые московские улицы стремительно пустели, а горожане, побросав дела, штурмом брали пригородные электрички, чтобы отдавив друг другу ноги и вконец озверев, засесть, наконец, где-нибудь на бережку: с книгой, картишками или поллитрой – это уж дело вкуса. Верочкины родители в то лето безвыездно жили на даче, предоставив дочери полную свободу по устройству собственной судьбы. Они всю жизнь так деятельно обустраивали свой быт, что рядом с ними она поневоле чувствовала себя обузой, поэтому на дачу, с её огородом и раздражёнными родительскими окриками, не стремилась, но страстно хотела на речку: в пляжный блеск, плеск и прохладу коричневых илистых струй. Однако вместо этого ей вот уж который час приходилось томиться в ожидании своей очереди, глотая ватную духоту, пропитанную бензином, потом и дурными предчувствиями. В Театральный Верочка решила поступать вопреки тому, что в гипотетическом взгляде всякого, с кем она рискнула бы поделиться своими экстравагантными планами, неминуемо предчувстовала не до конца скрытое, чуть брезгливое недоумение. Она так хорошо представляла себе эти поползшие вверх брови, что планы свои предпочитала хранить в тайне, на расспросы учителей и одноклассников говорить «не знаю», смотреть в пол и пожимать худенькими плечами. Любопытных, однако, было немного. Никто не заподозрил бы, что Верочка Коровина, по кличке Му-Му – существо скромное робкое и послушное, мечтает об артистической карьере. Днём, пока родители были на работе, она репетировала перед зеркалом монологи типа «Почему люди не летают?», по ночам вся извертелась, выбирая звучное сценическое имя, тоннами заучивала стихи и прозу, отдавая предпочтение Пушкину и Гоголю. В конце-концов торжественный день настал, но бессонная ночь и нервное напряжение сделали своё дело, так что перед самым прослушиванием Верочка была близка к обмороку. Слова любимого стихотворения, которое ей вот-вот престояло читать перед приёмной комиссией, из памяти улетучились, паника сдавила горло и окружающее слилось в пёстрое, всё быстрее вращающееся пятно… В довершении ко всем перечисленным ужасам Верочка вот уже несколько часов безнадёжно икала. Она предпринимала энергичные попытки прекратить это мучение и, затаив дыхание, считала до тридцати, сорока, пятидесяти… Глаза её закатывались, сердце готово было выскочить из груди, но как только она расслаблялась, откуда-то, из глубины её хрупкого тела поднимался мощный спазм, и всё начиналось сначала. Верочка чувствовала себя забытым на карусели ребёнком, и на помощь ей позвать было некого. Вот тут-то, из тошнотворной круговерти внезапно вынырнула абсолютно незнакомая высоченная девица роскошного вида и сказала: – Привет, чудовище! Верочке пришлось сосредоточиться. Обычно девицы такого рода с ней не заговаривали. Они вооще не замечали её существования, так, по крайней мере до сегодняшнего дня, ей казалось. Однако, надо признать, что видела она их прежде лишь мельком, когда легко и независимо они проходили мимо, во встречных женщинах возбуждая мутную злобу, а в мужчинах тёмное, пещерное чувство, заставлявшее их машинально облизываться и долго-долго смотреть вслед, позабыв о солидных пузах, тяжёлых портфелях и данных женой поручениях. Верочка оглянулась, решив, что девица обращается к кому-то стоящему сзади, но там находилась лишь обшарпанная стена старинного флигелька, приютившего грохочущую пишмашинками институтскую канцелярию, и ясно стало, что слово «чудовище» адресовано именно к ней. – На… подкрепись, – девица бесцеремонно взяла Верочкину ладонь и сунула в неё бутылку, с плескавшимися на дне пенистыми остатками. – Не-ы, спасибо, не на…– залепетала было Верочка, но незнакомка строго прикрикнула: – Пей, говорят. Ишь моду взли, со старшими спорить. С сомнамбулической покорностью та взяла липкую бутылку, глотнула тёплой, пахнущей шампунем газировки и внезапно услышала: – Та вы пейте, тётенька, угощайтеся. А то шо-то я бачу – вид у вас дюже бледный, не ровён час сблюёте. От неожиданности Верочка поперхнулась, закашлялась получила увесистый шлепок по спине и вдруг почувствовала, что ей полегчало, что вместе с кашлем из горла наконец выпрыгнула душившая её толстая жаба. Шепнув «спасибо», Верочка хотела было что-то спросить, но благодетельница, в третий раз сменила тон: – Ты главное одно пойми, салага! – зелёные глаза её налились опытом и подёрнулись пьяной меланхолией, – удачу на «понял-понял» не возьмёшь. Тут с умом надо… Вот возьми меня, к примеру… Верочка напряглась и, преодолев робость, перебила: – Простите, а как вас зовут? – Леной, люди кличут, – хрипло, не выходя из роли, отрекомендовалась та, и поскучнев, добавила, – пойду я, скоро на вахту заступать. Она забрала из верочкиных рук пустую бутылку, бросила на прощание «бывай» и походкой пьющего, много повидавшего на своём веку мужчины ушла в толпу. Остолбенев, Верочка смотрела ей вслед. В голове вихрем пронеслось: «Сумасшедшая! Класс! Эта точно поступит. Боже мой, что я здесь делаю?». Казалось, навсегда исчезнувшие строки вернулись и поплыли в прояснившемся сознании: Я помню чудное мгновенье, Передо мной явилась ты, Как мимолётное виденье, Как гений чистой красоты.

Скорее всего Лена так и осталась бы для Верочки «мимолётным видением», если бы не ещё одна их случайная встреча на трамвайной остановке через несколько месяцев. Прошло всего полгода, но с момента первой встречи всё в верочкиной жизни бесповоротно изменилось. Не поступив ни в театральный ни в какой другой институт, она взяла, да и вышла замуж, и эти два, казалось бы, такие далёкие друг от друга события были в её судьбе теснейшим образом связаны. Началось всё с того, что завалившись в театральном, она с горя подала документы в педагогический, успешно сдала экзамены, но не прошла по конкурсу и ужасно расстроилась. Она раз сто перечиала список первокурсников, тщетно пытаясь отыскать свою фамилию между гордячкой Караваевой и насмешником Корсунским, но её там не было. Сначала у Верочки набрякли глаза, потом остро закололо в носу, потом горячим потоком хлынули слёзы, она вышла из полутьмы институтского вестибюля на беспардонно заграбастанную солнцем улицу, некоторое время слепо шагала в неизвестном направлении, но потом, словно одумавшись, не утерев глаз, повернулась и шагнула на дико взвизгнувшую тормозами мостовую. Бледный таксист обозвал Верочку «соплёй бестолковой», а потом без долгих разговоров, запихнул в машину и бесплатно отвёз домой. Пока он мрачно крутил баранку и искоса поглядывал на её зарёванное лицо, красный носик и лёгкие завитки на голубоватой шее, в его мужской душе происходил загадочный переворот, приведший к тому, что на следующий день его такси с самого утра поджидало её у подъезда. Верочка, меж тем, ни о чём не подозревала. Она ревмя ревела в душной, пустой квартире, и всерьёз полагала, что жизнь кончена. Через два дня, предворительно справившись у дежуривших рядом с подъездом старух из клуба «что, где, когда?», таксист позвонил в её дверь. Она отворила, изумилась, испуглась, а ещё через месяц, краснея и заикаясь, объявила загорелым родителям, что выходит замуж. Те сначала не поверили, потом надсадно кричали дуэтом… Однако, без толку. Верочка тихонько расписалась со своим мрачноватым Виктором и перебралась в его комнату на Малой Мещанской. Впрочем, всё это было давно, и воспоминания об их единственной поездке загород, поцелуях в ржавеющем берёзовом леске недалеко от бензоколонки, полоснувшем сердце страхе, когда, впервые наткнувшись на его по-хозяйски твёрдый взгляд, она покорно легла на хрустнувшие скелетики опалённых засухой листьев – всё это осталось где-то далеко и сейчас казалось неправдой. Теперь Верочка часто оставалась в холодной викторовой комнате одна, не зажигая света, часами смотрела на морозные узоры, мерцавшие в свете уличного фонаря и обмирала от каждого вздрога входной двери. В эти долгие часы мысль её, как заезженная пластинка, бесконечно крутилась вокруг загадки, всегда застревавшей на слове «почему». Почему судьба свела её с таким трудным человеком? Почему он женился на ней? Почему нет в их отношениях ничего, о чём она прежде так восторженно мечтала? Почему, чем чаще мелькает в его случайно пойманных ею взглядах какая-то странная, болезненная нежность, тем грубее и отчуждённее он становится, тем позже возвращается домой, а вернувшись, наваливается на неё сонную своей бензинноперегарной тяжестью и жадно, как зверь, терзает? И почему, наконец, она каждый вечер так обречённо ждёт его? Почему? Виктору было уже за тридцать, и Верочка, почти без усилия слушалась его, как слушалась, когда-то родителей, учителей, то есть вообще всех, кто совсем ещё недавно входил в чуждую ей категорию взрослых. Есть женщины, которые даже, отправляясь в роддом, ухитряются выглядеть привлекательно, с Верочкой же всё было иначе. Уже на второй неделе глаза её опустели, нос распух, губы потрескались, а с каждым днём увеличивающийся живот отгородил её от всей прошлой жизни. Её никто не узнавал. Даже собственные родители смотрели на неё теперь с тупым изумлением. Тем не менее, Лена её узнала, хоть в старой свекровиной шубе та сильно смахивала на облезлый комод. В тот день Лена возникла из колючей февральской метели, разорвав плотный, хорошо уже обжитый Верочкой кокон одиночества. – Звиняйте, мамаша, шо-то вы мене весь проход загородили. Верочка неуклюже развернулась на звуки, смутно знакомого голоса и уперлась в смеющиеся глаза. – Привет чудовище! Она не обиделась… Да и вообще, не смотря на свою обострённую чувствительность, Верочка ни разу не обиделась на Лену за долгие годы их странной дружбы, начавшейся в тот миг, когда, недослушав виновато-сбивчивой повести, та вдруг спросила: – А ты куда собралась-то? – В консультацию. – А скоро? – не договорив, Лена сделала «страшные глаза». – Через два месяца. – Э, миленькая, за два-то месяца ещё наездисся. Пойдём-ка лучше ко мне – чайку выпьем, с бабулей познакомлю. Верочка хотела скрыть смущение, радость, робость проснувшиеся в ней от этого предложения, но они брызнули из глаз потоками света, озарившего её подурневшее, но может быть именно поэтому, такое трогательное лицо. Так, впервые она попала в крохотную квартирку на Цветном бульваре, на долгие годы ставшую для неё олицетворением семейного рая. Здесь было тесно от морщиниистой, в деревянных кудряшках мебели, коричневых фотографий, заслонивших слоистые обои, жеманно изогнутых ламп, облысеших ковровых подушек и траченых молью портьер с помпонами. С подзеркальника сквозь тостую линзу бабушкиных очков на всё это покачивал увеличенной головкой смешной китайский болванчик, как бы удивляясь, что ухитрился дожить до наших дней. Здесь пахло нафталином, лекарствами, пылью, смирением и привычным, как будни безденежьем. На звук открываемой двери из темноты прихожей легонько выпорхнула старушка до странности похожая на полупрозрачного мотылька. – А вот и мы. Громкий девичий голос, казалось, вспугнул застенчивых духов прошлого резвившихся здесь в её отсутствие. – Знакомься, бабуля, это моё чудовище! Старушка грациозно подала сухонькую лапку и странным, почти детским голосом представилась: – Вагвага Гигогьевна. Лена, от которой не скрылась верочкина паника, подмигнула: – Можешь называть бабулю Варварой Григорьевной, она не обидится. Зазвонил телефон, Лена метнулась в гостиную, бабушка умелькнула на кухню ставить чайник, а Верочка, на мгновение оставшись одна в прихожей, с низу до верху заставленной книжными полками, подумала: – Неужто всё это кто-то прочёл? – Не комплексуй. Я и десятой доли не читала, – ответила на её невысказанный вопрос, вернувшаяся Лена, – это бабуля, она у нас АРХИВАРИУС. Тут Лена таинственным образом раздулась и стала похожа на что-то большое, важное, может быть, даже усатое, совершенно не вязавшееся с тихим обликом Варвары Григорьевны. – Ну, снимай свою шкуру. Шуба перекочевала на рогатую вешалку и без неё Верочка оказалась вовсе не такой уж громоздкой. Лена коротко глянула на её детское тельце с узким, вперёдсмотрящим животом, и в глазах её полыхнуло сочувствие, которое она поспешила скрыть, бравурно скомандовав: – А ну марш на кухню, а то ишь – чистый доходяга! Остаток дня все трое провели на такой же тесной, как вся квартирка, кухоньке. Они пили чай с резиновыми столовскими булочками, много смеялись и впервые за последние месяцы Верочке удалось позабыть про живот, страх и свои вечные «почему?». Белый вьюжный день за окном сгустился, посинел. Зажгли абажур, в третий раз заварили чаёк. Верочке давно надо было домой, но она всё сидела на жёсткой табуретке, затёртая в угол массивным, как динозавр, холодильником и боялась прервать смешные ленины рассказы, верней показы, про институт, этюды, сокурсников, как бы вчуже отживая своё несостоявшееся студенчество. В конце-концов Лене опять позвонили, Варвара Григорьевна поднялась, чтобы вымыть разномастные чашки и под музыку льющейся воды и счастливого смеха из гостиной стала рассказывать своим детским голосом про войну, эвакуацию, дочь, погибшую на съёмках от пиротехнической ошибки, её мужа, проживающего теперь с другой семьёй в Ленинграде, и про счастье, пережитое на старости лет, когда в её жизни появилась Лена. – Вы, конечно, Вегочка, очень боитесь, я знаю, – голос её дрогнул, дойдя до этой волнующей ноты, – но повегьте, нет для женщины высшего счастья, чем любовь к гебёнку. Нет и быть не может! Верочку ужасно насмешил этот «гебёнок» и она изо всех сил крепилась, чтобы не улыбнуться, но, Бог ты мой, как же часто потом она вспоминала эти патетические слова, и они приносили в её жизнь, казалось, лишённую какой бы то ни было логики, серьёзный, глубокий смысл. Сына Кольку она много лет потом ещё называла «гебёнком», пока ей не объяснили, что это слово наводит на чуждые ассоциации. Объяснила ей это Лена, изредка позванивавшая, чтобы всякий раз повергнуть Верочку в счастливое недоумение. Факт, тем не менее, остаётся фактом – Лене, вращающейся в самом центре театральой вселенной, изредка взбредала в голову мысль посвятить её в удивительные хитросплетения своей жизни. Сама Верочка ей никогда не звонила, она растила Кольку, тихо воевала с мужем, старалась ладить с соседями, стучала на машинке в конторе строительного управления и уверяла себя в том, что всё, что Бог ни делает – к лучшему. Оторвав её звонком от корыта с бельём, Лена сообщала новости, нередко вспыхивавшие упоминанием звёзд разной величины, и звала в гости. Почему? Что интересного она могла рассмотреть в слабой, покорной женщине, которую даже собственный муж называл «соплёй бестолковой». Порой Верочка думала, что Лена её попросту жалеет, как прохожий жалеет увязавшегося за ним щенка. Иногда же ей думалось, что та тянется к ней как к абсолютной своей противоположности. Однако чаще всего приходило в голову, что она нужна Лене как зритель, в чьих глазах глянцевая картинка её жизни не измялась, не потускнела и как слушатель, который не прервёт её блестящих словесных эскапад нудным монологом из реалистического репертуара. В те считанные разы, когда Верочка могла позволить себе выпрячься из домашнего воза и сбегать погреться в лучах лениного успеха, её больше всего поражала несгибаемая уверенность той в собственной правоте и как следствие – редчайшее душевное спокойствие. В дни рождений в квартирку на Цветном набивались толпы талантов и поклонников, среди которых Верочка чувствовала себя невидимкой. Никто не обращал на неё внимания, никто не стремился обсудить с ней спектакли и фильмы, которые она не смотрела, книги, которые не читала… Она помогала Варваре Григорьевне накрывать на стол, убирать и мыть посуду, ничуть не чувствуя себя уязвлённой. Наоборот, она была страшно благодарна Лене за возможность хоть раз в год насладиться блеском и невесомостью её, такой не похожей на верочкину, жизни. Однако поплескавшись на поверхности этой радужной пены, она неизменно опускалась в мутную глубину своего быта, где через несколько месяцев опять раздавался звонок, и из трубки доносился грудной, хорошо поставленный голос: – Привет, чудовище! Нельзя сказать, что всё в лениной жизни проходило согласно принятому представлению о счастье. Например, её актёрская карьера не удалась. Казалось бы, не было в природе человека более артистичного, чем Лена, но увидев её на сцене, Верочка с удивлением обнаружила, что та не слушает партнёров, выпадает из ансамбля и невольно разрушает спектакль. Некоторое время Лена перебивалась эпизодическими ролями в кино, но довольно скоро сделала себе имя в качестве подающего надежды театрального критика. Её семейная жизнь тоже была весьма необычной. Пока Верочка с муками и слезами пыталась спасти свой захлебнувшийся в быте, перегруженный постыдными деталями единственный брак, Лена ухитрилась побывать замужем раз пять, не меньше. Что самое удивительное – все пять замужеств были счастливыми. Мужья Лену обожали, дарили ей заграничные шмотки, возили в дома творчества и на зарубежные курорты, но однажды, проснувшись, она решала заменить одного преданного мужа другим, так же, как иные женщины меняют цвет помады или причёску. Что ещё больше поражало – ленинаы мужья не исчезали, а становились не менее преданными друзьями, продолжая вращаться в её орбите, но уже чуть на более далёком расстоянии. Верочка слушала Лену, как подросший ребёнок слушает сказки – всё услышанное не имело к её жизни никакого отношения. Завидовала ли она? Конечно. Верочка завидовала изяществу, с которым та скользила по жизненной поверхности, спокойной уверенности в себе, неподражаемой властности, легко подчинявшей людей, чувству юмора, ни разу не позволившему сосредоточиться на неудачах, но завидовала тепло, непритязательно, опьяняясь лёгкостью, переполнявшей ленино существо и достававшейся всем, кому посчастливилось быть рядом. Их пунктирные отношения длились более десяти лет, пока не прервались по весьма уважительной причине. Случилось это, когда вконец отчаявшись, Верочка решила навсегда уйти от мужа. Все её предыдущие попытки заканчивались крахом – либо он силой возвращал её, чтобы на следующий же день возобновить свои выкрутасы, либо сама она возвращалась, будучи не в силах противиться своей сильной, как инстинкт, преданности. На сей раз Верочка ушла так далеко, что о возвращении не могло быть и речи. Взяв сына, она уехала в Америку, чем несказанно удивила немногочисленных знакомых. Собственно, это была ленина идея, это она посоветовала Верочке съездить «в гости к дальним родственникам» и даже приглашение, а заодно и место, где остановиться на первое время раздобыла через каких-то знакомых. Виктор подписал все бумаги, хотя будь он трезв, ни за что не согласился бы отпустить с ней сына. Конечно, можно было бы в самых мрачных тонах описать, как первые годы Верочка мыкалась одна с ребёнком в чужой стране без документов, без денег, без языка, днём убирая чужие квартиры, вечером продираясь сквозь дебри английского. Можно было бы расссказать об унижениях, растерянности, о ночных слезах и страхах, но дело в том, что описывать здесь эти реальные, хорошо знакомые всем эмигрантам страсти не имеет смысла, так как, не смотря ни на что, Верочка впервые в жизни была совершенно счастлива. Она вкалывала так, что вечером не могла разогнуться от боли в спине, руки её саднили от химикатов, и одевалась она в чужие обноски, однако с самой первой минуты в Америке она жила в восторженном, никогда прежде не испытанном упоении от свалившейся на неё свободы – не огромной, помпезной, как одноимённая статуя, а личной, маленькой, точно в глухой одиночке её души вдруг отворилась дверца в шумный сияющий мир надежды. Моя чужие унитазы, она напевала «оду радости», шагая с одной работы на другую по железобетонным каньонам Манхеттэна, она, сама того не сознавая, улыбалась и никогда, ни разу, не усомнилась в том, что сделала правильный выбор. Не сомневался в этом и Колька, который в свои десять лет был способным, ответственным парнем, хорошо учился, подрабатывал, выгуливая разномастную ораву чужих собак, тащил на себе домашнее хозяйство и очень расстраивался, что не сможет стать президентом. Смешно сказать, но годы спустя, получив вид на жительсто, закончив, как большинство соотечественников, курсы программистов и в конце-концов хорошо устроившись, Верочка не раз с ностальгической грустью вспоминала свои первые «безлошадные» годы, словно это и была её единственная юность. О муже она забыла, так словно жизнь с ним была душным кошмаром, родителям изредка посылала фотографии и деньги, не обременяя себя писанием, а их – чтением писем. Единственным человеком, которого Верочке действительно не хватало, была Лена. На первое письмо та ответила, но потом переписка прервалась. Одной писать было некогда, другой – тем более. Это не значит, что Верочка о Лене не вспоминала. Ей до боли хотелось порой, вместо голосов торговых агентов или коллег услышать однажды в телефонной трубке родной голос, который сказал бы: – Привет, чудовище! Верочка мечтала, что расскажет Лене о своих достижениях, о том, что вот уже несколько лет занимает в фирме заметное положение, что Колька учится в престижном колледже, что отдыхать она ездит на Багамские острова, и что «друг» её – человек, хоть немолодой, но состоятельный и достойный, давно зовёт её замуж, но она не торопится, так как предпочитает свободу и независимость. В общем Верочка мечтала о встрече с Леной, но мечтала как о чем-то прекрасном, несбыточном, не имеющем к реальности никакого отношения. Каково же было её волнение, когда в один прекрасный воскресный день, подняв на звонок трубку, в ответ на своё «хеллоу» она услышала знакомый голос, с сомнением спросивший: – Здравствуйте, скажите пожалуйста, могу я поговорить с Верой? Мгновенно потеряв голос, та пискнула: – Это я. – Вер, это Лена, помнишь? – Боже мой! Верочка так разволновалась, что мимо стула села прямо на пол. Оказалось, что Лена несколько месяцев прожила в Америке, совсем рядом с Нью-Йорком, да всё никак не могла собраться позвонить, и только сейчас, за неделю до отъезда, отыскала, наконец, в записнушке Верочкин телефон и предлагала встретиться, ненадолго, всего на полчасика. Та была счастлива, но обескуражена. Как же так, полгода прожить в Америке и позвонить только перед отъездом? Она засуетилась, не смогла сразу объяснить, где живёт, и Лена назначила ей свидание на ступеньках Метрополитена. Никогда и никуда Верочка не собиралась так тщательно, как на это свидание. Через полчаса на полу валялся весь её гардероб, а она в нерешительности всё ещё стояла перед зеркалом в своём лучшем костюме, раздражённо примеряя шарфики, брошки, серёжки. Ей вдруг страшно захотелось поразить Лену своим успехом, вкусом, своим новым обликом, в котором и следа не осталось от той «сопли бестолковой», которую та знала в Москве. Наконец, выскочив из дома на пятнадцать минут позже, она ещё уйму времени потратила, ловя такси и изнемогая в пробке, так что на встречу, конечно же, опоздала, едва не грохнулась, пока бежала в верх по ступенькам, и, только потом, уже отдышавшись и оглядевшись, обнаружила, что Лены всё ещё нет. Прошло десять минут, двадцать, полчаса. Верочка близоруко всматривалась в толпу. Голова её раскалывалась от напряжения, шума и внезапных фотовспышек, плескавшегося внизу цветастого туристского моря. Наконец она увидела знакомую неспешно шагающую фигуру и с криком ринулась вниз. – Ле-ен, Ле-е-на-а-а-а! Они обнялись, отстранились, оглядели друг друга, опять обнялись. Лена по-прежнему была на голову выше Верочки. – Привет, чудовище, недурственно, кстати, выглядишь. Хорошее питание тебе явно на пользу. За десять лет Верочка отвыкла от этой ироничной манеры и от вполне естественного при такой разнице в росте, взгляда свысока. Она растерялась и, чтобы хоть что-нибудь сказать, проклиная прорвавшийся вдруг откуда-то акцент, спросила, не хочет ли Лена сходить на выставку, но от посещения музея та категорически отказалась. – Он у меня в печёнках, я там уже раз сто была. С кем ни встретишься, все в Метрополитен волокут, а там толпа и кухней несёт, впрочем, Лувр не лучше. Верочка искусство уважала, в музеи ходила, хоть и нечасто, зато с чувством. Во Франции она пока ещё не была, так что о Лувре судить не могла, но услышав про Метрополитен такой странный отзыв, расстроилась. Была середина апреля, теплынь. Центральный парк был весь в цвету, и, пройдя мимо рядов торговцев матрёшками, мексиканскими ковриками, бижутерией и грошовыми пейзажами, они углубились в его бледную, полупрозрачную зелень. Дотошно перебирая потом мельчайшие подробности той последней встречи, Верочка вспоминала розовые аллеи, фисташковую дымку, мягкий, пятнистый свет на асфальтовых дорожках, но, увы, так и не смогла вспомнить момента, когда её детский восторг сменился тяжёлым разочарованием. Казалось, Лена ничуть не изменилась и вовсе непохожа была на женщину средних лет. Не было у неё ни серенькой паутинки морщинок, заштриховывающих юный овал лица, ни седины, ни солидности. Наоборот, было что-то пугающе юное в улыбке, издавна напоминавшей Верочке «бермудский треугольник», в котором терялись и гибли бесчисленные ленины поклонники. Единственное, что, пожалуй, было другим, это чуть более прохладный взгляд и еле заметная отчуждённость, ранее не свойственная ей даже в общении с совешенно чужими людьми. В первые минуты Верочка чувствовалал себя как бы ответственной за беседу и собиралась с мыслями, чтобы приступить к подробному рассказу о своей жизни в Америке, но из вежливости всё же поинтересовалась: – А ты какими судьбами в Нью-Йорке-то? – Человеческими, – Лена невесело усмехнулась, – я ж теперь миссис Мак Дугл. Полгода здесь протухала, думала загнусь с тоски. Оказалось, что на сей раз она вышла замуж за американца. Верочка хотела было ободрить её, объяснить, что тоска у эмигрантов проходит года через три-четыре, что нужно набраться мужества, что ей тоже было очень нелегко… Хотела, но так и не сказала. Никогда Лена не узнала о героической верочкиной судьбе, так как разговор, как всегда, закрутился вокруг неё самой. – Представляешь, приводят ко мне однажды в день рожденья очередного американца (у меня хата теперь на Тверской, от Даньки в наследство, места много, волокут кого ни попадя). Представили: я ему: «Здрасьте, очень приятно»,– и мимо, а он за мной – смотрит, молчит и пыхтит, как сенбернар. Весь вечер впивался взглядом, как штепсель в розетку. Назавтра снова пришёл: ручку чмокнул, ни гу-гу и глаз не сводит. Я уж думала, может с ним что не так, может врача вызвать? Две недели ходил. Перед отъездом является весь малиновый, пьяный, с букетом роз: «Будьте, – говорит, – мадама, моею женой». «Бедняга, ты бедняга, – думаю, – куда ж тебя несёт». А сама, чтоб не огорочать, говорю: «Дайте мне, мил человек, подумать». Он: «Ноу проблем». Ну и пошло-поехало. Раз в полгода приедет, помолчит, всю компашку французским шампанским напоит и обратно уезжает. А я «ду-у-умаю». Представляешь, пять лет думала, всё надеялась: отстанет! А он оказался уж такой «переданный». Вера шла, как в тумане. Больно ухало в висках. Лена не изменилась даже на сотую долю микрона времени, осевшего в ней самой всей своей десятилетней тажестью. Слушая знакомые переходы от нормальной речи к «художественной», Верочка вдруг почувствовала себя не в Центральном парке, а на Цветном бульваре, и неуютно ей показалось.Чтобы хоть как-то поддержать видимость беседы, она спросила: – Ну, и как тебе нравится наша «новая родина»? – Родина, Верунь, у человека одна. Где родился, там и родина. А Америка, – Лена сделала неопределённый жест, – нечего мне здесь делать. Пусто. Даже театров нормальных нет. От стыда за свою непонятую Леной шутку Верочка готова была себе язык откусить, но всё же с неожиданным для себя самой запалом возразила: – А как же Бродвей? Это же самые известные в мире шоу! – голос её треснул. – Да ты не обижайся, чудовище, я ж не про оперетту. Я про драматические репертуарные театры. Знаешь сколько их сейчас в Москве? Верочке хотелось сказать, что всего две недели назад она сама была на спектакле какого-то знаменитого режиссёра, жаль фамилию забыла, но Лена опять опередила: – Понимаешь, там сейчас такая жизнь идёт, вам в Америке и не снилось. У Верочки запершило в горле. Всё, что Лена ей сейчас рассказывала, абсолютно не вязалось с тем, что сама она, своими собственными глазами почти ежедневно видела на экране телевизора. В посвящённых России передачах ей показывали угрюмую толпу, стариков, по полгода живущих без пенсии, бездомных детей, сумасшедшие цены в меню ресторанов для новых русских, опухших от пьянства членов правительства. Меж тем Лена продолжала. – Понимаешь, вся эта ерунда: шмотки, жратва – есть теперь и у нас, но вот культуры, общения настоящего, здесь у вас нет и не будет – всё это давным давно заменили вежливость и политическая корректность. – Но ведь ты же только полгода здсь прожила, ты ведь даже по-английски не говоришь толком, – почти повысила голос Верочка. – Разобралась, не дурочка! Да и не с кем мне здесь разговаривать, – отрезала Лена, – здесь же никого ничто не интересует, кроме долларов. – А там, в Москве, все твои друзья, разве их доллары не интересуют? Разве твоя квартира на Тверской, это не то же самое? Верочка так разъярилась, что вспотела в своём дорогом, слишком тёплом для такой погоды костюме. Секунду Лена молчала, но потом миролюбиво промолвила: – Может, ты и права, не знаю. Знаю только, что здесь мне душно, как в клетке. В метро зайдёшь, лица у всех пустые, стёртые, как у дебилов. Америка столько лет с рапростёртыми объятьями принимала со всего мира неудачников, что они и составили эту нацию – недоразвитых подростков, любящих жестокие сказки со счастливым концом. – Знаешь, Лен, – простонала Верочка, – я ведь одна из них, и люблю эту страну с такой благодарностью, кокой ты, возможно, никогда не знала, потому что у тебя всегда всё было. Я начала свою жизнь здесь с нуля, и, поверь, очень ценю всё, чего добилась. – Не комплексуй, чудовище, я ж не хотела тебя обидеть. Не надо было мне сюда приезжать. Просто я опять попыталась сыграть не свою роль, и за полгода она мне ужасно наскучила. Не сердись, давай я лучше расскажу тебе смешную историю из моей американской жизни. Верочка подавила вздох и приготовилась слушать. – Дик мой, человек хороший, добрый, но слишком уж серьёзный, как утюг. Пять лет меня утютюжил, думал: «Вот женюсь и враз стану счастливым». Но так ведь не бывает. Ты права, нет во мне благодарности, и не понимаю я, почему она вообще должна у меня быть. Ну да речь сейчас не об этом. Привёз он меня из аэропорта в свой роскошный дом на Лонг Айленде. Там, натурально, красота – цветочки-кустики, сенокосилки жужжат, «барбикью». Даже собаки, и те не лают из вежливости. Через неделю потащил он меня жениться, банкет устроил. Я весь вечер, как сова, головой вертела и «сенькью» говорила, а сама по-английски ни бум-бум. Наконец гости поели, выпили и разъехались. Я спать умираю-хочу (по московскому-то времени уже скоро семь утра), но делать нечего – креплюсь и Дику праздник не рушу. Он к тому времени уже крепко поднабрался, да и я тоже хороша была. Подходит он ко мне и говорит, что, мол, мечтал об этом моменте усе пять лет. Я не спорю. Раздел он меня, усадил на диванчик. «Щас, – говорит, – я тебе, душа моя, спектакль покажу, какой ты не забудешь всю оставшуюся жись». Завёл он Элвиса своего дурацкого, поставил передо мной на стеклянный столик два фужера с шампанским и давай наяривать. Танцует и раздевается – стрипер чёртов, а я, глядя на него, от смеха дохожу. Скинул пиджак, брюки, рубашечку, остался в одних ботинках с носками. «Ну, – думаю, – скоро баиньки», – а это только самое начало было. Разбегается мой любезный, чтобы скакнуть в мои объятья, но не рассчитал! Грохнулся рядом, да так, что всё вдребезги, включая столик, фужеры и его самого. Причём он, бедняга, ухитрился приземлиться так, что осколок стекла ему прямо в причинное место воткнулся. Кровь фонтаном, а я от смеха пальцем шевельнуть не могу. Ей богу, никогда так не смеялась! Мне потом психолог ваш объяснил, что у нервных гражданочек от вида крови это случается. Хохочу я, а он уж и сознание потерял. Надо скорую вызывать, а я понятия не имею, как это делается. Вместо этого по дому мечусь и йод с бинтами ищу. Впору, как тот чукча, в трубку кричать. Короче, ничего я лучше не придумала, чем на улицу побежать, да на помощь соседей позвать. Да только, представляешь, совсем как-то из виду упустила, что голая. Как была, в чём мать родила, так на улицу и выскочила. Бегаю, «караул» кричу (по-русски разумеется). Слава Богу, соседи не подвели – вызвали таки полицию. «Приезжайте, – говорят, – а то у нас под окнами ктой-то голый бегает и не по-нашему кричит». Менты приехали, меня в одеяло, в наручники, всё вежливо. А я, не поверишь, смеюсь и по английски только «сенькью» знаю. От сочувствия Верочка раскраснелась. – А что же потом? – Потом скорая приехала, Дика в реанимацию – меня в каталажку. Там по компьютеру его родственников нашли, так что постепенно всё выяснилось. – Ну и как он? – Дик? Нормально – яйца пришили. Здесь с этим просто. Денег, конечно слупили уйму, ну да он не бедный. В одном только, он, бедняга, был прав – того спектакля я во век не забуду. Верочка помолчала, но, не утерпев, всё же спросила: – Лен, что ж ты его теперь после всего, что случилось, бросишь? Да? Та грустно усмехнулась. – Что ж ты мне предлагаешь, ради него собой пожертвовать? – но, заметив как дрогнуло верочкино лицо, добавила, – да ты не переживай: у него в Москве бизнес, он ко мне туда приезжать будет. Кстати, ты сама-то как, не собираешься? Бабуля тебя часто вспиминает: «Золотое сегце, – говорит, – у нашей Вегочки». Она посмотрела на часы и забеспокоилась. – Ох, заболталась я, Дик уже полчаса в ресторане ждёт, у нас с ним сегодня обед прощальный. Надо срочно бежать, а то обида. Хочешь, пойдём со мной, я вас познакомлю. Он человек хоть и нелепый, но милый, как дитя. – Нет, Лен, у меня дел куча, – соврала Верочка. – Ну раз так, прощай, чудовище. Страшно рада была тебя повидать. Верочка прижалась щекой к её груди и, сглотнув слёзы, шепнула: – Сама ты – чудовище. Лена исчезла в толпе. Замутившимся взором Верочка проводила её лёгкую, беспечную фигуру и, не разбирая дороги, пошла в обратную сторону. Навстречу ей неслись летучие стайки велосипедистов, потные толпы на роликах, запалённые табуны бегунов, но она шла напролом, и те вежливо сторонились, уступая дорогу слепой от слёз женщине. Ей было больно от слишком резкого столкновения со своим прошлым, и казалось, что Лена, не со зла, а просто по беспечности, швырнула ей его прямо в лицо. Верочка шла и думала, что никакие жизненные успехи, никакие костюмы и колледжи не помогу ей почувствовать себя в лениных глазах тем, чем вот уже десять лет она сама себя ощущала – человеком достойным уважения, а не жалости, понимания, а не курьёзной привязанности. Верочке жалко было своей многолетней мечты. Она напоминала себе бывшего курильщика, годами тосковавшего о сигарете, а затянувшись, почувствовавшего тошноту и горечь. Ей обидно было за себя, за несчастного Дика, и, как это ни странно, за Америку, так радушно встречающую никому, кроме неё, ненужных неудачников. От жары и переживаний она так ослабела, что у неё едва хватило сил, чтобы свернуть с шоссе, купить мороженого и добрести до ближайшей скамейки. Стоило ей сесть, как в ту же секунду к ней подбежала и любезно обнюхала её миловидная собачка, чей улыбчивый хозяин, сообщил, что день сегодня ну на редкость прекрасный. Верочка вздохнула, высморкалась, куснула мороженого и постепенно умиротворение весеннего дня окутало её. Она вдохнула запах нагретой земли и юной игольчатой травы, улыбнулась и сделала «козу» проехавшему в коляске важному, как крошечный Будда, младенцу и через несколько минут встреча с подругой перестала казаться ей такой грустной. Теперь Верочка уже и сама не понимала, почему, собственно, так расстроилась. Ведь, в конце концов, это она, а вовсе не Лена, прожив новую жизнь в Америке, так изменилась, что с трудом могла себя представить теперь слабой, зависимой, пресмыкающейся перед чужим авторитетом или мнением. А Лена ведь осталась прежней, так чего же от неё требовать? Не обязана она была, едва приехав, сразу бросаться Верочку разыскивать, не обязана была и Америку любить. Они всегда были друг на друга так непохожи, стоило ли теперь требовать от Лены того, чего у неё и прежде никогда не было. Благодарность, ведь – это тоже талант, а уж им-то судьба Верочку не обделила, и может быть именно поэтому, сейчас, не смотря на недавнюю мелодраму с разрушенной мечтой и сердечной болью в конце, она по-прежнему благодарна была Лене, за то, что двадцать лет назад, точно так же как и сегодня, она улыбнулась ей своей неземной улыбкой и сказала: – Привет, чудовище!