НЕТСЕКС

На экран выползают буквы. Айни нежится.

- И вот я сажусь на этот гигантский, большой-большой-большой dick и начинаю двигаться. Вверх и вниз, вверх и вниз...

- Глубоко вошел?

- Нет-нет, я не хочу его внутрь! Внутрь я тебе не позволю! Внутрь - только моему мужу. Мне нравится снаружи.

- Хорошо, пусть будет снаружи.

Она опять мечтает о будущем муже. Вслух. То есть молча. Клавишами.

- Мой муж! - восклицает Айни. - Это будет худой, высокий брюнет. Очень умный. Профессор или бизнесмен. Меня любят профессора. И поэты. У меня есть уже поэт, влюбленный-влюбленный. Скоро приедет ко мне.

Я перевожу взгляд с "окна", в котором фантазирует Айни на "окно" с кодом скрипта и ищу ошибки.

А Айни продолжает бормотать. Можно особенно не следить за ее фразами, потому что она говорит, в общем, всегда одно и тоже.

- Вверх и вниз... большой, большой, большой...

Если я отвлекаюсь надолго, Айни начинает требовательно "пищать", одновременно нажимая клавишу "Control" и заглавную букву "G".

- Эй! Ты где?

- Тут.

- Что молчишь?

Я не отвечаю. Айни привыкла к моей грубости и довольствуется тем стимулированием, в котором мне неудобно ей отказать. Сейчас у нее вечер - она живет на Восточном Побережье - сумерки, она сидит на работе в темной комнате перед светящимся дисплеем и рассказывает мне о своем женатом бойфренде, скорее всего, вымышленном.

- Знаешь, у Кевина такой гигантский, такой большой dick... Я всегда им давлюсь.

Девчонки любят изображают к этому приспособлению возвышенную страсть. Романтика.

Айни уже двадцать девять, к "дыку" она относится практически. Хорошая штука, дык. Митьки тоже моду на это слово ввели.

Ей нельзя потерять девственность до замужества. Семья - турецкие эмигранты, не то, чтобы слишком консервативные, но мусульмане есть мусульмане. Она тоже, в общем, верит в Аллаха, хотя уже так, немножко. Может быть, даже притворяется. Мечтает доделать свой "мастерс", найти хорошо оплачиваемую работу, уехать из дома, и, наконец, начать жить с мужчиной. Или даже с двумя. С двумя, с тремя - со всеми ними, с которыми ей нельзя было жить так долго.

Она, в общем, крутая, да. Хотя бывают, конечно, покруче. У нее будет диплом по теории игр. И она умеет ставить меня на уши. Но дело не в этом. Я встретил ее в одном из сетевых форумов и принял за мужика. И общался с ней - как с мужиком. Она что-то такое глубокое очень высказала, мол русские мужчины не знают, что такое секс - я обозвал ее самодовольным асексуальным кабанчиком. Айни так огорчилась, что меня замучала совесть. Надо было как-то оправдаться. Вот и оправдываюсь теперь.

Айни обо мне заботится.

- Почему ты не хочешь здесь работать? Тебе надо непременно уезжать из этой глупой Сибири, устроиться здесь, ты получишь грин кард. Все нормализуется. У тебя будут новые и новые женщины.

- Да я и старых видеть не могу. Кроме того, в России всегда было такое ругательное слово "служить". Наш поэт Грибоедов написал - "а вот поди-тка послужи". Русские поэты были богатые, знали много языков...

- Но ты-то - нищий и даже по-английски еле говоришь!

Знай бы дрочила себе, нет, будеть злить меня тут!

- Издеваешься? Еще, хочешь, наверное?

- Да! Да! Хочу!

Одна из моих знакомых говорила, что не может мастурбировать в одиночестве, разглядывая картинки, не помогают даже движения - на видеоленте или по телевизору. Этого недостаточно - искусственно, нереально. Интернет создает интригу. Партнер жив. Мне кажется, еще здесь есть надежда - женская надежда на чудо.

У Айни все-таки есть бойфренды; обычно - турки, они овладевают ею через задний проход, не нарушая девственности. Она жалуется, что все потом болит и кровоточит, но терпит - без мужчин еще хуже. Только говорит, что никогда не даст мужу свой зад, ему ведь будет можно владеть ею, как подобает.

Я сам себе напоминаю склад чужих историй и секретов. Жареных таких секретов - кто с кем спал, кто кому изменял, и с каким ничтожеством. Об измене с достойным человеком почему-то не рассказывают.

- Еблась бы ты как все люди! - грубо говорю я. - Десять лет ты уже могла нормально жить с мужчиной. Даже пятнадцать. Была бы счастлива каждый день. Вместо этого ты каждый день страдаешь.

Айни прислала мне фотографии, старомодным, обычным, почтовым способом. Она почти привлекательна. Только очень тяжело, недобро смотрит. Хорошо представляю себе ее застывшую фигурку, выгнутую спину, тонкую талию и массивные бедра и - в темноге - измученное лицо, приближенное к экрану. Несчастливая, маленькая, слабенькая женщина. Сильная, властная личность. Время от времени я рассказываю ей, как целовал бы ее живот и грудь, как раздвигал бы ноги и выполнял прочие важные обязанности.

Среди ее фотографий две детские. Худенькая, длиннолицая невыразительная девочка с подобием улыбки - не совсем понятно даже, улыбки ли. Женщиной она стала ярче, полнее и тяжелее. У нее напряженный взгляд, и нелёгкий характер. Иногда случаются взрывы ярости.

Я открыл ее конверт только через месяц или два спустя, и, помимо фотографий, обнаружил две красивые ручки-фломастера и шоколодку. Подарки.

По экрану судорогой пробегают цифры и символы - кто-то позвонил ей по телефону, прервал связь. Надеюсь, что Айни все-таки успела кончить, иначе предстоит повторять все заново.

СТЕЙСИ И НИК

Даяна ловко притормаживает у стойки, осторожно останавливает велосипед и фиксирует прибытие, соскакивая на асфальт бледной слоновьей ступней в резиновом вьетнамке.

Бух!

Как будто самолет на стоянку прикатил.

Она появляется раньше всех, около восьми утра. Изнутри, из-за стеклянной двери я наблюдаю, как она переваливает через велосипедное седло тяжелый круп в зеленых, вытертых шортах, достает металлическую цепь, сосредоточенно наклоняется к колесу и, обвив цепью спицы и стойку, замыкает её на замочек. Теперь велосипед не уведут. Даяна снимает шлем, запихивает в сумку, поправляет седеющие волнистые волосы и тихо бредет в офис.

Однажды я наблюдал, как во двор врывается Деб. Тоже в шлеме. Деб все делает стремительно, по-мужски -- тормозя, лихо спрыгивает с велосипеда. И велосипед у нее тоже мужской - с перекладиной. Деб отвязывает и уносит с собой сидение. Видимо, считает, что без сидения красть велосипед будет невыгодно.

Через полчаса появляется Соня, золотоволосая, серьезная, насупленная, и, разумеется, тоже в шлеме. Соня здесь уже года два - я помню, как оживился Билл, восхищенно рассказывая, что в департменте появилась красивая девушка с русским именем. Если подняться в пятницу на балкон на пивной семинар, можно полюбоваться этим босоногим насупленым ядреным творением мидвеста, которое Билл в безмерной доброте своей называет красивым.

Как и когда приходила Стейси, я не знаю - ни разу не видел. А Ник приезжает с другой стороны билдинга. Билдинг, в принципе, можно назвать зданием или архитектурным сооружением, но для этого многоугольного ящика слово "билдинг" будет в самый раз. Я запомнил откуда приезжает Ник, потому что однажды летом обратил внимание на его наряд: припарковав велосипед, Ник шагал к департменту, выбрасывая в стороны крепкие ноги в шортах и черных носках. Черные носки с шортами носят только старики. Молодежь белые носки носит, а чаще вообще ходит в сандалиях на босу ногу. Я сразу подумал - "европеец".

"Стейси и Ник" - вообще-то так обычно называются порносерии. По крайней мере, те серии картинок, которые я разглядывал. Потому что все кругом Стейси и Ники. Или Трейси и Ники. Может быть, лучше было назвать ее Трейси, а не Стейси. Вряд ли кто-нибудь заметит разницу. Но раз я уже выбрал имя, то не буду его менять. Пусть так и остается, Стейси. Стейси и Ник. Ты и я. Девчонка с лестничной клетки и парень из соседнего двора. Все так же как у нас. Интересно и неотвязно - мы снова, по десятому кругу проживаем собственные жизни. Полусобственные. Порнушники знают ключ к зрителям.

Правда, Ник - не парень из соседнего двора, а голландец и даже профессор, а Стейси делала тут же у нас свой дисер. Стейси - рыженькая, тоненькая и веснушчатая, глаза у нее обычно овечьи-кроткие, но когда она смотрит внимательно, взгляд становится веселым и острым, как у змеи. Точнее, как должен быть у змеи. Я видел змею только раз или два в жизни, и меньше всего был заинтересован заглянуть ей в глаза. Но так принято выражаться - "как у змеи".

Стейси рыженькая, медно-рыженькая. Или, может быть, Стейси так хорошо красится, что кажется рыженькой. В смысле - натурально рыженькой. Деб тоже красилась в рыжую, но ей это ужасно не шло.

Ник в Голландии преподавал в хорошей школе. Так мне сказала Деб. То есть в универе. Тут универы "школами" называют, но это не жаргон, как в Москве, это вполне официально. Деб сама училась в этой хорошей школе - Деб не могла учиться в плохой, потому что Голландия вообще маленькая страна, а со снобизмом Деб можно учиться только в самой лучшей школе. Ник в этой очень хорошей школе считался страшно умным и крутым профом, а Деб любила умных мужчин и всегда их замечала. Насчет ума мужчин я бы, конечно, тут уточнил - Деб любила мужчин, которые казались ей, Деб, умными. В большинстве случаев что таковыми они и были, и тем не менее - основным принципом было не столько объективное качество, сколько взрыв ее собственного безмерного любопытства.

Когда Деб влюблялась, она становилась молодой и красивой. А вот когда Деб посылала подальше... ну об этом потом. Да и вообще, необязательно об этом рассказывать. Не о ней речь.

Стейси я заметил из-за ее задницы. Или, как меня поправила бы Деб, - из-за её жопы. Одним словом, как ни назови эту часть Стейсиного тела - Стейси впечатлила меня не своим интеллектом. Мне о нем ровным счетом ничего не было известно. И, естественно, не своими редкими человеческих качествами. Я даже не знаю, честно говоря,- возможно, Стейси была полная идиоточка и редкая сука. Но жопа у неё была незаурядная.

Да, так вот, у Стейси, была убийственная жопа, и я, когда ее первый раз увидел, так и подумал, вежливо, - ведь бывают же такие бедра под такими талиями... - подумал и покосился на Билла, а Билл покосился на меня, и мгновенно оба мы воздели очи к небу, потому что, вне зависимости от возраста, понимание совершенства женской жопы дано нам свыше.

Билл - еврей. Из венгерских эмигрантов. Типа популярного мецената Джорджа Сороса. Только бедный. Ну не то, чтоб совсем бедный, обычный. Говорит, что тридцать лет надад в Америке у евреев жизнь была не фонтан. Сейчас гораздо лучше. Когда я сказал Биллу, что, может быть, что и я тоже на какую-нибудь восьмую или шестнадцатую - еврей, Билл улыбнулся и сказал - конечно, ты тоже - еврей. Поэтому ты умный! Он так сказал, и мне сразу стало приятно. Мудрый Билл человек. Знает, как сказать, что ты - еврей, и при этом не обидеть. Даже если тебе до настоящего еврея остается семь восьмых или даже пятнадцать шестнадцатых.

А тогда мы оба посмотрели на Стейсину жопу, а потом посмотрели друг другу в глаза. И улыбнулись. Потому что жопа у Стейси действительно была хороша. Талия тонкая, потом резкий излом тазобедренной кости и сразу... ЖОПА.

Я не знаю, о чем подумал Билл, но, скорее всего, о том же, о чем и я. Я подумал о том, что хорошо, когда у девки такая вот конфигурация, и когда ей двадцать два года. Мне уже на десять лет больше. А Биллу -- еще на двадцать. Стейсину жопу я воспринимаю как произведение искусства, не данное в ощущении, нематериальное, то есть, кому-то конечно, данное, но акцент тут я делаю не на "данном", а на прекрасном. У Билла есть симпатичная жена - очень даже симпатичная - близорукая ученая дама в линзах.

Билл пристрастил меня пить виски. В одиночку виски у меня как-то не шло, тогда я начал ходить в бар, брал виски со льдом, и сидя за столиком, пил виски и читал Газданова. С алкоголем Газданов читался медленно, впечатываясь и стуча в висках каждым словом; временами я отрывался и смотрел на окружающих. Однажды я заметил Стейси, она пришла с подругой и незнакомым мне упитанным очкариком. Кажется, это и был её муж. Совсем молоденький и пухлый. Стейси с мужем смеялись и играли в игру, где надо кидать в мишень стрелу с резиновой присоской. "Дартс". Стейси, мечущая дартс, смотрелась очень классно.

Деб - тоже ученая дама, но, слава Богу, не в линзах как жена Билла, а в красивых круглых очках, и в данный конкретный момент, -не у меня. Но это не мешает мне думать о себе так, как будто у меня тоже есть ученая дама, и этим гордиться. Только, Деб, не говори, пожалуйста, что у меня тебя нет, что у нас никогда ничего не было, что в тебя влюблены без ума египетский президент, рок-звезда и император Центральной Африки - это все, конечно, так, я в курсе, я со всем согласен. Правильно влюблены. Соображают мужики. У тебя тоже клевая жопа.

Стейси с ее овцезмеиным взлядом, узкой талией, узкими плечиками и умопомрачительной жопой так и прошествовала своей дорогой, не заметив, что мы с Биллом переглядываемся. День был летний, очень жаркий и очень зеленый, Биллу за пятьдесят - вроде, я уже упомянул эти наши возраста. С возрастом и усугублением бедности, различия, по-видимому, стираются, и просто хорошо иногда полюбоваться девушкой с такой... ну ладно.

Ник как две капли воды похож на нашего русского царя Петра Первого. Петр Первый в Голландии, судя по облику Ника, не только корабли строил. Не очень логично думать, чтобы двухметровый мужик эпилептического темперамета и анекдодичных размеров детородных органов замыкался на деревянных кораблях и плотницком инструменте.

Ник громадный, как Петр Первый, и действительно, очень умный. Он шурупит в термодинамике неравновесных систем и самоорганизации - школа по всем таким делам была основана в Голландии самим Ильёй Пригожиным. Нику нет еще и сорока, а он уже профессор. Лектор из Ника очень плохой, профессор тоже плохой, но сам по себе Ник очень умный (тут Деб абсолютно права). Статей много пишет.

Стейси и Ник никак не связывались в моем сознании.

Вообще никак.

Пока Стейси не ушла из универа. Я ничего толком об этом не знаю. Знаю только, что вылетела, и что это как-то связано с тем, что ее застукали с Ником в аудитории. Они еблись на парте. То есть Стейси лежала на парте, а Ник стоял перед ней и действовал соответственно обстоятельствам.

Попробуйте угадать, кто на нее стукнул. Вот кто?

Толстая Даяна? Нет. Она не добирается до третьего этажа. Да и добралась бы -- она седая уже.

Деб? Ну нет... Даже если б Деб что и обнаружила бы -- она бы ничего никому не сказала. То есть сказала бы может быть, кому-нибудь из своих мужиков, но мужики бы, чтобы не ссориться с Деб, держали бы язык за зубами. Мне бы сказала, наверное, чтоб подразнить.

Тогда кто? Из тех, кого вы уже знаете. Остается красивая ядреная Соня с русским именем. Она это и была. Красивая Соня вошла своим широким шагом в лаб, врубила свет, и застукала незадачливую пару. Двух красивых людей, которые любили друг друга на всю катушку. На парте. Через пару дней об этом знали все. Кроме меня -- я узнал потом. От Деб.

- На парте, - Деб хитро жмурится. - Прикинь, как здорово! Я лежу на парте, а передо мной стоит Ник. Ебёт меня. Ник красивый. Хочу! Хочу Ника! Только я никуда без дисера не уйду.

Первым, что я почувствовал, было сожаление. Я подумал, как это глупо -- зачем Стейси ушла? Зачем?

Ник остался. Он все так же хохотал басом, все так же, хохоча, тряс головой и громогласно читал лекции, у него защищались новые аспиранты. По идее, Ник тоже мог слететь с места. Слетел бы, если бы Стейси накатала на него телегу. Про харасмент. Но она этого не сделала.

Даяна, кажется, не его студентка. Чья-то еще. Наверное, Майкельсона. Никогда не интересовался.

Деб ушла в один вечер. От меня ушла, не из универа. Как только я на нее закричал. Я первый раз тогда кричал на женщину, с тех пор я всегда на них кричал, и всегда с одним и тем же результатом. То есть они уходили. Видимо, если я начинаю кричать, значит женщина ушла уже, просто задержалась на день или два...

Даяна плавно взмахивает рыхлой розовой ногой, ловко сажает мощный круп в шортах на сидение и, плавно крутя педали ступнями в шлепанцах, направляет велосипед домой. Огромное неуклюжее существо в защитном шлеме в четыре тридцать вечера гонит велосипед, навстречу тому, что тут называют "иметь лайф" - человеческой жизни.

Через полчаса все вымирает.

И когда проходит высокий полицейский с толстыми голыми локтями - запереть двери - здание уже безлюдно.

УОЛЛИ

Вообще-то она ничего так. Когда Лёня узнал, что ей уже сорок три, он страшно удивился. Потому что ей на самом деле сорок пять. Но когда смотришь на её задницу, обтянутую чёрным трико, не догадаешься. Догадаешься, когда Уоллис начнёт сгибаться, сгибаться, сгибаться в бесконечных поклонах и поворотах. Раньше, когда она только появилась, её звали Нэнси. И фамилия у неё была длинная, греческая. Потом вдруг - раз! - табличка сменилась: Уоллис Хэттон. Лёня ничего не понял, но уже знал, что так бывает. Женщины меняют имена иногда.

А Фрэнсиса он увидел, когда ящики таскал. Это когда Уоллис предложила немного заработать. Дескать она переезжает раньше срока, потому что новые жильцы въезжают, и за это ей старая хозяйка деньги вернула... запутаться можно.

Но пятьдесят баксов уже были - деньги.

Фрэнсис так не смотрелся с Уолли (это он её так зовёт), что непонятно было, кто он, хотя, в общем, ясно было, по логике вещей. Низкорослый, мохнатый, симпотный и очень, как выражаются американцы, "hot". Орангутанг такой. И всё гантель качает. Правая рука устанет - в левую переложит, левой качает. Он в нашем городе всех знал, похоже. И все встречные его звали Фрэнк. Но Уоллис всегда звала его только Фрэнсисом.

Сильный, сука. Когда шкафы перетаскали, Лёня чуть не рухнул. Раньше даже. Приволокли, вылезли из тачки.

- Фрэнсис! - взвизгивает Уоллис. - Ты рылся в моём бумажнике!

Фрэнсис невозмутим. - Я не трогал твоего бумажника.

- Фрэнсис, сколько раз я тебя просила!

- Я не трогал твоего бумажника.

Уоллис плачет. - Фрэнсис, зачем ты это делаешь?

Лёня тоже не понимает. Не за деньгами же он лез. Ей платят, сколько ему, Лёне, а это считай - ничего. Фрэнсису, небось, больше платят.

- Он художник, - объясняла Уоллис. - Вот это кресло сделал Фрэнсис. И всю мебель в местной опере.

Краснодеревщик, - в переводе на русский. Уоллис - студентка. Так это тут называется. Дисер делает. Она старая, в принципе, уже, типа Ломоносова, в этом возрасте делать дисер сложно. Но это для неё почему-то важно. Так что она даже оставила работу.

Уоллис вытирает слёзы и решительно поднимается наверх.

- She is a babe, - мурлычет Фрэнсис. ("Она - симпотная тёлочка", - не знаю как перевести точнее). Что-то есть в его словах очень ласковое и гордое.

Однажды у Бена сидели, на сорокалетии. Говорила, в основном, Бенова дочка, жирный очкастый подросток, остальные почтительно слушали. У Беновой дочки был сложный бойфренд. Как говорили в Союзе - человек непростой судьбы.

- Я им повторяю - сидела на заднем сидении! - говорит дочка. - Откуда я знаю, что они грабят магазин - я сидела на заднем сидении! Всё по закону, не имели они никакого права меня даже вызывать.

Она на шухере сидела, когда бойфренд магазин грабил, но её тоже загребли.

Все молчат, ждут, что продвинутое дитя ещё скажет. Молчат, ждут. Фрэнсис говорит:

- А я молодой когда был, всё из-за баб переживал, а теперь знаю, что сниму себе бабу в любом баре.

- Фрэнсис! - смущается Уолли. И целует его. - Marry me!

То есть - женись на мне. Это она шутит так. А он прав, конечно, насчёт бабы.

Уоллис подарила Лёне мужские брюки. Они не налезали на Фрэнсиса. И джинсы. И два свитера. Это тоже было кстати.

Когда Наташа вышла замуж, Уоллис пришла к Лёне. Он показал фотографию - вот, эта фотография вышла замуж. Уоллис обняла Лёнину голову, и целовала её, и рассказывала, как любила одного англичанина.

А потом она разрешила Лёне работать на своём служебном компе. Потому что ему никогда не хватало собственного. А потом Лёня начал сжирать память этого её компа, и её задачи отрубались раз, а потом два, а потом три, и тогда Уоллис написала: - Уберись с моего компа! У меня дисер горит! И на четвёртый раз написала: - Fuck off!!! а на пятый раз накатала жалобу начальству.

Лёня извинялся и клялся. Он извинялся и клялся её начальству, он извинялся и клялся Уоллис. Он страшно боялся последствий. Лёня начал искать, как умаслить Уоллис, и нашёл ей халтуру в рашке, через интернет, на полштуки, на пруфридинг, и приходил слушать её восклицания, и молил бога, чтобы её только не обманули русские. Её не обманули.

Он всё ходил, вежливо выслушивал болтовню, кивал, объяснял, смеялся, и однажды Уоллис закричала: - Фрэнсис меня бросил! Ты можешь себе представить, Фрэнсис меня бросил?

Лёня мог себе это представить, более того, он не мог себе представить, чтобы этого однажды не случилось. Молодой, сильный, живучий, как лоза, Фрэнсис, и эта сушёная вобла...

- Стоило мне уехать на конференцию, как он нашёл себе эту женщину! Его подруга - она вцепилась в меня, она била меня, она бесновалась, и кричала, что убьёт меня, приехали полицейские, еле оттащили её!

Лёня представлял. Фрэнсис сказал правду - в любом баре он найдёт себе женщину.

- Мы с тобой пойдём в кабак! - заявила Уоллис. - Нажрёмся. Будем пить и болтать. Мы должны это сделать.

Лёня послушно кивал.

- Извини, на этой неделе не вышло, - объясняла Уоллис. - На следующей неделе, договоримся.

Лёня послушно кивал. Очень хотелось выпить, и не было денег, кроме того, он по-прежнему боялся Уоллис. Он начал прятаться.

У неё закончились деньги и, осведомившись, не светит ли новой халтуры (халтуры не светило), она уехала к родителям на западное побережье, и полгода доделывала там свой дисер.

- Эй, как ты там? - писала Уоллис с западного побережья. - Я вот работаю тут, и должна бы тебе написать.

На её защиту он не пришёл. Увидел фигурку в строгом костюме, и отступил, спрятался за угол, едва не бросился бежать.

Главное - она всё-таки своего добилась.