Вечерний  Гондольер

 

 

 

 

 

Елена Романенко

 

ТРИ РАССКАЗА

 

 

                                                                                 АЛТАЙ

 

Пашка, тети Галин внук, притащил откуда-то щенка овчарки. Не чистопородного, конечно — где такого задаром бы отдали, но на глаз не отличить. Тетя Галя долго ругалась, что на ее пенсию такую животину не прокормишь, и выставила щенка в подъезд. На улицу не решилась — в марте еще морозы бывают, а щенок маленький. Все же живая душа.

Несмотря на полное брюшко  и относительную теплоту подъезда, щенок всю ночь скулил, не давая никому спать. Подъезд у них был небольшой, в хрущевском доме, все друг друга знали. Старушечий подъезд. Кроме бабуль, тут жил только Ванька Серый — известный на весь район горький пьяница без определенного места работы. На водку он зарабатывал, разгружая вагоны.

На следующее утро после выдворения щенка из квартиры к тете Гале заявилась целая делегация.

— Васильевна, выйди-ка! Вопрос надо решить, — строго приказала Степанида Макаровна, бывший работник профкома.

Тетя Галя накинула пальто и, прикрыв дверь, вышла на площадку. На половичке Вали из пятой квартиры сидел овчаренок, а вокруг столпились соседки с суровыми лицами.

— Значит так. Твой Пашка псину приволок, тебе от нее и избавляться, — решила Степанида.

Остальные согласно закивали головами, а Бахарева из четырнадцатой добавила:

— Всю ночь выл. У меня аж давление поднялось.

— Куда ж я его дену? — Ворчливо отозвалась тетя Галя, — сами знаете, нечем мне его кормить.

Все были в курсе, что у тети Гали кроме Пашки никого нет, а он — только лишний рот. Сын погиб в аварии, а непутевая невестка, бросив ребенка на свекровь, давно исчезла. Поэтому спорить не стали, задумались.

— Может ты, Петровна, его возьмешь? Ты же любишь собак? — Обратилась Степанида к маленькой старушке в вязаном платочке.

— Куда мне такую? У меня болонка жила, я с нее пух чесала, носки вязала. А с этой чего возьмешь? Только жрать горазда.

Самая молодая и самая жалостливая Валя из пятой, которая сидела рядом со щенком на корточках и почесывала ему ушко, нерешительно сказала:

— А может, мне его взять? Я одна живу, как-нибудь прокормимся?

— Куда тебе! — Отвергли предложение соседки, — Ты по полгода в больницах лежишь, а с кем собака останется?

Валя вздохнула. Она действительно, так испортила здоровье, проработав всю жизнь на заводе, что теперь к ней постоянно липли всякие болячки.

Баба Нюра, приторговывшая на базаре семечками, осторожно заметила:

— Порода-то дорогая. Может на рынок сносить?

Не успели ей ответить, как во дворе раздался шум, крики, нестройное песнопение:

— О-о-ой, мороз-моро-о-з, не морозь меня-я-я!…

— Горемычный наш вернулся, — заулыбались старушки. Они не то чтобы любили Ваньку, но относились к нему снисходительно, все прощая и оправдывая, как большинство русских женщин относится к горьким пьяницам. Если они, конечно, не являются их мужьями.

В подъезд ввалился Ванька. Увидев сборище, он сдернул с головы кепку и куражливо поклонился.

— Здрасьте, девочки! Что за шум, а драки нет?

— А тебе-то что? — Недружелюбно ответила Степанида. Она была ближайшей соседкой Ваньки и все время боялась, что он сожжет ее по пьяни. Да и ночные хождения, крики ей порядком поднадоели.

— Да вот, собачка у нас тут завелась. Решаем, что делать с ней, — любезно сообщила Петровна. Она дальше всего жила от забулдыги, да и окна выходили не во двор. Поэтому сохраняла с Ванькой самые добрососедские отношения.

— А чего решать? — Пьяный наклонился над щенком, чуть не упал, наконец, сумел присесть на корточки и грубовато потрепал щенка по голове, — Псина хорошая, вон морда какая умная!

— Это немецкая овчарка, — сообщила тетя Галя, как самая осведомленная.

Ванька поразился:

— Вот люди! Породистую собаку на улицу выкинули!

Он пристально посмотрел на щенка. Тот в ответ вильнул хвостиком.

— Я его себе возьму, — решил Ванька.

— Да куда тебе? — Заулыбались соседки, — Ты себя-то прокормить не можешь, все на горькую уходит.

— А я пить брошу!

Шутка вызвала смех. Даже Степанида усмехнулась.

— Ладно уж, бери, все равно девать некуда, — разрешила она.

Ванька сгреб щенка, и неуклюже положив за пазуху, стал подниматься к себе.

Бабули постояли еще полчасика, обсуждая событие и перемывая косточки своему алкашу, потом разошлись по домам, довольные и полные впечатлений.

Первое время, следя за тем, как сосед каждый день таскает щенка на улицу и пытается его, несмышленыша, дрессировать, только смеялись.

— А наш-то, вчера мне книжку показывал! Говорит, по науке буду воспитывать, купил специальное руководство!

— Пропьет! И руководство пропьет, и собаку!..

Они и гордились им и не доверяли ему.

Но Ванька пока держался. Он даже бриться стал. А его одежда, обычно сохранявшая на себе след всех канав, в которые Ванька падал по дороге домой, стала выглядеть вполне презентабельно.

— Я все деньги теперь на Алтая трачу, ошейник ему купил уже, поводок, намордник, — хвастался он старушкам при встрече, — Вот увидите, я его еще на выставки водить буду!

Щенок действительно рос красавцем; широкая грудь, мощные лапы, блестящая густая шерсть.

— Я его шампунем мою! — Рассказывал Ванька.

Даже Степанида стала, наконец, здороваться с соседом; к нему перестали приходить пьяные компании.

— А зачем мне эти шаромыги? У меня теперь Друг есть!

Алтай словно чувствовал, что стал испытанием для хозяина, проверкой на прочность, и вел себя просто идеально; слушался команд, не бегал за кошками, не лаял в подъезде.

Даже баба Нюра скоро перестала его бояться:

— Я вообще-то собак не люблю. Но наш Алтай совсем другое дело. Добрый пес. У него и глаза человечьи — все понимает!

Алтай действительно, словно не знал, как надо рычать. Единственной непонятной командой для него было слово «Фас», и это огорчало Ваньку.

— Молодой просто еще, дурачок, — успокаивал он себя.

В сентябре Иван устроился на постоянную работу.

— Говорят, руки золотые, нам такие на заводе нужны!

Вечерами, прогуливая своего барбоса, гордо демонстрировал пораженным старушкам его умения.

— Апорт! К ноге! Сидеть! Голос!

Алтай с полуслова понимал хозяина, глядя на него влюбленными глазами.

Под Новый год неожиданно потеплело. Падал тихий, по новогоднему крупный снег, а Ванька готовился к празднику. С утра выволок во двор свой единственный старый коврик, тщательно прохлопал его, освежил на снегу. Долго гремел чем-то на балконе, потом пошел в магазин. Возвратился с полными сумками, в которых что-то очень знакомо побулькивало.

— Что, Вань, опять на старое потянуло? — Укоризненно спросила тетя Галя, встретив соседа.

— Праздник же сегодня! Я же завязал! — Обиделся Ванька. Как всякий новоявленный трезвенник, он плохо переносил недоверие.

— Смотри, не развяжи.

В эту ночь Иван отыгрался за все свои «сухие» дни. Неизвестно, сколько он выпил, но ровно сутки Ванька никому не давал спать. Он кричал, пел, грохотал дверями, то спускаясь во двор, то поднимаясь в квартиру. Привел к себе компанию каких-то бомжей, которые знали только один язык — матершинный, но и с его помощью почти не могли общаться — так много выпили. Со двора раздавался звон разбивающихся бутылок, лай собаки, хриплые пропитые голоса пытались петь, ругались. В квартире все время что-то падало, пронзительный женский голос истерично кричал, срываясь на визг.

Когда к вечеру началась драка, соседи вызвали милицию. Компания к этому времени в очередной раз переместилась во двор; там ее и забирали. Все соседки высунулись в окна, а кое-кто даже вышел на балкон, чтобы быть в курсе событий. 

Последним в машину заталкивали Ваньку. Он пьяно куражился, что-то орал, а возле него, тревожась, кругами бегал Алтай. На нем не было ни поводка, ни намордника. Увидев, что на хозяина замахивается дубинкой человек в форме, пес вдруг зарычал, шерсть на его загривке вздыбилась, и он бросился на обидчика.

— Стреляй! — Закричал милиционер, в рукав которого вцепилась овчарка. Он бил ее по голове дубинкой, но челюсти не разжимались.

Раздался хлопок, затем визг.

— Алта-а-ай! — Ванька словно протрезвел и стал яростно вырываться из рук милиционеров.

С помощью дубинок его быстро утихомирили, погрузили в машину и уехали. Только на снегу осталось темное пятно — Алтай.

Валя из пятой квартиры не выдержала, спустилась вниз, но ее  помощь была уже не нужна.

Утром труп собаки куда-то унес дворник.

Ванька вернулся через пятнадцать суток, серый, как покойник. Не глядя в глаза соседкам, он поднялся к себе, взял что-то из квартиры и ушел снова.

Вечером во дворе снова был концерт. Безбожно пьяный Ванька, качаясь, шел к подъезду и во все горло орал:

— О-о-ой, мороз-моро-о-з, не морозь меня-я-я!…

И голос его был похож на вой.

 

Декабрь 2001

 

 

Песня пластиковых бутылок

 

 

Баба Тася жила не особо богато и для приработка стала ходить на помойку — люди иногда неплохие вещи выбрасывали, помыть да подштопать — кто-нибудь да купит. Еще она там бутылки собирала. Стеклянные-то редко выкидывали, только разбитые обычно и попадались, но баба Тася и пластиковыми не брезговала. Отмачивала их дома в ванной, ершиком драила, если внутри грязные, потом на рынок несла. Там для молока разливного или масла подсолнечного иногда брали. Разливное дешевле. Мало ли таких хозяек-растерях — придут на базар и вспомнят, что молока надо. Не бежать же домой за бутылкой. Вот и покупали у бабы Таси по пятерке. Какие никакие, а деньги.

В этот раз ей повезло — целых восемь бутылок нашла. Две, правда, не очень, видно не раз б/у, но и такие продать можно, если отмыть хорошенько. Баба Тася заткнула ванну, включила воду, и, сбросив туда бутыли, вышла, пока набирается.

Бутылки только этого и ждали. Они качались на волнах, и, сталкиваясь между собой, здоровались:

— Привет!

— Привет!

Заодно они присматривались к друг другу, знакомились. Конечно, нашли их на одной свалке. Может, даже лежали рядом. Но там они были не знакомы, а здесь — совсем другое дело. Одна квартира, одна ванна. Плюс комфорт.

Под струю воды попала бутылка с этикеткой «Апельсиновая» и заговорила:

— Ох, девочки, хорошо-то как! Новая жизнь! А еще говорят, рая нет! Помойка — это чистилище было, зато теперь в нас еще чего-нибудь нальют, смысл жизни появится.

Ее оттеснила бывалая, потрепанная бутылка, со следами клея от ободранной наклейки и пробурчала:

— Да, нальют. Если повезет, то не раз даже. Я, например, бывший «Колокольчик», а потом меня помыли, и молоко во мне держали. Пока не скисло. Но меня потом снова помыли и опять молока налили. Оно опять скисло. И так несколько раз. А потом взяли да выкинули ни с того ни с сего…

Ванна набралась до половины. Вернулась баба Тася и стала притапливать бутылки. Набирая воду, бутылки запели, хотя для непосвященного уха их голоса звучали как невнятное бормотание.

Разговор пошел оживленнее. Каждой хотелось рассказать о себе, поделиться впечатлениями жизни.

— Меня покупали на день рождения одной маленькой девочке, — захлебываясь от переполнявших ее эмоций и воды, сказала Буратина, — Представляете, я была первой газировкой в ее жизни! Они вообще, живут очень бедно. Даже торт у них был вафельный, а вместо крема варенье. Девочка очень долго меня пила, ей меня жалко было. Целую неделю я ее радовала. А потом пришел пьяный девочкин папа и допил меня с похмелья. Девочка все равно хотела оставить меня у себя, на память, но папа набрал в меня пива, выпил его, а меня потом девочкина мама выкинула.

— Пиво, говоришь? — оживилась Кола местного производства, — Алкоголь, короче. Ну, значит мы с тобой родственники! В меня водку добавляли. Точнее, сначала половину шипучки из меня вылили, а потом бутылку водки залили по самое горло. Ох, и смесь получилась, охренеть просто! Не Кока-кола, а коктейль, блин!..

— О, Ви тоже Кола? — с акцентом произнесла еще одна бутылка Колы, теперь уже Пепси, — Я плохо понимайт по-русски, но нас тепер отправят на перерабатывающий фабрику?

— Держи карман шире, — усмехнулась русская бутылка, — Кому мы на хрен нужны?

— О, русский язык так странно говорит, такой обороты… Что такой «карман ширэ»? И что такой «хрен»? Я из США, мне труден понять ваш язык…

— Щас объясню, — заржала русская Кола, но вместо этого, наполнившись, упала на дно.

Минералка, которую как раз начали топить, недовольно поморщилась и произнесла тонким голосом:

— А меня пил доцент наук. Он пишет диссертацию, у него высокое давление, больное сердце и гастрит. Очень интеллигентный человек, преподает кибернетику в вузе. Мы с ним принимали у студентов экзамен. Такой контингент пошел необразованный, простейших вещей не знают, про структуру атома рассказать не могут!..

— А меня как раз студенты пили! — обрадовалась Апельсиновая, — Не знаю только в каком вузе. Они сдавали экзамен, стояла жара, а денег у них, как всегда, было мало. Поэтому, сбросились в складчину на четверых. Но пили меня целых семнадцать человек!

— А я уже и не помню, кем я была раньше, — грустно отозвалась вторая ободранная бутылка, мутная и слегка зеленая, — Кажется Дюшесом. Меня так долго держали в квартире, в темном углу, что я успела забыть свою молодость. Во мне хранили воду для аквариума. Иногда из меня поливали цветы. Вода и только вода. Меня стало тошнить от ее запаха, тем более от водопроводных труб появлялся осадок. Я начала болеть и чахнуть, и в итоге меня выкинули.

— Вот-вот. Люди всегда так, — раздраженно поддакнула Крем-сода, — Пользуются тобой, пока ты молод и красив, а потом выкидывают на помойку. Я хоть жизнь успела посмотреть — меня в машине возили. Тоже воду держали. А потом взяли и ни с того ни с сего выкинули. Даже не объяснили, почему. Заменили новой — на два литра. Конечно, она больше, но ведь дура полная. Она же ни разу в радиатор воды не заливала, прольет наверняка!..

Бутыль с оторванной этикеткой, бывший Колокольчик, подытожила:

— Эх, девочки, главное, чтобы сейчас нас для подсолнечного масла не купили! Если масло, то всё! Никто нас после него мыть не будет, и со свалки прогорклых не подберет. Так что пока все хорошо, но главное — лишь бы не масло!..

И бутылки, полные воды и раздумий, замолчали, успокоившись на дне и покачивая отстающими этикетками.

 

Февраль 2002

 

 

Открытка к празднику

 

 

После выхода на пенсию у бабы Дуси появилась страсть в жизни — открытки. Все равно, к каким праздникам, главное — красивые. Их сейчас столько выпускали, что глаза разбегались, и к Пасхе, и с блестками, и музыкальные даже. Баба Дуся уже привыкла, получая деньги, прикидывать: столько-то на хлеб, столько на молоко, на шоколадку внучке Анечке, а вот столько — на открытки. Картошка и морковка были свои — жила баба Дуся в пригороде, так что с голоду все равно не умрет. Пока ходит, будет и огород обрабатывать. Тем более, дочь летом частенько наезжает, помогает. А обезножит совсем — к себе, наверное, возьмет.

Скучно было бы жить бабе Дусе, если бы не открытки. На почте уже знали, что она любительница, иногда даже если кто в город ехал, привозил ей специально:

— На, баба Дуся, смотри, какая красивая, с розочками.

Баба Дуся была не совсем коллекционеркой, она слова-то такого не знала. Покупала вроде для родных, с праздником поздравить. И поздравляла. Всех, и со всеми праздниками, к которым открытки выпускали. Каждый раз долго выбирала: вот эту, оранжевую, с гладиолусами, сестре. Она чем-то на нее похожа. Вот эту, с розочками, дочери — самая нежная. В рамочке, строгую, — сыну на Дальний Восток, он там служит, военный. И всякий раз так получалось, что самая красивая открытка оставалась. Вроде никому не подходила. А если честно — жалко немного было, ей-то самой никто такую не пришлет.

Вообще писали редко. Сначала пробовали отвечать на каждое поздравление, тоже какие-то открытки впопыхах покупали (заметно было, что без души — невзрачные какие-то). Потом привыкли и смеялись при встречах: Баба Дуся у нас с приветом. Но смеялись беззлобно, не обидно. Редкие открытки, посланные родней, баба Дуся тоже хранила, но в другом ящике комода, просто как память. А свои красивые часто доставала, перебирала, любовалась ими. Никому не показывала. Неудобно как-то было. Подумают еще, что совсем сбрендила на старости лет — в открыточки играется.

На лето к бабе Дусе привезли Анечку — здоровье поправлять. Внучка с бабушкой жили хорошо, дружно, но перед отъездом случилась трагедия.  Анечка нашла бабулино сокровище — пачку открыток и две штуки успела извести на каляки-маляки.

Заметив, как расстроилась баба Дуся, дочь стала отбирать у внучки добычу:

— Нехорошо! Это не твое, это бабушкино!

Анечка надулась и крепко вцепилась в открытки.

— Да ладно уж, чего там, пусть берет. Ребенок же, — растерянно сказала баба Дуся. И пристыдила себя — родной кровинке какую-то бумагу пожалела! Хотя и красивую бумагу…

Прошел год. Баба Дуся продолжала покупать открытки, но себе больше не оставляла: стыдно было вспоминать, как внучке чуть было не пожалела. Да и куда ей их девать? Скоро на тот свет уже, не заберешь ведь с собой? И самые красивые открытки она теперь отправляла семье дочери, пусть Анечка порадуется, раз ей тоже такие нравятся. Она ведь уже взрослая совсем — в первый класс скоро.

К Новому году бабе Дусе вдруг пришла открытка. Причем не просто открытка, а ее собственная, одна из самых любимых — с елочкой и свечками. Но что самое ценное было в ней, так это то, что написала ее внучка! Неровным детским почерком было выведено пожелание счастья, здоровья и радости, а внизу приписано: «Бабушка, я тебя люблю. Аня.»

В глазах у бабы Дуси защипало. Она прижала открытку к груди, а зайдя в дом, поставила ее на самое видное место — у зеркала. И потом, если из соседок кто заходил — хвалилась:

— Анюта моя прислала. Сама.

И читать давала.

Но этой открыткой дело не кончилось. Следующая пришла к восьмому марта, потом к первому мая, и дальше и дальше, ко всем праздникам. У зеркала места уже не хватало, и баба Дуся стала клеить для них рамочки и вешать на стены, сделав так, чтобы открытки было легко вынуть и прочитать. За несколько лет их накопилось столько, что даже соседи стали испытывать какую-то гордость, — вон как внучка бабушку любит.

Перед каждым праздником баба Дуся гадала, какую на этот раз открытку пришлет внучка? Может ту, с желтыми утятами? Она такая солнечная. Или с тюльпанами на синем фоне, она ярче? «Так интересно, какая открытка придет, — смеялась она про себя, — что и умирать не охота. Лучше любого сериала».

Наконец к бабе Дусе вернулась почти вся ее коллекция. Она знала, сколько у нее было открыток и теперь не хватало только двух. Близился ее день рождения, и баба Дуся ждала в этот раз или нежно-розовые гвоздики с бантиком или букет ландышей.

Увидев на улице почтальоншу Маринку, она поспешила ей навстречу. И вдруг неожиданно вспомнила, чуть не споткнувшись: ведь именно эти открытки внучка маленькая изрисовала у нее в гостях! И открытка с восьмым марта была последней.

Сразу стало как-то пусто на душе, словно у нее отобрали долгожданный подарок. И стыдно почему-то. Еще чуть было к почтальону не кинулась. А та бы руками развела: в этот раз ничего. Еще жалеть бы стала, успокаивать. Так и расплакаться можно.

И баба Дуся, сделав независимый вид, повернула обратно к воротам.

— Баба Дуся! Ты куда? — окликнула ее Маринка, — Тебе письмо, как всегда!

Баба Дуся удивленно обернулась, но еще больше удивилась, когда вместо обычного конвертика ей подали огромный пакет.

— Что это?

— Тебе-тебе, — смеялась Маринка, — Открывай!

Вокруг стали собираться соседи.

Дрожащими руками баба Дуся вскрыла конверт и достала оттуда большую и невыразимо прекрасную открытку с алыми розами. От внучки! Красивым и сильным почерком, аккуратно, внучка желала бабушке поменьше уставать, побольше беречь себя, не волноваться, встречать только добрых и хороших людей, а также, конечно, здоровья крепкого, радости огромной и много-много счастья.

В самом низу открытки было написано: «Бабушка, я тебя очень люблю. Аня».

 

Март 2002