Три Рассказа

1. Американский кристалл (Записки русской иммигрантки для бывших соотечественников)

За окном, расчерченным жалюзями в крупную вертикальную полоску, виден зеленый холм. На холме несколько елей, которые называют голубыми, у подножия холма - выложенная крупными квадратными плитами пешеходная дорожка. Вдали несколько двух- и трехэтажных, на одну семью, домов , стоящих поодаль друг от друга. Тишина. Безлюдье. Мягкое солнечное тепло. Вот уже полгода я живу в Америке и полгода наблюдаю изо дня в день эту картину без изменений, за исключением погодных. Пожалуй, на склоне лет я нашла главное, ради чего стоило вообще куда-то ехать, срываться с четвертьвекового насиженного гнезда. Причем нашла сразу и без малейшего усилия со своей стороны: то, что называют сейчас стабильностью жизни, а по-русски сказать – размеренность, упорядоченность, естественный ход событий. Ни тебе войн, ни революций, ни бездарно совершенных перестроек. Плохо выдуманной неправдой кажется отсюда Средняя Азия, где прошла большая часть жизни. Далеко от меня и Россия с ее столицей, навсегда оставшейся непонятной. Не очень сложные родственные пути привели меня сюда: сын, женившийся на американке, позвал меня жить и нянчить внуков. Но за подобные повороты судьбы я всегда знаю, Кого мне благодарить ... Издалека Америка видится огромным, сверкающим, с неровными выступами небоскребов, кристаллом, отшлифованным почти до алмазного блеска. Я понимаю, что здесь ко мне обращена всего лишь одна, величиной с меня, грань этого кристалла. Таких граней, наверное, сотни миллионов, и по одной из них нельзя постичь целого. Но и соприкасаясь с той, которая комне обращена, я уже не ошибусь в принадлежности преломленного и отраженного в ней.

« БОРЬБА» С ЭРОЗИЕЙ ПОЧВЫ

В Советском Союзе бытовала байка о том, что китайцы, борясь с сельхозворами-воробьями, уничтожили у себя якобы все поголовье этих прожорливых пернатых. Никто не догадался рассказать нам в свое время о том, что американцы истребили пыль. Самую обыкновенную – продукт земли, солнца и ветра. Наверное все же, в больших и шумных американских городах или на границе с пустыней энтузиасты найдут пыль, и немало, но в той Америке, где я живу, пыли нет вообще. Объясняется все очень просто: прожив полгода, я не знаю цвета здешней земли, потому что никогда ее не видела. В этой местности она может быть каменистой, песчаной или глинистой, черноземом или известняком, бурой, темно-желтой или охряно-красной, но какова она, я не знаю. Почва скрыта от глаз людских, а заодно -- от солнца, ветра и дождя. На виду – асфальт, бетон, гравий или керамическая плитка, переходящие в вездесущий зеленый травяной газон и измельченную в мелкую щепку древесную кору, которой присыпают грядки, клумбы, приствольные круги тех же деревьев, детские площадки и пр. Сначала я думала, что эта тщательная ухоженность земной поверхности – свойство только нашего городка, задуманного как одно из обиталищ американского среднего класса, работающего в «бизнесах», как тут принято говорить, и офисах лежащей в ста милях от него столицы. Но позднее, пересекая на автомашине с семьей территории соседних штатов, я убедилась, что, выбираясь из авто, нога человека почти не имеет шансов ступить на голую землю: только асфальт, только бетон, только газон... Дождливым днем проезжали мимо огороженной стройки. «Ну, наконец- то, горы вывороченной земли, грязь, а если повезет, то увидим и самосвалы по крышу в глине, веером развозящие ее по городским шоссе», – подумалось мне. Ничего подобного! Все подходы и подъезды к стройке аккуратно присыпаны рубленой соломой, толстым слоем, земли по-прежнему не видать. Чисто, сухо. Это на стройке-то в дождь. В другой раз смотрели, как возводят пристройку к школе. Там и вовсе все вокруг белой галькой засыпано. Не иначе как с берегов океана. Ну ладно галька, а солома-то ... Ау, постсоветские строители! Особенно тронула меня ухоженность придорожных участков вдоль знаменитых американских номерных автотрасс, пересекающих страну с севера на юг и с востока на запад. Похоже, что трава вдоль них никогда не вырастает выше семи-десяти сантиметров. А на место земляных проплешин на зеленом бархате газона рабочие бросают семена травы и накрывают зеленой же (!) дерюжкой, прикрепляя ее края тонкими металлическими скобами к земле чтобы ветром не унесло. Трава, прорастая сквозь дерюжку, так и припечатывает ее навсегда к земле. Такое и придумают-то не везде, а в Америке практикуют повсеместно. Спрашивается, откуда взяться пыли, если не видно земли? Но откуда взялась эта идея – обиходить, вылизать всю страну, как свой собственный приусадебный участок, и, что еще важнее, где черпаются силы и средства для ее последовательного осуществления? Боюсь, что нескоро еще разберусь я в этих вопросах.

СТРАНА ТРУДОГОЛИЯ

По утрам столица, как пылесос, вбирает в себя жителей окрестных маленьких городков на много миль вокруг. Вечерами выпускает. На дорогах в это время – час пик. Сколько людей – столько машин. Редко едут по двое. Если едет семья со взрослыми детьми -- кавалькада автомобилей. В один плотно набиваются только иммигранты, да и то лишь на первых порах. В небольшом населенном пункте новичку сразу заметны дневная непривычная тишина и безлюдье вокруг. С раннего утра и до позднего вечера Америка работает. Маленькие городки вымирают. На улицах, в магазинах -- никого. Взрослое население на работе, дети в школах, детских садах. Нижнего ограничения возраста трудоспособности не существует -- старики, у которых есть силы, могут работать хоть всю жизнь. Многие так и делают. Бабушки с внуками на прогулке – исключительная картина. Пожалуй, это только русские бабушки и некоторые афроамериканки. Мягко и незаметно жизнь здесь ставит довольно жесткие рамки. Сын уходит на работу в полшестого утра, сноха -- чуть позже. Приходят часто затемно. Хотя рабочий день длится восемь часов, приходится подрабатывать. Многие американцы работают на двух работах. На то есть причины: в Америке распространена система жизни в кредит. Дома, машины, землю -- все можно приобрести в рассрочку и выплачивать долг в течение двадцати - тридцати лет, образно говоря, всю жизнь. Но это не значит, что, купив, например, дом, американец должен всю жизнь провести в его стенах. Подкопив деньжат, дом можно продать и купить новый: дороже, лучше, больше. То же с машиной и со всем остальным. Система ссуд очень гибка и приспособлена к людским нуждам. Именно поэтому у человека все время есть стимул больше работать – зарабатывать деньги, сохранять уже приобретенное благосостояние и наживать новое. Наблюдая непосредственно за работой некоторых американцев(официанты, почтальоны, газонокосильщики, грузчики мебели, уборщики улиц и домов, рабочие по ремонту бытовой техники), легко определить общую особенность: работают очень быстро и очень качественно. Никогда не присядут и не «перекурят», не судачат друг с другом в рабочее время. Если можно идти или бежать, они бегут. Весь вид их во время работы показывает: они стремятся сделать ее быстро и умчаться куда-то еще. Что касается качества ... Бензозаправочная автомобильная станция. Асфальт, бетон, две клумбы с цветами, похожими на искусственные. Запах бензина отсутствует. Ни бумажки, ни тряпочки, чистота почти идеальная. Пока сын заправляет машину, сижу на переднем сиденье, сзади внуки. От нечего делать разглядываю водителя большегрузной цистерны, доставившей топливо в подземное хранилище бензозаправки. Метрах в двадцати пяти в забетонированной земле – отверстие для шланга. Водитель – полноватый мужчина лет пятидесяти – слил топливо в хранилище, вынимает шланг из-под земли. Обьемный ребристый шланг спружинил, и на поверхность бетона вытекла узкая струйка оставшегося бензина. Надо было видеть водителя! Птицей полетел он к кабине, схватил большую пеструю тряпку и бросился вытирать бензин с бетонной плиты. Глядя на его грузную фигуру на четвереньках, елозившую животом по земле, на то, как он протирает бетон досуха, я подумала: «Нет, пока вот так же в России не будет на карачках ползать мужик, убирая за собой, образно выражаясь, дерьмо, не будут русские жить лучше».

БОЛЕЗНЬ

Вскоре после моего приезда в большой семье новых родственников случилось несчастье. С подозрением на злокачественную опухоль врачи отправили на обследование двоюродную племянницу моей снохи – Санни. Санни -- красавица, изящная блондинка с точеными ножками, лет двадцати пяти, замужем, малышке-дочери полгода. Не скажу, что при известии о подтверждении диагноза только у меня одной от ужаса округлились глаза. Отец Санни – добряк и работяга Пат (имена, разумеется, изменены) горько плакал и сокрушался: Санни его любимица. Но реакция других членов семьи, в том числе и самой Санни, -- озабоченно-деловая. Интересовались практическими вопросами: где, кто, как, когда будет лечить. Узнав, что намечается химиотерапия и предвидя ее последствия, Санни без намека на комплексы и колебания подстриглась наголо, сняв свои красивые белокурые волосы и превратившись в симпатичного подростка в шапочке-бейсболке, которую уже не снимала. Эта бейсболка – вот и все, что напоминало мне о ее болезни. Конечно, на время амбулаторного лечения она оставила работу в обувном отделе супермаркета, но в остальном жизнь ее и ее семьи мало изменилась. По-прежнему они с мужем каждый уик-энд устраивали вечеринки с обильным угощением, так называемые барбекью, и сами ходили в гости. По-прежнему с сестрой и матерью вечерами она совершала набеги на супермаркеты. Так же, как и остальные члены семьи, пересекла полстраны на самолете с малюткой-дочкой на руках, когда пришло время очередного сбора всей семьи на фамильной старой ферме, положившей когда-то начало их клану в Америке. И там в течение трех дней ела, пила, смеялась, танцевала, обнималась с родственниками, пела в церкви, нянчила дочку и ссорилась с мужем. Все было как всегда. Вот это было для меня непостижимо. В середине восьмидесятых годов, еще в своей прежней жизни, я пережила нечто подобное и хорошо помню, как мучительно далось мне обследование в центре онкологии, как отстраненно, не скрываясь, смотрели на меня сотрудники по работе, уже начав меня хоронить, какую тоску навевали стены в больнице, выкрашенные в темно-зеленый цвет, и байковые вылинявшие халаты на больных, обреченно шаркающих в стоптанных казенных тапочках по пыльному больничному двору. В этой обстановке я действительно начала угасать, и лишь неподтвержденный диагноз вернул меня к жизни. Я не думаю, что эта американская девочка -- гигант духа. Скорее всего, она вела себя так, как принято здесь: болезнь не закрывает и не перечеркивает мир, даже такая страшная. Лечение идет как бы МЕЖДУ ПРОЧИМ. Курс химиотерапии закончился успешно. Через некоторое время Санни позвала нас на вечеринку, посвященную своему выздоровлению. До сих пор я нахожусь в озадаченности и боюсь сглазить неосторожным словом ее состояние. Поэтому скажу только, что, может быть, сыграло роль раннее обнаружение болезни. Американцы, в отличие от бывших советских людей, очень любят ходить к врачам и делают это часто.

КОНЦЕРТ

Моя сноха играет на кларнете и очень хорошо поет. Голос сильный и красивый, настоящий божий дар. Именно голос, мне кажется, гонит ее вечерами из дома на репетиции городского хора. В моем представлении самодеятельный хор -- это слабые пенсионерские голоса и невзыскательный репертуар. Поэтому я очень была удивлена, когда услышала от нее о том, что в рекламных целях довольно известный симфонический оркестр приезжает к нам именно чтобы дать сопровождение местному хору. Конечно, мы пойдем слушать. Конечно, в основном, ради нашей девочки. Первым приятным сюрпризом стала школа, в которой давали концерт. Осматривая огромный трехэтажный дворец со сложнейшей планировкой, множеством просторных фойе и залов, вместительными лифтами человек на двадцать, широкими маршами лестниц и изящными перилами вдоль галерей на верхних этажах, я подумала: ничего себе школа. Здание уходило куда-то вглубь и ввысь. Мне пояснили, что это школа для стершеклассников, таких школ здесь не так уж много, может быть, такая даже одна, но все же, все же ... Актовый зал был настоящим огромным концертным залом в стиле модерн. Безграничная сцена вмещала хор человек на сто (со специальными удобными сиденьями, на которых хористы сидели в паузах) и большой симфонический оркестр со всеми причиндалами и при этом не выглядела переполненной. Конечно, больше всего меня интересовала публика. Сказать, что она была самая разная, значит ничего не сказать. В доотказа заполненном зале не было ни одного человека, который внешне не представлял из себя яркую личность и не был похож ни на кого другого. Сухопарые подтянутые джентльмены, очень часто в костюмах и пиджаках в мелкую клетку, пожилые дамы в благородной седине, несколько крепких молодых мужчин в футболках и джинсах, семейные пары со взрослыми детьми и без, незрячая девушка с черной собакой-поводырем, смирно пролежавшей у ее ног больше двух часов, три-четыре пожилые леди в инвалидных колясках, колоритные афроамериканки в ярко-розовых и фиолетовых нарядах, мать с дочерью-подростком, закутанные в шали до пола, обе с распущенными волосами ниже пояса ... Здесь было на кого посмотреть! Возраст публики в основном за сорок, мужчины и женщины в равной пропорции, на беглый взгляд, всех рас и национальностей. Но публика была утонченная. В деликатных мягких манерах, тишайших разговорах в антракте и перед началом, любезных улыбках сквозила некая избранность. Да и то сказать, симфонический концерт в небольшом городке. Не зная хорошо языка, я понадеялась, что международный язык музыки будет понятен мне, и, как оказалось, понадеялась напрасно. Пригас свет, и на сцену под аплодисменты цепочкой потянулись хористы и музыканты. Последней вышла женщина-дирижер, сухая, неопределенного возраста, очень энергичная. Во время нескольких ее обращенных публике слов по рядам зашелестели программками. В первом отделении оркестр и профессиональные солисты представились публике. Солистов трое: сопрано – Прекрасная Дама, похожая на испанку, с белоснежным лицом, обрамленным смоляными волосами; тенор – молодой, высокий, стройный, в костюме-тройке, засунул руки в карманы и стал похож на комсомольского функционера 70-х; баритон -- во фраке, с фигурой профессионального борца, алые губы ярко выделяются на очень смуглом лице. Каждый исполнил песню Курта Вайля. После антракта опять попригас свет, дирижер взмахнула палочкой, и на меня обрушилась в концентрированном виде вся наша жизнь. Сначала тревожно и пронзительно речитатив хора обозначил время: да, наше рубежное измерение, переход из одного тысячелетия в другое, круглая дата рождения Христа, миллениум. Беспокойство и тревога нарастают. Незадолго до конца столетия народы бурлят, земные недра волнуются, небеса не в силах сдерживать напор и прорываются. Россия. Катастрофа. Рушится огромное государство, погребая под обломками налаженную жизнь отдельного человека на одной шестой части суши Земли. Волны катаклизма переливаются в Европу, Азию ... Вспыхивает дуга: Афганистан, Чечня, Албания, Югославия, затем Юго-Восточная Азия, Африка, Ближний Восток ... Ужас и тревога захлестывают зал. Хочется убежать и спрятаться. Мощный гул барабана разверзает землю. Тишина. Но подождите, запели скрипки, еще не все так плохо. Не все и не все погибли. Среди развалин сохранились постройки и люди. Люди живы, некоторые даже улыбаются. Вместе с налаженным бытом исчезло, провалилось много подлости, крови, грязи, глупости. Те, кто выжил, пробуют начать новую жизнь. Мужской хор утверждает спасение. Женская часть хора в истерике. Мужчины настаивают: все будет хорошо. Постепенно оптимистичная нота берет верх. Впереди, на стульях, ожили каменные изваяния профессиональных солистов. По очереди Баритон, Дама и Тенор исполняют свои партии. Появляется детский хор. Маленький островок разноцветных головенок. Трогательно лепечут свои вопросы миру. Им отвечает уже не Дама -- Мать. Успокаивающе, ласково, обнадеживаю. В заключительной части все слилось: тревога, паника, крики боли, мольбы о помощи, угрозы, твердость, сила, уверенность, умиротворение. Завершает все могучий аккорд -- хор и оркестр, дети и солисты исполняют победный гимн жизни. Жизнь победила. Зал молчит опустошенно три секунды и взрывается аплодисментами. Неведомая сила подбрасывает меня в единении со всеми этими людьми в неистовом восторге. Все стоя аплодируют. «Браво, браво», -- мужчины и женщины едины в своей оценке. Так же внезапно аплодисменты стихают. Не касаясь друг друга, чинно, спокойно огромный зал выплывает в фойе. Мы ищем нашу принцессу. Вот и она -- счастливая, с горящими щеками, в белой блузке и черной юбке, как и остальные хористки, только что вместе с коллегами сотворившая на сцене чудо. Вот тебе и самодеятельный хор. Оказалось, что вещь эта старинная, классическая (слова написаны чуть ли не в двенадцатом веке, композитор, правда, жил в двадцатом), совсем не про то, что я думала, и называется «CARMINA BURANA». А пели и вовсе на латыни.

АМЕРИКАНСКАЯ ЕДА

Как вы насчет жареных зеленых помидоров? Я, конечно, шучу, но, тем не менее, это тоже американское блюдо. Что может рассказать небогатая русская иммигрантка, недавно приехавшая в страну, об американской кухне? Тема эта настолько неисчерпаема, что и браться за нее было страшно, но потом решила: расскажу на уровне своем и своих родственников, которые миллионного наследства не имеют, живут своим трудом, накопления делают только ближе к пенсионному возрасту, то есть, так называемого среднего класса, а он в Америке самый многочисленный. Наверное, правильным будет считать, что американская кухня вобрала в себя вкусы и запахи еды со всего мира. Знаменитый плавильный американский котел, по всей видимости, в последнее время стал давать сбои, потому что переплавляется далеко не все. Очень частоотчетливо прослеживаются национальные особенности разных народов, населяющих эту землю, в том числе и кулинарные. Американцы очень любят ходить в рестораны. По ценам, если кто помнит, и соотносительно к зарплате, это немногим дороже наших бывших столовок, то есть, вполне доступно. Но качеству еды и обслуживанию - никаких скидок! Блюда великолепные, порции огромные, официанты -- сама любезность. Это касается абсолютно всех национальных ресторанов -- корейских, японских, итальянских, китайских, мексиканских, французских и многих прочих. Запомнилась итальянская «паста» -- так называются обыкновенные макароны, плавающие в густом, светло-желтом жирном соусе, перемешанные с кусочками сочного цыпленка. Мои дети очень любят японские «суши» -- рулетиком свернутую, особым образом приготовленную сырую рыбу с рисом. Острейшие мексиканские тонкие лепешки с разнообразной начинкой «тако- белл». Китайские закуски -- самые необычные сочетания пресного, сладкого, острого, соленого. Перечислить все невозможно, и всегда эта разнообразнейшая и вкусная еда готова прибыть на ваш стол в любое время дня и ночи. Удивительно ли, что американские женщины часто предпочитают получить ее уже готовой, вместо того, чтобы часами стоять у плиты. Впрочем, любительниц самой приготовить обед тоже хватает. Именно для них существует специальный телевизионный канал, чуть ли не круглосуточно предоставляющий возможность простым домохозяйкам поделиться со всей страной рецептом своего коронного блюда. По первому впечатлению, блюда эти достаточно сложны в приготовлении и отличаются большим количеством ингредиентов, причем широко используются пряности и приправы. В овощных же отделах здешних супермаркетов рядом с привычными нам морковкой и капустой запросто лежат спаржа, артишоки, авокадо, еще какие-то диковинные овощи, которым мы с сыном и перевода названий не нашли и которые, судя по доступной цене, не являются большой редкостью на американском столе. По субботам сноха, поддерживая традицию семейного обеда, готовит только сама. Всякий раз что-то новое, очень вкусное. Поражает меня то, что все это обьеденье можно просто купить в магазине в большой коробке и приготовить за полчаса. Искусство приготовления быстрой и вкуснейшей еды доведено здесь до совершенства. Не надо загодя за сутки ставить тесто, потом вымешивать его несколько раз за ночь, наутро возиться с начинкой от нулевой отметки. Слов нет, русские пироги хороши, но ведь и времени и сил отнимают пропасть. Хозяйка начинает думать о приходе гостей за несколько дней заранее. «Мама, не волнуйтесь, -- с улыбкой говорит сноха, -- я не знаю, придут ли гости, но если придут, я что-нибудь сделаю». И делает это «что-нибудь» максимум за час, и от ее обеда у всех целый день прекрасное настроение. Вот уж поистине, два мира -- две ментальности женщины. Но моя главная любовь -- пусть простят мне простецкий вкус! -- «Макдональдс». Много штатов пересекли мы на машине, колеся от одного родственника к другому, но всегда и везде, где живут люди, открывалась глазам возвышающаяся над городом, поселком или просто автозаправкой заветная «Золотая арка» -- желто-красная эмблема «Макдональдса». Что и говорить, гениальная придумка. Только здесь, в Америке, я узнала, что макдональдовский гамбургер, например, в штате Мичиган, точно таков же качеством, как в Париже, Токио, Лондоне, Москве и т. д., словом, в любой точке мира. Едва ли не больше самого бутерброда и сопутствующей снеди полюбился мне макдональдовский интерьер. Идеальная чистота в стеклянном кубе «Макдональдса» может войти в пословицу, впрочем, в Америке везде чисто. Аккуратные столики, стулья, в том числе специальные для совсем маленьких детей, только научившихся сидеть, широкие проходы для колясок детских и инвалидных, тихая мелодичная музыка. Демократизм публики и персонала, обусловленный демократизмом самой еды, ибо трудно вообразить здесь чопорных леди и джентльменов, разевающих рот в максимальную ширину, чтобы впиться в сочащийся ароматным соком бигмак. Словом, если все глобальные идеи таковы, как «Макдональдс», -- да здравствует глобализм! Кроме густой сети «Макдональдсов», окутавшей Америку, есть сеточки поменьше: «Бургер кинг», в котором нежнейший шоколадно-сливочный торт ставит в конце трапезы большую сладкую точку; «Кентуккский жареный цыпленок» -- тающее во рту обжаренное в тесте мясо почти абсолютно лишено косточек; «Данкин донатс» -- воздушные булочки, обсыпанные сахарной пудрой, обильно начинены шоколадным, малиновым, ванильным кремом ... Все вышесказанное справедливо по отношению только к провинциальной Америке. В столице и в больших городах, Нью-Йорке, например, возможность кулинарных изысков увеличивается в миллион раз. Но ведь Нью-Йорк – это самостоятельное космическое тело, не так ли!

ПРАЗДНИКИ

В стеклянную дверь постучали, и я пошла открывать. В темноте за порогом стояла Смерть с косой, скалила беззубый рот и размахивала пустым мешком. Я наклонилась к большому коробу с конфетами, стоящему здесь же, и, взяв полную горсть, сыпанула ей в мешок. «Спасибо», -- подхихикнула Смерть девичьим голоском и убежала в темноту. Но уже с другой стороны потянулся целый караван гостей: двух- и трехлетние динозавры и медвежата, пятилетние рыцари и русалочки, десятилетний супермен и лет на пять его старше Дракула. Все они принимали от меня горсти конфет, благодарили и исчезали в темноте. «Хэппи Хэллоуин! Счастливого праздника Хэллоуин!», -- едва успевала говорить я каждому, и, помимо моей воли, на смену усталости и разбитости в конце дня приходило давно забытое чувство озорного веселья, соучастия в празднике. Хэллоуин – по поверью, вечер накануне Дня всех святых, -- время всевластия нечистой силы, которая в конце октября атакует жилища людей. Нечистую силу надо встречно напугать, чтобы она и не подошла к дому. Для этих благородных целей избран самый симпатичный и добродушный осенний овощ -- тыква. В пустой тыкве прорезают глаза, нос, рот и вставляют в нее горящую лампочку. Поставленная на окно страшная голова тыквы единственно и способна отпугнуть нечисть. Когда же спускаются сумерки, ряженные ведьмами, упырями, русалками, вурдалаками дети и взрослые ходят толпами по домам и собирают конфетную дань. Говорят, дом, не встречающий сластями в этот вечер, могут забросать яйцами. Не знаю, мы не пробовали. Американцы любят и умеют устраивать праздники. Иногда с изрядной долей юмора. Например, один из раннеосенних дней называется День труда и является дополнительным выходным. Такие выходные крайне необходимы в здешнем напряженном ритме жизни, дают передышку от работы и воспринимаются действительно как подарок судьбы. На память приходят День Колумба, День Ветерана (имеются в виду ветераны войн) и, конечно, главные праздники -- День Благодарения и Рождество. В День Благодарения благодарность свою американцы приносят Богу. За то, что сохранил первых пилигримов на берегах Нового Света, не дал им пропасть, позволил основать и построить новую, пожалуй, цивилизацию. А маленькую толику благодарности они с удовольствием отдают местным толстым индейкам, чье вкусное и сочное мясо поддержало переселенцев физически в те легендарные времена. Благородная способность помнить добро и благодарить присуща далеко не всякому человеку. Тем большего уважения достойна страна, посвятившая этому свойству человеческой натуры день государственного праздника. В этот день, как и в большинстве других праздничных, американцы просто сидят дома или едут к родственникам. В газетах пишут, что пол-Америки едет в гости, а другая половина их встречает. Потом они все вместе, как говорит моя сноха, «обжираются». Обязательные блюда в это время на столе: индюшатина жареная или запеченная, тыквенный торт, блюда с кукурузой, сладкий картофель. То есть, посредством желудка каждый может ощутить себя чуть-чуть пилигримом. Но король праздников, разумеется, Рождество Христово. Как ни рано спускаются сумерки в декабре, а мы с внуками ждем их с нетерпением. Вечерами все вместе отправляемся на автомашине в сказку. Обычно улицы в маленьких городках не освещены, лишь редкие фонари возле домов не позволяют погрузиться в кромешную тьму да фары многочисленных автомашин прожекторами разрезают черноту ночи. Все меняется в преддверии Рождества. У каждого или почти каждого дома светло как днем -- это горит иллюминированное представление на рождественскую тему. На лужайке этого углового дома построен макет яслей, где родился Христос, в них лежит кукла-младенец, рядом -- Матерь Божия в окружении домашних животных. Здесь же -- фигурки волхвов. У соседнего дома иллюминация попроще: сверкают, искрятся два деревца, унизанные разноцветными лампочками, перед домом -- светящийся макет оленя. Гирлянды мелких цветных лампочек опутывают деревья, кусты, елочки возле домов, очерчивают силуэты Санта Клаусов, действующих лиц рождественской легенды. Рождественское оформление зависит от благосостояния и фантазии хозяина дома. Где-то довольствуются хвойным венком, увитым лентами, на входной двери, где-то зажигают ежевечерне декоративные свечи на окнах, а есть усадьбы, где явно потрудился дизайнер. С городских улиц сворачиваем в парк светящихся скульптур. Вот где раскрывают рты не только дети, но и их родители. На извивающейся серпантином дороге -- бесконечная череда автомобилей, из которых выглядывают любопытные детские мордашки. Развлечься, не выходя из авто, -- чисто американский аттракцион. Вдоль дороги -- бесчисленные герои зимней рождественской сказки, выполненные из разноцветных огней. Ни одной статичной фигуры, каждая играет свой сюжет. Все это разноцветное великолепие сверкает, мигает, стреляет, движется, переливается до позднего вечера. До позднего вечера же длится предпраздничная торговля в местных магазинах и супермаркетах. На Рождество подарки в семье каждый дарит каждому. Я не сильна в математике, но подарков получается уйма. Большинство магазинов в эти дни выполняет годовую норму продажи. Рождество американцы любят встречать в кругу нескольких поколений родственников. Очень уважаем патриарх рода. Иногда их бывает два -- по двум родственным линиям. В их честь нередко называют первенцев каждого следующего поколения. На праздничных мероприятиях не бывает организатора, того, кого принято считать тамадой. Из-за этого в начале обеда или вечера присутствует элемент стихийности. Никто никого не развлекает, каждый сам по себе и даже несколько отчужден. Но постепенно огромный самонастраивающийся механизм семьи срабатывает, и к концу вечера атмосфера достигает подлинной сердечности. Алкоголь здесь ни при чем. Американцы пьют очень и очень умеренно: ну, бокал вина, ну, два. Ну, два стакана пива, ну, самое большее -- три за вечер. Все за рулем, все на самоконтроле. Однако если супружеская пара едет из гостей, то за руль, как правило, садится жена, а разрумянившийся супруг -- рядом. В Рождество американцы теплеют, мягчают, даже законченные рационалисты меняются к лучшему. Рождественский обед плавно переходит в рождественский ужин. Расходятся рано -- часов в восемь. Завтра опять рабочий день.

СЕМЬЯ

С годами и так кажется, что уже другую жизнь проживаешь, нежели в молодости, а я еще через океан перелетела. Поменялось все. Абсолутли, как говорят американцы. Перед отьездом приятельница сказала мне, делая ударение на каждом слове: «Ты не к сыну едешь, ты едешь к снохе. Она хозяйка в доме, с ней будешь жить». Так и получилось. Сноха -- хорошая девочка, и хотя дочка другой женщины и другой страны, вызвала мою симпатию уже тем, что готова любить свою свекровь только за то, что она мать ее мужа. Многочисленная новая родня -- пока чужая. И поговорила бы, да языка не знаю. Мигаем приветливо друг другу, и только. Внуки -- отдельная песня. В моем представлении внуки были: с мягким комочком лежать на диване, вкушая негу теплых обьятий. В реальности все по-другому. «Баба, выйди в другую комнату!» -- командует старший трехлетка, потрясая дубинкой для игры в гольф, и сам идет следом, стараясь наступить мне на задники шлепанцев. Младший -- с двух дней от роду тоже торопится жить: когда его лишают общества, использует мощное сверхзвуковое оружие, убивая своей сиреной все живое вокруг в радиусе десяти метров. Моя сноха -- не типичная американская женщина. Как правило, американки очень прагматичны и суховаты. Она же -- романтик, да еще и мужественный человек: согласилась жить со свекровью. С русской свекровью. Мне кажется, она сделала это по неведенью, а потом было поздно. Сноха признавалась, что была немало напугана, когда во вторую нашу встречу увидала, как я, по неистребимой русской привычке быть полезным всем и везде, буквально по приезде с самолета бросилась драить у них в доме ванну. Бедная девочка, она убежала к себе в спальню и тихо плакала там. Теперь и я понимаю, что это действительно было страшно. Согласно русской пословице, «кто с детьми возится, Богу не молится». Некогда. Водоворот из ночных бдений, памперсов, смесей для кормления, воплей, смеха, болезней и соплей затягивает. Мои деятельные дети в стремлении сделать меня счастливой настаивают также, чтобы я посещала бесплатные курсы английского языка для иммигрантов и изучала вождение автомобиля, ибо в Америке безногий инвалид в автомашине с ручным управлением полноценнее здорового человека без машины. Из-за всех этих перипетий я очень люблю спать. Во сне ко мне приходит Настоящая Любовь. Проснувшись, я не помню Его внешности, только чувство теплой дружбы переполняет меня. Отрывочные воспоминания задушевных бесед, мягкого юмора, совместных путешествий куда-то сохраняются еще долго. Они врачуют мою уставшую душу. Как бы мне хотелось, чтобы эти сны были посланы свыше.

Январь 2001

2. ПЛАВИЛЬНЫЙ КОТЕЛ АМЕРИКИ Рассказ

-- Джозеф, откуда приехали вы? – вопрос был задан на английском, и задала его преподавательница наших классов – молоденькая мисс Кэрол, склонив набок свою каштановую головку. Иосиф сначала посмотрел на меня, тяжело отодвинул стул и поднялся. Иосифу шестьдесят три, выглядит он на пятьдесят, но английский язык ему, как и всем нам, пенсионерам-иммигрантам, дается с трудом. Веселая иммигрантская молодежь, немного поучившись с нами, быстро перепархивает в следующие классы, а стабильная группа пенсионеров, не спеша, --а куда спешить? -- штурмует неприступную крепость чужого языка. Из бывшего Союза нас всего двое – Иосиф и я, поэтому мы чувствуем себя родственниками – очень дальними родственниками ,-- держимся вместе и часто садимся за один стол. Иосиф добр, мягок и очень симпатичен мне. В перерывах между занятиями иногда приходит его жена Лия из класса на год старше и мы общаемся втроем. Несмотря на данное самой себе слово избегать контактов с бывшими соотечественниками, мне нравится разговаривать с этой парой -- легко и необязательно. Иногда забегают подруги Лии, разновозрастные иммигрантки из России и, слушая их щебет, я уже не вполне понимаю, где нахожусь. --Я приехал с Украины,-- неуверенно ответил Иосиф тоже по-английски. --О"кей,-- обрадовалась Кэрол и продолжила: --Джозеф – бывший украинец. --Нет,-- негромко и твердо произнес Иосиф.—Я еврей. И для большей убедительности повторил:"Джу". Кэрол улыбнулась, встала из-за своей учительской кафедры и подошла к нам. --Нет, Джозеф. Еврей –это вероисповедание. Еврей, христианин, мусульманин, буддист --это вероисповедание. В Америке живут американцы, в Корее живут корейцы,-- при этих словах многочисленная корейская диаспора нашего класса встрепенулась и пришла в движение.—А в Украине живут украинцы. О"кей? К концу этой маленькой речи Иосиф выяснил в словаре слово "вероисповедание", но сдаваться не собирался. Однако нужных слов для ведения диспута у него не нашлось и он опять вопросительно повернулся ко мне. Не спорьте с ней, --шепнула я.—У них так принято считать. --О"кей,-- сказал покладистый Иосиф и сел, отпущенный движением руки Кэрол, на стул. Класс занялся другим делом, но я видела, что Иосиф неспокоен. Он явно оставался при своем мнении и несколько недоумевал. Наверное, на его месте я чувствовала бы себя так же. Но и помочь ему ничем не могла: вопрос был достаточно сложный и запутанный. На этническую терминологию накладывались языковые несовпадения, и влезать во все это не хотелось. Между тем и Иосифу, и мне предстояло привыкать к новой реальности: разделять и классифицировать людей вообще не в привычках американцев. Сблизила меня с Иосифом и Лией единственная в Америке русскоязычная ежедневная газета "Новый русский мир",которую выписала для меня моя американская сноха. Огромные кипы уже прочитанных газет, которые я раньше выбрасывала в мусор, а теперь приносила в класс для Иосифа, вызывали у него с Лией такую неподдельную радость, что мне всякий раз было чуть даже неловко слыть благотворителем так дешево. Знакомя с новостями со всего мира и американскими, газета была еще и своеобразным дайджестом русской прессы, перепечатывая самые значимые с ее точки зрения статьи из российских газет. Для меня это было очень удобно. Получалось, что, выписав одну газету, мы не теряли связи со всеми, к которым привыкли, живя в России. Имела газета и существенный недостаток : черная типографская краска мгновенно переходила с ее страниц на руки, лицо, одежду и даже на белые поверхности нашего дома – двери, стенные шкафы и полки. Уж где, право, в Америке они раздобыли такую краску, Бог весть! Когда моих американских впечатлений набралось выше головы и они поперли из меня бессонными ночами, я решила написать рассказ о прекрасной стране эмиграции и послать его именно в "Новый русский мир". Не без тайной надежды заработать себе деньжат на карманные расходы и особенно на несравненный "Макдональдс". У меня даже шутка-прибаутка сложилась: "Разбогатею и буду ходить в "Макдональдс" каждый день ". Рассказ получился довольно длинный, я разбила его на главки и написала заголовок "Записки русской иммигрантки ". Коронной в рассказе была, на мой взгляд, фраза о знаменитом американском плавильном котле, который, по всей видимости, стал давать сбои и вследствие этого в Америке переплавляются далеко не все национальные особенности народов, населяющих эту страну. Крылатая фраза о плавильном котле попала в мой лексический оборот давно, когда я была еще старшеклассницей, когда об Америке в Советском Союзе говорили много и охотно, как о недостижимой светлой мечте. Тот период сейчас называют оттепелью. "Догоним и перегоним Америку!" и "Мы будем жить при коммунизме!" --это ведь лозунги одного времени, одного политического деятеля. Как знать, может быть, в его большой шарообразной голове они и лежали рядом, поневоле ассоциируя далекую процветающую страну со всеобщим народным счастьем. Фраза нравилась мне еще и потому, что, читая "Новый русский мир" около двух лет, я никогда ее не встречала и, употребив в своем рассказе, рассчитывала блеснуть эрудицией. Конверт с рукописью запечатали, сноха написала адрес, наклеила марку и по дороге на работу бросила его в почтовый ящик. А я стала ждать. В свободное от домашних хлопот время и лежа перед сном, я представляла, как рукопись попадает к главному редактору, как он ее читает и хвалит своим сотрудникам и они все вместе радуются, что у них появился новый автор, хоть и пожилая женщина, но со своим интересным взглядом на суть вещей. Или наоборот, рукопись не нравится, и они опять все вместе советуются, как мне ответить, чтобы не обидеть неосторожным словом. Без преувеличения, каждый свежий номер "Нового русского мира" я разворачивала теперь с трепетом и, прежде чем прочесть, перелистывала:"Не напечатали ли?". В середине января, а, может, это было уже начало февраля, я пролистывала газету и в рубрике "Веселый конец недели" взгляд мой уперся во что-то знакомо-неузнаваемое: "Записки канадского эмигранта " (!) Анонимный рассказ. Так же, как у меня, разбит на главки, каждая со своим названием. Так же, как у меня, ключевые слова выделены большими прописными буквами. Так же, как у меня, обыграна идея любви к стране эмиграции. И тяжелейшим диссонансом множество раз, в каждой главке, повторено слово "говно". Рассказ был юмористический, но мне было не смешно. Я сидела, тупо уставясь в газету, и ничего не понимала. Можно было украсть заголовок и сказать, что это случайное совпадение. Можно было заимствовать структуру рассказа. Никому не принадлежит и идея любви ко вновь приобретенной родине. Можно было написать ключевые слова прописными буквами -- это совсем не мое изобретение. Но когда эти признаки, ВСЕ ВМЕСТЕ, В СОВОКУПНОСТИ, появляются в газете, в которую две недели назад я отослала свою рукопись, здесь не может быть сомнений -- налицо были плагиат и издевательство. Но плагиата и издевательства в Америке не может быть по определению ! Это не та страна ! Что происходит ?! Рушилась моя американская мечта. Здесь, в стране всеобщей свободы и справедливости, на меня смотрело со страницы газеты круглым оком, и подмигивало, и ерничало наглое, беспардонное воровство ! Это была почти катастрофа. И я заплакала, обиженная и потрясенная, словно шестнадцатилетняя девочка, а не закаленная жизнью тетка на шестом десятке. Вечером, за ужином, глядя на меня, как на больную, сноха сказала: --Мама, а ведь мы можем подать на газету в суд и выиграть гораздо больше денег, чем если бы они вас напечатали. --Так уж и в суд ! – испугалась я. --Когда наша мама сможет без колебаний обращаться в суд,-- засмеялась сноха,-- она станет настоящей, полноценной американкой. Наша умница-разумница была права, как всегда. Когда дело касается прав человека или финансов, никто не может равняться с американцами. С этого дня моя жизнь приобрела новую краску –я вступила с газетой, и она этого пока не подозревала, в занимательную игру под названием "Угадай, что украдено ". Сами по себе газетные статьи меня ничуть теперь не интересовали. Методично и упорно я прочитывала все страницы подряд, разыскивая под пластами словесного чернозема мою похищенную и расчлененную рукопись. Долго ждать не пришлось. Шестого марта, открыв криминальную страницу, я прочитала :"...в ... общине нашего города, который недаром зовут "плавильным котлом" рас, религий и нравов..." Криминальную страницу вел пожилой мужик, наполовину седой, Законник, как я его называла про себя. Коронное выражение про плавильный котел сверкало и переливалось жемчужными краями, как перл. И Законник не устоял. Газета дала мне четыре дня на передышку и ударила снова. В конце первой тетрадки уик-эндовского номера я увидела :"Плавильным тиглем наций называют Америку". Другой не просто перетащил перл к себе, но и изящно модифицировал его. Этот другой был их киношник, их, так сказать, Культуролог. Олицетворение культуры. Следующий, Великий Журналист, отметился на 9 странице девятнадцатого марта. Он прямо признался:"... вы обратили внимание, что в последние годы из употребления почти вышло такое определение, как "плавильный котел". Захотелось с ним поспорить: напротив, после получения моей рукописи ведущими журналистами "Нового русского мира" оно фантастически активизировалось! Было похоже, что корифеи газеты выстроились в очередь за моей рукописью и установили график выхода в свет "плавильного котла". Измученная фраза уже дрожала и искрилась, а вошедшие в раж дюжие мужики из редакции никак не могли завершить свое групповое безобразие. Господи, спаси Америку ! За ужином в семье тема плагиата стала повседневной. -- Мы можем написать им очень строгое письмо и отказаться от подписки,-- предлагала свои варианты сноха. -- Ты должна гордиться, что они используют твою рукопись,--утешал сын.—Хотя и без твоего разрешения. Плохое не возьмут. Было заметно, что эта история порядком начинает им надоедать. В субботу утром дети отвезли меня в местную библиотеку, в которой многолетние пыльные залежи НРМира легко поместились в чреве маленького чистенького компьютера. Когда я, пошатываясь от усталости, вышла оттуда вечером в темноту, между фонарями желтела в небе такого же цвета и размера полная луна. День был безвозвратно потерян. Но зато теперь я точно знала, что ни Законник, ни Культуролог, ни Великий Журналист не употребляли этой фразы НИКОГДА РАНЕЕ. И я поняла все про эту газету окончательно. Она была никакой не новый русский мир и уж тем более не американский. Это была старая советская шарага с ее глупостью, недальновидностью, жадностью и хамством. Ее черная типографская краска пачкала мне душу точно так же, как и руки. Через несколько дней сын, вернувшись с работы, нашел меня с красными глазами и скачущим давлением. --Опять? -- спросил он. Я только молча кивнула. Он подошел, положил свои большие красивые руки мне на плечи и сказал тихо и жестко: --Хватит! Хва-тит! С завтрашнего дня ты берешь газету в почтовом ящике и сразу бросаешь сюда,-- он постучал о край большой урны для мусора, обтянутой белым пластиковым мешком с желтыми тесемками.-- Поняла? Мне нужна здесь моя веселая и жизнерадостная мать. Твоим внукам нужна здоровая и любящая бабушка. Через неделю у нас заканчивается подписка, и возобновлять ее мы больше не будем. Поняла? Я прижалась к широкой родной груди, вдыхая запах взрослого мужчины, моего сына, и внезапно успокоилась. Наверное, со стороны это выглядит глупо и мелко. Зачем нам тогда Америка? Воровать и собачиться можно было и у себя дома. Мы выбросим эту соринку из моего глаза, и опять восстановится счастье. Уже успокоившись, но стремясь продлить минуту сыновнего объятия, я спросила:" А где я буду самовыражаться?" -- Выражайся по-английски,--засмеялся сын. –Мы тебе поможем. И язык быстрее выучишь. Все же я оказалась права: плавильный котел Америки переплавляет далеко не все. Далеко не все плохое. И не все хорошее. А суд? Что ж, пожалуй. Если найдется адвокат, я отдам ему хорошую часть причитающегося мне возмещения за моральный ущерб. Простите меня, Иосиф и Лия, о вас я совсем не подумала.

Март, 2001г.

3. Мыс Канаверал (Рассказ)

Нелегкая понесла нас во Флориду в самом начале июля. Правда, в это время года и под Вашингтоном стоит страшная жара, так что терять нам особо было нечего. Нам – это мне, русской бабке, и моим двоим внукам-американцам. Вызвалась отвезти нас туда в автомобиле и приютить у себя мать моей снохи-американки, то есть моя сватья, а внукам – родная бабушка, как и я.

Семьи, у которых есть малые дети, часто и переходят на язык маленьких детей. Так, своего сына я давно уже зову папой, он меня –бабой, мою сноху мы все зовем мамой, а ее мать – большая, главная мама—Грэндма. Уф!

Для американцев дети в путешествии – не помеха. С самого рождения у каждой малютки есть свое автомобильное кресло-карсит. У новорожденных – в форме колыбельки. По мере взросления карсит три-четыре раза обновляется. Рассказываю это для своих бывших соотечественников в бывшем же Союзе, ибо не все они знают, что упаси Бог в Америке повезти младенца в автомашине на руках. Строжайше запрещено. За создание условий, опасных для жизни ребенка, можно и в тюрьму угодить.

Путешествовать в машине с кондиционером – все равно, что сидеть дома на мягком диване и смотреть ТВ. Только в путешествии картинки сменяет сама жизнь. Однако, это для взрослых. Малышам, закованным в сиденье, как в тюрьму, приходится несладко. Слабые из них покричат-покричат, и, сломавшись, засыпают. Не то мои внуки. В них намешано столько взрывоопасных генов, что бунт их страшен: корни питерских революционеров переплелись с корнями алтайских кулаков, да где-то там и мордва ночевала, да плюс ирландская кровь первых поселенцев Америки, да плюс польские ветви...

Короче, к концу первого дня пути обе бабки были основательно измочалены. В отчаяньи Грэндма схватила сотовый телефон и спросила у кого-то из небесной канцелярии, где бы тут найти переночевать побыстрее, и чтобы поприличнее с малыми детьми. Ответ был дан незамедлительно после двух-трех наводящих вопросов, и в который раз я подивилась совершенству взаимодействия местной техники и жизни.

Мотель – это гостиница для автомобилистов, а не только гнездо разврата, как себе раньше представляли советские люди из переводной литературы и кинофильмов. Очень удобно – у входа в твой номер тебя ждет твоя машина. По уровню удобств и комфорта – самая низкая ступень в американском гостиничном бизнесе. В молодости я часто моталась по командировкам: работа была такая. Вот плохая советская гостиница по уровню комфорта и есть самый плохой американский мотель. Плохой – он и в Америке плохой. В этот раз у нас был не самый худший : чистый и даже кондиционер не гудел.

Мои сваты — ровесники мне — подготовились к наступлению старости во всеоружии: из двух больших комфортных домов, бывших в их владении, оставили себе один во Флориде, второй продали, обзавелись новенькими автомобилями, раздарив старые, довольно потрепанные и неказистые, младшим детям. Дом их на Атлантическом побережье – дворец не дворец, но не всякий "новый русский" такой имеет. Городок, в котором они обосновались, похож на рекламный плакат из жизни пальмового рая. Сватья же моя – бывшая учительница, сват – предпенсионный железнодорожный служащий. Здешние соседи их – того же американского легендарного среднего класса.

В один из дней, когда, как это часто бывает, пляжные развлечения наскучили, мой сват вызвался отвезти меня со старшим внуком на мыс Канаверал, расположенный во Флориде же, неподалеку. Неподалеку – это по-нашему километров двести-двести пятьдесят, что для американца не расстояние. На этом мысе, как известно, находится космический центр НАСА, откуда обычно стартуют в космос американские астронавты.

-- И это возможно? — спросила я, которой сама мысль об этом никогда бы не пришла в голову. — И это не секретно?

-- О, нет, -- сказал мой американский родственник. — Это совершенно не секретно.

"Америка – необычная страна", -- подумала я уже в который раз.

Отец моей снохи – ветеран Вьетнамской войны, морской пехотинец в прошлом. Страстный республиканец. Самозабвенный патриот. Лучшим его развлечением является подвести вас к чему-то выдающемуся, необыкновенному, выражающему мощь его страны, -- и, стоя рядом, глядя со стороны на произведенный эффект, гордо посмеиваться, будто и сам к этому руку приложил.

Помимо работы, основным увлечением Тима (так зовут моего свата) является политика, и особенно та ее часть, которая касается отношений Штатов с бывшим Советским Союзом и нынешней Россией. В этом смысле новые родственники для него – настоящий подарок судьбы.

Рано утром Тим посадил меня со старшим внуком в свой новенький, три месяца как купленный, "Крайслер" и мы полетели навстречу неизведанному. Несмотря на мой убогий английский, в салоне автомобиля велась светская беседа. Тема ее строго соответствовала случаю.

-- Послушайте, Тим, -- спрашивала я, -- вы ведь помните то время? Для вас действительно запуск первого советского спутника был неожиданностью?

-- О, да, --отвечал Тим. —Большой неожиданностью и большим испугом. Мы боялись, что ракеты посыпятся на нас прямо из космоса. Мы так сильно испугались тогда, что до сих пор Америка переживает настоящий космический бум.

-- Студенткой я видела запуск ракеты, -- продолжала я раскрывать свои познания в космической технике.

-- Ты была на Байконуре? —с уважением посмотрел на меня Тим.

-- Ну, не на Байконуре, а в его окрестностях, -- мне не хотелось его сильно разочаровывать. Несколько человек с нашего курса ездили тогда со стройотрядом в соседний с космодромом район. И я действительно видела уходящую в темное южное небо ракету с ослепительным треугольным хвостом.

-- Космодромы обычно строят на юге, ближе к экватору, -- начала я новый виток нашей космической беседы. —Вот и Байконур, и ваш Канаверал.

-- О, да, -- с готовностью подхватил Тим. —Чем ближе к экватору, тем легче вывести ракету на расчетную орбиту.

-- Зато теперь у России остался только северный Плесецк. Как они будут выходить из положения? — притворно озаботилась я.

-- У Штатов тоже, наверное, есть космодром, расположенный севернее, -- почти раскрыл государственную тайну мой сват.

Ему положительно нравился наш совместный русско-американский экипаж. Автомобиль стремительно летел на юг по превосходному шоссе. Где-то в конце его, как повествовали дорожные указатели, расположился курортный Майями.

Между тем идиллии приходил конец. Наступал поворотный, в прямом смысле слова, момент нашего путешествия. Где-то близко под дорожной развязкой должен был быть поворот к космическому центру.

Поворот оказался на месте и был закрыт по причине ремонта дорожного полотна. Черный асфальт, положенный, видимо, недавно, еще не был расцвечен разметкой.Тим вышел из машины, дошел до полосатого шлагбаума, перегораживающего путь, зачем-то подержался за него и вернулся назад.

-- Будем искать другой поворот, -- со смущенной улыбкой доложил он.

-- Конечно, конечно, -- закивала я.

"Крайслер" снова полетел, иногда для разнообразия касаясь колесами земли. Судя по указателям, расстояние до Майями сокращалось.

Следующий поворот был закрыт по причине лесного пожара, недавно прошедшего здесь и оставившего по обе стороны дороги обугленные колья деревьев размером с телеграфные столбы.

Настроение у Тима резко ухудшилось. Стечение обстоятельств ли, непонятная ли сила явно вознамерились помешать осуществлению его стройного, тщательно выношенного плана показа русской родственнице космической мощи своей страны. Атмосфера в салоне автомобиля сгустилась.

В поисках следующего поворота ехали долго. Иногда мне казалось, что машина стоит на месте и мелко-мелко трясется, а вокруг с бешеной скоростью вращаются однообразные картинки, как при съемке кинофильма.

Если бы за рулем сидел мой сын или еще кто-нибудь из наших, русских, уже на втором закрытом повороте мы бы переглянулись, беззлобно выругались с досады и сказали бы: "Ну и хрен с ним, с мысом! В другой раз приедем." Развернулись бы и порулили в ближайшую закусочную.

Не то было сейчас. Тим замкнулся, прервал светскую беседу, весь ушел в себя и стал как бы частью рулевого управления. Не глядя по сторонам, он устремился вперед, опережая даже свою превосходную машину. Мы опять полетели. Рекламные щиты вдоль дороги провожали нас непрочитанными надписями.

-- Давай уж сразу в Майами, -- неудачно пошутила я после очередного дорожного указателя, сообщившего нам, что курортная столица сильно приблизилась. Кривая гримаса, изображающая улыбку, показала мне, что шутка услышана. Бывший морпех сцепил зубы, пригнулся, как перед атакой, и я поняла, что через Майями ли, через пустыню ли Сахару, Берингов ли пролив или вообще через Бранденбургские ворота, но на мыс Канаверал я сегодня непременно попаду, и обязательно в космический центр имени Джона Кеннеди. И еще я поняла, чья наследственность возобладала у нашего младшего внука, которого за настырность характера в семье прозвали Бульдозером.

И я затихла. Самое итересное, что замолчал и наш внук, ранее меня уловивший предгрозовые флюиды и переставший канючить свою вечную присказку о том, что нам-де давно пора уже в "Макдональдс".

Третий поворот нашелся-таки! Мы благополучно повернули. Когда препятствие было преодолено, Тим вмиг переменился. В салон автомобиля заглянуло солнце, довольная улыбка вошла в его взгляд, и он опять стал застенчивым дедом, которому внук, чутко улавливающий конъюнктуру момента, опять стал предъявлять претензии.

Уж не знаю, вдоль или поперек, как в той басне, широчайшей Банановой реки и еще такой же, проехали мы по прямой и узкой, как стрела, трассе и оказались в ... туристическом центре.

Да-да, святая святых американской науки и техники оказалась публичным местом в самом прямом смысле слова! В автобусной экскурсии фирменного туристического центра НАСА мы увидели все или почти все: широкий и высокий, как небоскреб, ангар, за закрытыми дверями которого рождаются "Шаттлы"; платформа, на которую их водружают, и другая – для транспортировки на стартовую площадку. Показали нам издалека конструкции, поддерживающие ракеты при старте, трибуны для прессы и ТВ, заполненные в момент пуска, а сейчас пустые. Проезжали мы мимо многочисленных зданий научных и технических служб, зашли в "Сад ракет" (по аналогии с "Садом камней"), участвовали в спектакле "Запуск ракеты", проходящем в почти настоящем центре управления полетами, где на креслах возле компьютеров и мониторов с изображением стартующего корабля оставлены голубые и белые куртки якобы только что отлучившихся сотрудников и где при команде "Пуск!" начинает дрожать пол и звенят и только что не сыпятся на голову стекла.

И поразило меня небывалое стечение народа в будний день, среди которого были, наверное, и иностранцы, но основная масса – и огромная! — граждане этой страны, американцы. Семьями, в одиночку, школьными классами и студенческими группами они стремились все посмотреть и узнать. Выходили на каждой остановке экскурсионного автобуса, заходили во всякое открытое здание, поднимались на все доступные точки обзора, фотографировали друг друга на фоне луноходов и ракет, оживленно переговаривались, восторженно оглядывались, задавали гиду уйму вопросов и внимательно выслушивали ответы. Они атаковывали магазины и киоски, на которых выделялась эмблема НАСА, они заполняли кафе и закусочные, терпеливо высиживали в темном зале при демонстрации кинофильмов. Словом, от души участвовали в предложенном шоу, и по лицам было видно, что получали от этого удовольствие.

Глядя на эту туристическую суету и выслушивая мои охи и ахи, Тим заметил: -- Налогоплательщики имеют право знать, на что расходуются их деньги. И эта фраза, слышанная мною миллион раз и казавшаяся верхом занудства, заиграла совсем другими красками.

Конечно, показали далеко не все. Конечно, главные секреты остались за семью печатями. Но автобусная экскурсия и система турникетов были спланированы так тонко и умно, что посетители не увидели ни одного охранника на территории НАСА, ни одного закрытого шлагбаума, не услышали ни одного слова "нет" или "нельзя". Для нас была создана полная иллюзия погружения в деятельность самого современного и мощного в мире научно-технического комплекса.

О, Россия, не надо специально создавать положительный имидж за рубежом, как советуют тебе твои многомудрые политики. Почаще показывай свои успехи своим гражданам, и все будет о'кей!

Вообще-то детей двадцатого века ракетами удивить трудно. С малых лет мы в Советском Союзе привыкли к тому, что освоение космоса – это деталь нашей жизни, не более. Вот и сейчас меня больше поразило то, что главный цвет в американском космическом центре – зеленый. Все огромное пространство между корпусами и площадками покрыто тщательно ухоженным травяным газоном. На десятках, если не сотнях, гектаров научно-технического комплекса всюду вдоль дорог встречаются естественные водоемы с естественными же животными, о которых гид, ведущий экскурсию, торжественно объявляет: "А теперь посмотрите направо, и вы увидите двух действующих аллигаторов". О белых цаплях, стоящих по колено в воде, и птицах, похожих на грифов, сидящих на столбах линий электропередачи, ввиду обыденности и речи нет. Все это благолепие – на фоне апельсиновых рощ с поспевающими плодами, пальмовых зарослей, лезущих из земли, как лопухи в Подмосковье.

На обратном пути остановились отдохнуть на берегу океана. Он был огромен и всепоглощающ. Он заслонял собою весь мир. Ему мало было быть мощным и беспредельным монополистом. Своей огромной ладонью он хотел накрыть, вобрать в себя все, копошащееся на побережье. Его ладонь была темной от множества песчинок. Она напомнила мне ладонь другого монополиста, запачканную черной типографской краской. Но под властью океана мне было легко и радостно. Я точно знала, что завтра его волна снова станет изумрудной.

Июль 2001.