Корнеев Роман Александрович: другие произведения.

Лишь тень

Журнал "Самиздат": [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Регистрация] [Помощь]
  • Оставить комментарий
  • © Copyright Корнеев Роман Александрович (eternal@rbc.ru)
  • Обновлено: 25/06/2002. 304k. Статистика.
  • Роман: Фантастика
  •  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    он был лишь тенью... лишь тенью собственной памяти

  • Номинирован в литконкурс "Тенета-2002". Категория: "Фантастическая и приключенческая литература".

    Странность всего происходящего в том, что ничего из описываемых мною событий попросту не могло происходить. Более того, если бы кто-нибудь сказал мне, что это все может быть правдой, я бы рассмеялся ему в лицо.


    Ещё до изобретения и постройки «Теллура»... мы ушли с Земли, как уходят из жизни умершие... За то, что мы впервые прикоснёмся к невиданным ещё глубинам космоса, мы умерли для Земли на семьсот лет.

    И. Ефремов

        «Сердце Змеи»

    — ...Но ведь цель — не самый полёт, а добыча нового знания, открывание новых миров, из которых когда-нибудь мы сделаем такие же прекрасные миры, как наша Земля. А вы, Низа, чему вы служите?

    И. Ефремов

       «Туманность Андромеды»

    Пачка скомканных листков, пожелтевших от времени. Неровные скачущие строчки, кое-где упирающиеся посреди фразы в зигзаг обрыва. Вместе с тем — ни единого зачёркнутого слова, словно автор считал недостойным исправлять то, что писал. Только устранять, жестоко, с кровью и мясом. Текст безумный и страшный, но если вспомнить, в недрах чего мы его обнаружили...



    Последний Полёт был назначен.

    Я не очень отчётливо помню, что чувствовал тогда, выходя из Центра Управления. Это было такое настроение... представьте себе, что вам раскрыли тайну поступка, который, буде вы его совершите тогда-то и там-то, увековечит вас на все времена. Сложно, конечно, но, в общем, так это и было. Лёгкий ветер тёрся мне в лицо своим влажным носом, а белые пушинки облаков, там и сям разбросанные по небу, рождали во мне такое ощущение свободы, что я позволил себе немного выйти из роли сурового звездолетчика и громко рассмеялся. Невероятность произошедшего, по-видимому, переполняла меня, как ни одно чувство до того. Я прошёл Полётный Тест! Я был тем, кто впервые за полсотни лет совершил это! Невероятно...

    [обрыв]

    Мир вокруг меня больше не был цельным и замкнутым! Таким маленьким, светлым, беззащитно открытым перед тем морем темноты, куда мне предстояло отправиться, он не казался мне ни до того, ни после. ...Что я воображаю себе сейчас, по прошествии стольких лет... н-да. Центр Управления больше не был темницей, где могли быть похоронены мечты не только мои, но и всех людей на планете. Теперь он стоял вечным памятником моим грёзам, предназначенный своими древними строителями единственно таковые воплощать. Вам странно, правда? Хотя, да, вы же, мои читатели, его не видели и видеть не могли... Как бы его понагляднее описать?.. Белокаменное здание заполняло ровным счётом половину видимого пространства, узорная лепнина на его стенах, гротескные детали архитектуры, всё это нависало над тобой и тянулось в обе стороны насколько хватало глаз. Даже облетая его на аэроне ты не можешь удержаться от мысли, что оно заметно прогибает землю своим основанием... Таким был построен Центр Управления...

    Можете мне поверить, нужно было обладать невероятной внутренней силой, чтобы преодолеть тяжесть, которой наделяло твои ноги это строение. В тот же раз энергии мне хватало с избытком. Я, быть может, плохо помню, как сбежал по мраморным ступеням и понёсся куда-то, не разбирая дороги... но радость свою помню хорошо, простую человеческую радость, рвавшуюся из моей груди неудержимым криком. Меня не могли видеть, так что не сочтите всё это за недостаток воспитания, или что я тогда ещё не перерос в себе несдержанного мальчишку, ничего подобного. Мне было просто необходимо избавиться от излишка внутренней свободы, а не то я попросту взорвался бы на глазах у общественности, а это никуда не годится.

    Бежал я долго. Утро тогда было свежее, полуденная жара ещё казалась чем-то невероятным, так что — во всю прыть по пологим нашим холмам, покрытым молодой весенней травой! Ноги как бы жили от меня отдельно. Я сам по природе — не любитель физических телодвижений, а в тот раз даже небольшая усталость, проявившаяся в мышцах после добрых пары миль, казалась частью всеобщего праздника, который бушевал во мне и вокруг меня. Кончилось всё тем, чем и должно было закончиться. Я уткнулся носом в Белый Забор.

    Довольно.

    Знаете, иногда это творение поднебесного зодчества мне кажется чрезвычайно символическим. Представьте, тривиальный белый пластик, высота — метра четыре, гладкий такой, невероятно скользкий на вид, не за что глазу зацепиться. Куда ни беги, всегда на такой наткнешься, подобным образом устроен наш мир. Куда ни беги...

    Вот я сейчас, знаете, что подумал... когда создавался «Тьернон», его конструкторы, видимо, не зря использовали в его внутренней отделке всё тот же маслянисто-белый цвет, кто его знает, что случилось бы со мной за эти проклятые годы... Да... Ладно, не стоит отвлекаться, а то у меня повествование затянется сверх всякой меры.

    В общем, я направил свои стопы обратно, на этот раз чинно приняв соответствующий моему новому положению в обществе вид. Вообще, я очень нравился себе в этой новенькой чёрной форме с голубой полосой на правой стороне груди, ступать с высоко поднятым подбородком доставляло мне тогда не меньшее удовольствие, чем за пару минут до того — бежать. Заряд неуёмной энергии исчерпался сам собой, будем изыскивать в ситуации что-нибудь ещё, способное поддержать хорошее настроение. Вокруг было просторно и пусто. Но всегда остаюсь я сам. Довольствуемся малым!

    Ноги что-то там вышагивали строевым, научили меня ещё в бытность пионером, а голова уже сама собой принялась рисовать разного рода радужные картины. Комиссия, вручающая мне Стартовый Ключ, Праздник Урожая у Старой Мельницы, где моё присутствие в качестве почётного гостя теперь — лишь дело времени... Ну, и кое-что менее скромное, вроде моего разговора с Советом. То есть я сижу, такой смелый и сильный из себя, излучаю решимость и непоколебимую уверенность, а седовласые старцы из Совета глядят на меня и не нарадуются. Интерес подобного времяпрепровождения отныне не был чисто академическим — всё это действительно произошло позже, попутно окончательно разочаровав меня, но — не буду торопить события, всему своё время.

    А тогда мне вдруг отчётливо представилась улыбка Мари, как она смотрит на меня сквозь сбившуюся на лоб чёлку, и её тигриные глаза эдак отчаянно сверкают. И чего только нет в этом ярком свете, и радость, и гордость, и свойственная ей, возрастом на год младше меня, невероятная материнская ласка, и, в конце концов, просто нежность, которая оставалась бы в её обращённом ко мне взгляде, даже если я бы вовсе не прошёл Полётный Тест.

    И голова моя вздорная так ловко подгадала, когда мне подсунуть это видение! Я уже подходил к стоянке аэронов. Славно, не пришлось себя торопить. Я обвёл глазами эту небольшую группу механизмов, которая, нервно подрагивая, тянула сверкающие лепестки батарей к светилу, степенно набирающему на небе высоту. Рановато для полётов, устали они за ночь, но, как говорится, сюда довезли, значит и отсюда тоже заберёте. Мне нужно скоренько к Мари, поймите меня правильно.

    Вообще, наши аэроны... они на меня производили странное впечатление. Механизмы, груда железа и пластика, но, поди ты, иногда они воспринимались именно как живые существа. Нечаянный гений их создателя сделал так, что даже такой технологический процесс, как зарядка батарей на свету, превращался у них в действо, в котором было что-то и от полёта бабочки, и от дрожания листвы на ветру. Как тут не мелькнуть шальной мысли, как не почувствовать сожаления оттого, что тебе приходится прерывать этот трепет и сияние.

    Но это так, лирика... к слову сказать, я ещё не совсем понимаю, как же всё-таки вас, мои читатели, воспринимать. То есть, конечно, завсегда можно решить, что вы-то уж точно будете невероятно далеки от всего того сумасшествия, что будет происходить перед вами на этих страницах, вы запросто можете подумать, что старик выжил из ума и плёл невесть что... всё вполне вероятно, но ведь когда-то это было моей жизнью. И это привело к слишком серьёзным итогам, чтобы так... вольно к нему относиться. Я не могу предложить вам ничего другого, кроме как попытаться стать на моё место, попытаться прочувствовать сердцем то, что я, при всей слабости своих сил, пытаюсь донести. Мысли того далёкого времени — вот всё, что мне досталось на оставшуюся жизнь, и когда я пишу эти строки, я снова там, где мне ещё быть?

    Ну, так вот. Я забрался в мягкое, с очень высокой спинкой кресло аэрона, проследил за медленно закрывающимся колпаком, затем настойчиво постучал по тускло мерцающей контрольной панели. Да, я понимаю, тебе лениво, но будь так добр, собери вместе все свои лапки и давай трогаться!

    Аэрон, конечно же, мысли улавливать не мог, однако послушно высветил запрос: «Куда лететь изволите?» Это была последняя мода, напичкать несчастную технику подобными вот оборотами. То ли Департамент Образования постарался, то ли сам Совет. Я ответил что, мол, к Мари вези, телега. Аэрон постарался выразить мерцанием панели выражение досады. Мне хватило ума не вступать в пререкания, а просто ещё раз требовательно щёлкнуть по ней ногтем. Тут же откуда-то снизу просочился гудящий звук и аэрон плавно приподнялся над площадкой, дав малый вперёд по направлению к югу, стараясь, однако, облететь Центр Управления.

    Вообще, наша архитектура не отличается большой любовью к сильно выдающимся деталям, и крыша Центра, с её простирающимися на сотни метров вверх антеннами, из-за этого воспринималась как что-то совершенно непонятное и даже чужеродное. Подсознание выдавало совершенно жуткие ассоциации, как будто в праздничный пирог взяли да понатыкали кучу вилок, и не просто так, а зубьями кверху. Бред, конечно, но благоговение моё перед величественным зданием от этого только возрастало, и я не стал мешать аэрону дать петельку, облетая Центр.

    Ладно, нужно отвлечься. Сознательно абстрагируясь от белокаменной глыбы, проплывающей подо мной, принялся разглядывать окрестности. Аэрон набрал уже приличную высоту, так что всё было видно, как на ладони. А вот и Белый Забор — тянется с севера на юг, медленно выгибаясь по краям на запад. Я мысленно представил себе свой маршрут туда, а потом к стоянке и присвистнул. Эка тебя понесло... совсем от радости голову потерял. Нет, к Мари я прибуду в исключительно собранном и сдержанно-философском настроении. Пусть она во мне увидит не шалопая с горящими щеками, а будущего, то есть уже настоящего, Космолётчика. При регалиях и всём присущем, я подозреваю, мне шарме. Тут я снова вышел из роли и идиотским образом заржал.

    И что мне было с собой, недотёпой, делать? Да, представьте, я был вот таким, я мог себе позволить такое счастье...

    [обрыв]

    Аэрон уже высвистывал отчаянно сопротивляющимся воздухом, а я довольно вертел головой. Собственно, кроме Здания Совета только Центр был полностью отделён от других областей наших холмов. Так что выбраться оттуда можно было только на аэроне (и это хорошо, я далеко не всегда, что бы вы ни подумали, такой любитель пеших марш-бросков, а ленты в качестве банального средства перемещения я просто не люблю), а кроме того приходится лететь некоторое время над вольными территориями. Нет, конечно, это способствует некоторому созерцательному настроению в душе, но на самом деле у меня, не знаю даже, почему, даже теперь при воспоминании об этой клубящейся массе живности начинают чесаться подмышки и кожа становится такая... вся в пупырышках. Попросту некомфортно. Хотя, нужно отметить, в тот раз ничего подобного не было. Я спокойно провёл взглядом незамысловатую кривую и подумал, что, может быть, и правда то, что там тоже есть люди. Ну, пусть не такие, как мы, но просто — люди. Колонизация, согласно старым записям, сопровождалась довольно большими человеческими потерями, покуда не были возведены повсеместно Белые Стены. Может быть, и выжил кто, приспособился... Эх, если бы я знал, чем именно для меня кончатся подобные мысли, так уж лучше б у меня не подмышки чесались, а что похуже... задним числом всегда подобные мысли приходят, вы уж простите.

    Однако не прошло и минуты, как под аэроном снова блеснула лента Белой Стены, замелькала вдоль наших холмов, а потом и вовсе пропала далеко на юге, оставляя повсюду только радующую глаз гладкость и красоту изумрудного ковра травы. Нет, но что ни говори, а в полётах над вольными территориями есть ещё один плюс. Невозможно ценить своё, родное в полной мере, не потеряв его хоть на миг.

    Показались следы цивилизации, вот лента, спешащая к большому комплексу зданий, расположившемуся возле лесистого участка слева от меня. Вот сверкающая гладкостью стен башня белкового синтезатора, от которой во все стороны — площадка аэронов, пандус грузового транспорта, цилиндр распределителя, ещё какие-то служебные конструкции плюс (тепло на сердце, как же — моя епархия!..) антенна связи. А вот и первый жилой комплекс. Много маленьких, в основном, двухэтажных и чуть побольше, домиков, окружённых ухоженными садами. Один чудак, я помню, целый дуб вырастил. Старался не меньше лет сорока, а на вид дереву было — все два столетия. Мне особенно нравилось наблюдать отсюда, с небес, за такими вот милыми явлениями. Мари, когда дуется, начинает говорить, что это, мол, ты на всё сверху вниз смотришь и презираешь. Я на подобные вещи не реагирую, что возьмешь, она летать не очень любит, а я просто... с высоты оно такое всё беззащитное, что поневоле чувствуешь желание... не дать в обиду. И гордость, что таковая защита, в общем-то, не требуется. Совет за всем смотрит и так далее. Надеюсь, что вам хоть что-то понятно, а то даже досадно как становится, я тут пишу, а читатели мои потом пожмут плечами и скажут, что Мари была права. Ничуть того не бывало. Сказано же — она такое говорит, только когда злится...

    Ладно, действительно, что-то я всё время отвлекаюсь... Поймите меня, когда пытаешься высказать горечь целой прожитой зазря жизни, нельзя не вдаваться в детали, я и так постарался сказать только главное. Может, разберётесь...

    Повинуясь внезапному желанию я снизил аэрон метров до пяти — чтоб под напряжённо растопыренными полозьями его лап трава мелькала. Вот теперь я чувствовал себя настоящим пилотом, который повелевает тонкими стихиями или тому подобное. Только теперь каждая травинка — как на ладони, а нежные бутоны цветов — вспышками цвета там, подо мной. Надо же пусть неосознанно, я уже понимал всю бесполезность занятия, которому посвятил всю свою жизнь... Космос. В его безмолвии и величии все твои силы — ничто, можно лишь наблюдать в зеркало собственную робость да вспоминать, насколько эта красота неизменна. Только там, близко к любимой когда-то земле, позволено быть чем-то непохожим на безмолвного раба судьбы.

    Я открыл фонарь и зажмурился от неистового свиста в лицо. Надо же, а казалось, что я уже пришёл в себя от этой мучительной в чём-то для меня радости. Да, я прошёл Полётное Испытание, но и что с того? Может, ты собираешься теперь вечно прыгать вокруг этого факта? Нужно привыкать, так вот и жить. Колпак закрылся снова, и я, уже совершенно спокойный, чётко и уверенно, вернул аэрону свободу лететь так, как ему нужно. Тот довольно заурчал турбиной и с удовольствием побил пару рекордов скорости, доставив меня по назначению.

    Когда я выбрался из кабины, то не смог удержаться чтобы с минуту эдак жалостливо не понаблюдать за аэроном, который не стал даже отлетать, как положено, на стоянку поблизости, а расположился прямо тут, посреди газона, знакомыми движениями потянувшись к свету. Извини, укатал я тебя...

    [обрыв]

    ...что поделаешь, мне нужно к...

    [обрыв]

    И лишь тогда пошёл дальше. Мари обитала в жилом массиве, похожем на другие такие же, что я в подробностях наблюдал сверху. Разве что тут подле домиков преобладали не деревья, которых и без того было полно в окрестностях, а цветы. Грандиозные цветочные клумбы разнообразных расцветок перетекали одна в другую, иногда перепадало и самим домикам, по стенам которых змеились плети ползучих и вьющихся растений. Таким же вот и был дом Мари: ты ещё не видишь его, а до тебя уже доносится непередаваемый, неповторимый аромат... кажется, тогда цвели розы. Уже не очень чётко помню.

    Подходя поближе я заметил, что плети хмеля уже успели изрядно отрасти. Домашний уют был непосредственной точкой приложения усилий мамы Мари, сама же моя возлюбленная отнюдь не унаследовала от неё столь чуткого отношения к растениям, ибо была в этом полностью в папу. Стоило родителям отъехать к родственникам на пару недель, как идеальный порядок нарушался. А, впрочем, самое-то главное во всём этом было то, что раз так, я смогу рассказать обо всём Мари без свидетелей, с глазу на глаз. Нет, если бы они были дома, то я ни за что не стал бы огорчать этих уважаемых мною людей и поведал свою новость всем троим сразу, но... да, в конце концов, я действительно тот раз был рад их длительному отсутствию. А уж задним числом — тем более.

    Мимо прожужжал до упоения деловой шмель. Я проводил лохматое насекомое взглядом и поразился тому, как он вообще сподобился взлететь. Груда пыльцы на его лапках так, казалось, неудержимо тянула его к земле, что он каждую секунду цеплял откормленным брюшком аккуратно подстриженный газон. Что-то ещё он мне напомнил, этот тяжеловес... не помню.

    Я поправил респиратор на лице и решительно двинулся дальше. Сейчас, сейчас я ей скажу...

    Мари была там, где её можно найти в такое раннее время. Из кухни тянуло непередаваемо вкусным, я оказался подле нее, деловито что-то наколдовывающей над царством кастрюль и поварёшек. И почему я в первую секунду промолчал? Может, всё сложилось бы иначе?

    А Мари... Мари только повернула голову и широко раскрытыми глазами на меня посмотрела. Ни одна мышца на лице не дрогнула, ни тени обычно не слезающей с неё улыбки. Во мне что-то неотвратимо почувствовало тревогу, ту самую, что не утихала отныне ни на миг, лишь прячась иногда под бронёй моей тогдашней уверенности в себе, что проявляла себя так ярко и радостно, пока... пока не стало поздно. А в тот раз в её глазах просто не было света.

    — Мари, я... Я прошёл Полётный Тест, Мари. Я прошёл его!

    Старался вернуть себе утраченное вдруг упокоение души уверенным тоном голоса. Как всегда.

    А она повернулась к булькающей посуде и что-то пробормотала. Я разобрал только: «...и почему именно он?..»

    Не знаю, у меня всегда такое недоуменное выражение лица? Я зачем-то глянул в сторону и наткнулся. Вытаращенные глаза, болтающаяся у горла маска респиратора, блестящая синева бритого черепа и невесть откуда взявшиеся бисеринки пота. Вам никогда не казалось, что если существует хоть малейшая возможность попасть в дурацкое положение, то вы непременно в него попадёте? Эта моя физиономия, так не к месту в чём-то отразившаяся, все попытки успокоиться натыкались на неё, как на скалу, намертво вросшую в землю. Куда ни повернись, везде она.

    — Пока я тебя ждала, всё думала, вот прилетишь, и я тебе скажу, что ничего, у каждого в жизни бывают неудачи... А оно вот как вышло.

    Я ухватился за её глаза, как за спасительную соломинку, однако в них, увы, не было того, что я ждал. Она выглядела печально, устало и... обречённо. Тонкие запястья чуть дрожат, руки — плетьми, голова уж отворачивается, глаза уже не смотрят в твою сторону. Но как же?..

    — Мари, — пролепетал тогда я, — но, Мари... я же прошёл Тест.

    Она всё-таки улыбнулась мне, так что мне поневоле пришлось улыбнуться в ответ, я не мог ей отказать во взаимности. Пусть я трижды ничего не понял. Мари подошла ко мне и ласково прижалась. Я всё тем же ужасно неловким своим жестом обнял её. Лицо она спрятала у меня на груди, так что поцеловать я её не мог, ну да и ладно, удовлетворимся чудесным ароматом волос. Дальше мы просто молчали, а потом я ушёл, сказав только напоследок, что мне нужно сегодня ещё встретиться с Учителем, так что пускай она меня ждёт через два часа. Она ответила, делая широкий жест, что будет меня ждать. Нужно же, вот, отпраздновать! Я кивнул.

    А уже на свежем воздухе покачал головой.

    Ну надо же, что иногда творится. Думаешь ты, что знаешь человека вдоль и поперёк, а он берёт и выкидывает вот такую штуку.

    Нужно будет поговорить, очень внимательно послушать то, что она скажет и постараться понять. Ведь я люблю её, а когда любишь, то любишь полностью, до конца, во всех поступках и странностях. Придёт время и... что «и» я так и не понял, а потому бросил покуда это совершенно непродуктивное занятие и побрёл себе по тропинке.

    Учитель мой жил в километре отсюда, лететь не придется, так что проигнорируем ленту, что вьётся где-то поблизости, пойдём пешком и подумаем. После столь очевидной неудачи с Мари мне казалось, что Учитель тоже что-то эдакое мне скажет, так что я совсем упал духом. Да, в таком случае будет полный... кто полный, я сформулировать не смог, поскольку все приходящие в голову образы недостаточно точно передавали парадигму. Вот свинство, совсем я не в форме.

    В этот самый момент я проходил мимо маленького белого домика, который, помню, в своё время показался мне весьма приятным: на его стенах были совершенно изумительные фрески, сразу видно, что рисовал человек, крайне увлечённый своим делом и, при этом, большой талант. Только о нём я думал, как сразу вырастал передо мной образ этакого пожилого человека, чуть лысоватого, бородка клинышком, в бежевом костюме и обязательно с тросточкой. Она придавала воображаемому хозяину домика некий непередаваемый шарм. С таким человеком приятно сидеть поздним летним вечером на парковой скамеечке и говорить о вечном... Хм. В тот раз мне особенно повезло, раз поехало, то ехало до самого конца...

    А я ведь так ни разу и не встретил этого загадочного человека.

    Вообще-то да, бред, конечно...

    Но только я так подумал, как красочные стены зашатались передо мной и рухнули, взметнув в воздух облако пыли. Я невольно вздрогнул. Вот стоял знакомый домик, и вот разом исчез.

    Только когда из-под груды обломков выполз малый уборочный автомат, я вздохнул и пошёл дальше. Надо же, хозяин, видимо, недавно умер или переехал (что — вряд ли), так что теперь расчищали место. Всё ясно и понятно, никакой двусмысленности. Простое течение жизни. Не дано мне было, по-видимому, разочароваться в придуманном мною образе.

    Я кивнул самому себе, почувствовав твёрдую почву под ногами. Вот с таким здоровым отношением ко всему сущему и должно идти к Учителю.

    Вообще почти всегда, когда в голове пусто, когда идёшь один, а местность до боли знакома, когда ничего нового уже заведомо не можешь увидеть... Да, только это способно по-настоящему побудить тебя к мыслям на отстранённые, они же — так называемые возвышенные темы. Вот ими-то я и увлёкся ныне. Утрясти в голове кое-какие размышления, разве не это важно перед визитом к Учителю? Вот именно.

    Правая нога с удовольствием пнула так кстати подвернувшийся камень.

    Последний Полёт... именно последний. Что заключается в этих двух словах, кроме прямого их смысла?

    Я оглянулся по сторонам. Никого не видно. Да, у нас праздным делом на улице редко кого встретишь.

    Вот, всё верно, я пришёл в этот мир (ну, нескромно так говорить, пусть не я, а некий виртуальный Пилот) вовремя. Что было бы, если бы народу в мире оказалось больше, чем может нести «Тьернон»? Скажем, миллионов десять, и то с гаком. Полёт-то последний... Я в тот миг подумал, каково это должно быть человеку, оставшемуся неожиданно посреди пустого мира, забытого остальными людьми. Вот так, бац, и нет никого. Я бы точно что-то страшное с собой сделал. Нет, честно, я тогда был совершенно не в состоянии представить себя без магии Полёта, без Космоса, без громоздкой туши «Тьернона», уже словно плывущей там, в небесах, без...

    [обрыв]  

    Это казалось крушением всех надежд, всех чаяний, вот так, разом, как отрезали. Пусть бы не стал я Пилотом... как выяснилось позже — лишь дело случая, но полетел бы всё равно, нашлась бы мне замена, пусть двадцать лет ждать! Не страшно... как выяснилось позже — действительно не так страшно. А вот остаться одному в числе ещё кучки таких же неудачников, обречённых доживать своё на этих ухоженных лужайках... Цель в жизни — жестокая штука, если настоящая, а уж когда её теряешь... тут, увольте, несчастье вдвойне.  

    Я сделал требующиеся от меня две с половиной тысячи шагов, затем поворот, и ещё сколько-то там. Дом Учителя был всё такой же, с чего ему меняться, строгие линии фасада, простой, без выкрутасов, но при этом ухоженный газон, мощёная камнем дорожка вела к крыльцу. В каком-то смысле этот дом был и моим, благо сам я переезжал не один раз. Всегда одинаковый, он только становился раз за разом всё меньше, как и весь этот...

    [обрыв]

    Я постучал.

    — Войдите, — знакомый голос прозвучал ясно и отчётливо. Сколько я его не слышал?

    Я вошёл, резким движением сдёргивая в прихожей маску респиратора. Подумалось почему-то, как я считал, что помню, когда я впервые увидел своего Учителя. Было странное воспоминание, я снизу вверх гляжу в его серьёзные и добрые глаза. И голоса, вроде родительские, «вы возьмёте его?», да, конечно, мальчик ваш так умён! Скорее всего, это был некий свободный конгломерат из воспоминаний раннего детства, не мог я помнить, что произошло, когда мне было только три года. Но гордиться можно было. И хвастаться иногда посторонним, которые только пожимали плечами и шли дальше. Самому Учителю я об этом образе не говорил никогда.

    Внутренняя дверь беззвучно распахнулась, обнажив профиль Учителя. Как и всякий истинный учитель, он был человеком, буквально излучающим энергию: только после секундной паузы ты замечал седину на висках и морщины у глаз. Мой учитель же был к тому же ещё и Лучший Учитель, пост председателя Совета Образования принадлежал ему, истинно, по праву. Гордость... Я гордился им не без оснований, я гордился тем, что был одним из сорока его учеников (ни одного из которых к тому времени, кстати, не видел), я гордился любым своим делом через посредство того, что именно он сподвиг меня на него. Великий человек. Да, я чувствовал это абсолютно честно до самого последнего, только...

    [обрыв, на следующем листе рисунок — тёмный профиль в лучах солнца, текст возобновляется с середины диалога]

    — Вы действительно считаете, что всё это истинно моя заслуга и никого более?! — вообще-то эта мысль действительно была мне внове, да к тому же позднее она оказалась абсолютно ложной. Так что подобная неправда, буду говорить прямо, ой как сказалась на том результате, что вам, мои читатели, придётся, по-видимому, наблюдать. Я специально столь подробно привожу тот разговор... вам будет легче судить о степени сумасшествия, до которой я дошёл сейчас.

    — Пье, ты — человек, причём человек в истинном смысле этого слова, стремящийся ввысь, да ещё и, видишь, достигающий кое-чего.

    Учитель улыбнулся. Так... успокаивающе и обнадёживающе одновременно.

    — Так что только тебе судить о цене своих свершений, ну, а остальные не останутся в стороне! Подумай, Пилот ты или нет?

    — Пилот, — кивнул я не без позы, простите, её я здесь описывать не буду.

    — Ну, вот и решай, Пилот. Небо было и остается единственной целью, в этом мире нет ничего более ценного. Всё наше общество живёт единой мыслью — туда, вверх и вперёд. Ты знаешь это, без сомнения.  Так какие колебания могут быть с твоей стороны?!!

    Всё правильно, так мне казалось. Ой, не хватило у вас, Учитель, таланта на Мари. На меня хватило, а на неё — нет, вот и случилось всё это. Эх, если бы стать Пилотом действительно было так сложно, как мне говорили... Тогда у того, несуществующего, Настоящего Пилота могло получиться. Хотя...

    [обрыв]

    Да, я был похож на любого другого уважаемого члена нашего общества. Мои прадеды был космонавтами-исследователями, все они улетели на «Линье», это ещё сто лет назад. Мои деды были инженерами, они рассчитывали конструкцию «Моргейз», чтобы потом, опять же, улететь на ней вместе с обеими бабушками и прабабушкой Лин. В память о ней остались только кое-какие записи, изображающие статную женщину с умными глазами и хваткой настоящего Пилота, пусть она им так и не стала. Кто-то мне говорил, что как раз перед полётом прабабушка заступила на пост бортовой Исследовательской Группы, её одарённость как учёного до сих пор заставляет жалеть об её отлёте, поскольку некоторые её исследования (вроде бы!) давали повод подозревать возможность пролома Великого Барьера. Со стартом «Моргейз» все эти изыскания пропадали навсегда. Отец мой в нашу родню не пошёл, поскольку так всю жизнь и проходил в Стажёрах. То есть он, наверное, и стал бы хотя бы космонавтом-исследователем, если бы не погиб как-то по глупости в промышленной зоне. Его тело так и осталось в толще радиоактивного бетона. Изо всех героев моего повествования я помню его наименее чётко. Маленькие дети редко обладают долгой памятью.

    Осталась мама, но о маме — потом.

    Как видите, в моей судьбе нужные детали наличествовали просто-таки  до крайности завидным образом, и расчёты Совета Образования были вполне здравы, каким чудом в благочестивой и просвещённой среде под неусыпным оком Учителя мог вырасти такой вот индивид? Вероятность — ноль, ноль, ноль... да вот, Мари умудрилась сломать это положение, а уж там — стоило мне только пошевелиться. Покатился сам.

    Я вдруг понял, что совершенно невозможным образом задумался в присутствии Учителя и не слышу его, безусловно, мудрых и важных слов вот уже минуты три. Обомлел. Это же неприлично!

    — И ты, надеюсь, не считаешь, что теперь можно успокоиться и перестать продвигаться дальше? — Учитель, кажется, всё ещё славословил мне, как «носителю столь высокого звания» или чего-то в этом роде. Я расслабился и облегчённо вздохнул. Мысль я уловить успел. Ответим...

    — Конечно же нет, Учитель, но ведь, несмотря ни на что, мне нет нужды искать себе новую область интересов, пилотирование было и остаётся самым сложным делом, какое только дано человеку, так что Тест — замечательно, но практиковаться нужно и впредь.

    На лице Учителя проявилась одна из его улыбок. Гордится мной, что и говорить.

    — Я знал, что услышу это, ты хороший ученик...

    [судя по всему, отсутствует одна (?) страница]

    Я очнулся на улице и несколько мгновений ничего не мог понять. Что же такое со мной творится?!! Хоть бы Учитель не заметил в моей поспешности ничего странного. Нет, ну пусть нужно мне к Мари, я ж ей обещал... Это всё так, внешнее, повод убраться. Внутреннее побуждение мне осталось непонятным, просто стало вдруг невероятно душно в это дорогом мне доме.

    Пусть причиною стали слова Учителя, но что было в тех словах кроме радости наблюдения за любимым воспитанником? Что в них ещё могло быть?!! А я вот... бредятина, если вдуматься. Однако воспоминание о страшном зуде под кожей, о давящей тяжести, разом легшей на горло, такой материальной, такой нестерпимой...

    Подумав секунду, я сумел установить, что и этот странный зуд происходит непосредственно от Мари. Её образ там, у неё дома, когда она отворачивалась от меня. То есть, мне казалось, что она отворачивается... Или нет? Что-то тут не так, решил я, трогаясь с места. Поговорю с ней обязательно!

    Если бы...

    Добежал я до её дома так быстро, как мог. Даже запыхался. Сообразил вдруг, что-то я часто стал бегать... Мысль мне тогда очень не понравилась.

    Мари не было. Дом распахнул передо мной двери, однако его стены так явственно веяли на меня холодом, что я, уверенный в своем ощущении, даже не удосужился обойти комнаты в её поисках. Только бросил беглый взгляд на кухню, где вот уже час или больше никого не было. Мари ушла сразу после меня. Записки видно не было, да я бы в тот момент сильно удивился, когда б её увидел. Ну, представьте, маленький квадратик, такой заметный на тёмной полировке стола... а там слова: «Побежала туда-то, скоренько вернусь».

    Фига с два.

    «Что делать?» Может быть, это был первый момент в моей жизни, когда я по-настоящему растерялся. Мне просто, тупо, тривиально было непонятно, куда теперь направиться.

    Остаться у Мари? Ни за что. От самой этой идеи несло чем-то...

    Задумался я неожиданно для себя глубоко. Что ж такое творится?!! Я покинул помещение, на ходу торопливо нацепив респиратор. Это всё здорово, но только до некоторого предела... пойду к маме, я у неё не был кто знает сколько времени.

    Уже наблюдая скользящий мимо ленты ландшафт, я сделал совершенно запоздавшее и изначально бессмысленное движение сойти и вернуться. Где её искать? Неожиданно чётко проявились странности наших с Мари отношений. Да, я по своему образу жизни — чрезвычайно общительная личность, круг моих знакомых довольно велик, даже сейчас я без напряжения могу назвать человек тридцать: коллеги, преподаватели, начальники, просто знакомые... да мало ли! Понятно, почему Мари, несмотря на то, что я нередко водил её с собой на разные встречи и посиделки, могла не помнить, например, моего тренера Карно, но почему, в таком случае, я не знал ни одного её знакомого?.. Не укладывалось в голове.

    Мари... она для меня, как свет за окном, ласковое тёплое существо, которое пропитывает тебя всего таким ощущением счастья, что хочется отчаянно зажмуриться, отгородиться разом от мира, оставив себе лишь легкое касание её пальцев... У неё была способность заполнять всё, что угодно, своим присутствием, разливать вокруг ощущение уюта и доброго женского тепла. Сила моей любви к Мари до сих пор вызывает во мне оторопь. Что и говорить...

    Познакомились мы с ней при обстоятельствах, если и любопытных, то только своей заурядностью. Я как-то вечером гулял по парку, что был разбит неподалёку от нашего с мамой тогдашнего дома, а Мари сидела там на скамейке. Знаете, такие чугунные, с совершенно неудобным, но очень уютным на вид сиденьем... когда рисуют осенний парк, то нет-нет, да и изобразят подобную где-нибудь на заднем плане. Так вот, никакой любви с первого взгляда не было, только мелькнула на дне сознания толика симпатии, и всё.  

    Я уж не помню, каким образом оказался владельцем малюсенькой карточки с её именем.

    Можете считать это перстом судьбы.

    Это уж потом, придя домой, я почувствовал некоторую в себе неуверенность. Такое, знаете, тянущее чувство, когда не можешь найти место, куда приткнуться.

    Мама тогда удивлённо посмотрела на мои эволюции и поинтересовалась, а не пойти ли мне и не заняться чем-то, а то вон энергии лишней сколько! Ну, я немедленно последовал её совету и часа три гонял на базе Центра, что располагалась неподалёку, всевозможные тренажёры. Гонял, пока совсем не обессилел, аж пальцы дрожали от напряжения. Но стоило мне только оттуда выйти, как всё вернулось снова-здорово.

    Я поразмыслил и понял, что мне непременно хочется встретиться с той девушкой из парка. Вообще-то я тогда был крайне молод и сексуальный цикл, теоретически, должен был быть самым, что ни на есть, заполненным, но... тренировки, реально, отнимали слишком много времени, чтобы при этом ещё успевать общаться со сверстницами. Обращаться же с просьбами помочь к маме или, того хуже, её подругам из санитарного контроля мне казалось неправильным. В конце концов, будто так уж сложно решать свои проблемы самому, не терроризируя этим взрослых. Опять-таки, хоть я и молодой был, существовала возможность, что Проба даст положительный результат (чем чёрт не шутит, хотя сам я о таком не слышал, да и не помышлял тогда), а для подобных развлечений мама уже была не в том возрасте. Я люблю маму, но братик, сестричка... ну или дочка, сынок, как хотите, называйте... В общем, несмотря на то, что, в любом случае, этим самым мы с мамой всё равно принесли бы обществу пользу, мне подобного не хотелось. Да и тесты эти... Считайте это признаком.

    В общем, вооружившись подобными измышлениями, я набрал индекс Мари и... в общем, я же сказал, что всё было тривиально. Какая-то вечеринка с толпой народу, человек двенадцать, мы с Мари, вальяжно расхаживавшие некоторое время по гостиной, даже почти не разговаривая, потом, всё-таки, одна из гостевых спален...

    Хотя, да, теперь я вспомнил. Было там что-то, очень серьёзно повлиявшее на наши дальнейшие взаимоотношения. Она была... как никто до этого. Словно обычный процесс полового удовлетворения сам по себе доставлял ей невероятное удовольствие. Мари смотрела на меня сквозь полусведённые от страсти веки, улыбка играла на её губах, великолепная грудь трепетала под моими пальцами, а ногти её напряженно скользили по моей спине, причиняя заметную боль, но, одновременно, и сладкое ощущение внизу живота... я ничего не соображал, когда она, наконец, заснула. Сколько продолжалось это безумие, не знал вовсе. Все гости уже разошлись или уснули, в притихшем доме был только я один и биение моего сердца.

    Я простоял битый час в душе, пытаясь успокоиться, то и дело удивлённо посматривая туда, где успокаиваться ничто совершенно не желало. А потом вернулся в комнату, где лежала Мари. Она тут же проснулась, а может, и не спала вовсе.

    Чёрт побери, на следующее утро я понял, что влюблён по уши.

    Там, дальше было ещё много самых невероятных моментов, но они ещё менее интересны, чем эти. Я как-то привык для себя считать, что мне попросту повезло с Мари. Так повезло, что и не расскажешь никому, я даже маме долгое время ничего о ней не говорил, поскольку не мог сформулировать для себя самого, за что же я люблю Мари.

    А уж рассказывать кому-то ещё...

    Ну да ладно. Я сошёл с транспортировочной ленты в том месте, где до маминого дома оставалось шагов сто и огляделся вокруг. Ничего, вроде, с моего последнего здесь появления не изменилось, да и с чего бы...

    Я вам, кажется, ещё не рассказывал. У меня мама — космо-медик. Причём не просто так, а настоящий, от Бога. Сколько раз я неделями не мог её застать дома, пока она бывала в разъездах по семинарам и симпозиумам, сколько часов почти горячечного бреда об эффективных сечениях латентных эпидемий мне пришлось выслушать!.. Так что профессия, порой, невольно накладывала свой отпечаток на её поведение. В частности, это выражалось в невероятной опеке, которой я подвергался всё время, когда находился у неё дома. А уж что говорить о том разе! Видимо, она ещё с утра знала новость, которую должен был, по идее, поведать ей я, так что моё прибытие к маме под тёплое крылышко вполне бы могло с моей стороны сопровождаться гробовым молчанием, что ни в коем разе не повлияло бы ни на качество, ни на содержание всего мероприятия. Собственно, из того, что там происходило, я ничего не помню, поскольку в этом всём не было ничего значительного, ну, может, почувствовал я тогда положенную сыновнюю гордость при словах «ты молодец». Как же иначе, я тогда был другим, не таким как сейчас... Сын пришёл сказать матери, что он добился высочайшей награды, что существует в мире. Как же иначе?

    Подробности, подробности... ещё только выйдя оттуда спустя три часа, я уже ничего толком не помнил. Вот ведь, но мне тотчас приходят на ум те нежные и трогательные беседы с Мари, что нет-нет, да и мелькали до того в моей взбалмошной и торопливой жизни. Что взять, ну, провели люди ночь вместе, с кем не бывает, совершенно ни к чему не обязывающее знакомство, а вот нет. Я однажды поймал себя на том, что я раз за разом набираю её индекс, но потом, не дождавшись ещё ответа, его сбрасываю. Мне хотелось общения с Мари, хотелось настолько, что та бурная ночь уходила на такой задний план, что, в общем, тоже становилась рутинной. Мы встретились. Может, прошло-то всего декады две, но мне они показались вечностью. Она глядела на меня с невыразимой нежностью, когда я подбежал к тому, старому, нашему месту в парке. А потом мы говорили, сначала неуверенно, стеснительно, но потом по-молодому страстно, но при этом всё время мне было настолько невероятно, предельно, восхитительно уютно с ней, о подобном моей больной головушке до того и мечтать нельзя было.

    Я уже говорил, ничего не было особенного. Дело не в том, что происходило — дело в том, как всё происходило.

    Это был не расслабленный трёп с мамой, это был не случайный обмен приветствиями в Центре, это было произведение искусства, которое мне хотелось разглядывать в душе ещё и ещё раз. Иногда меня совсем затуманивало, и тогда я уже переставал соображать, где говорила она, а где, захлёбываясь, хрипел мой собственный голос. Мы раскрывались друг другу настолько, насколько это вообще возможно. По крайней мере, при помощи человеческого языка А когда слова кончались, мы, обессилев, клали головы друг другу на плечо и сидели подолгу вот так, попросту прижавшись сердцами. Это ощущение было чем-то настолько прекрасным, что я радовался даже тому, что мы так редко встречались. Само ожидание стало для нас чем-то вроде непременного атрибута любви.

    То, что это было не менее (но и не более, замечу сразу), чем настоящая любовь, я сообразил довольно быстро. Вот только на полное осознание этого факта ушло слишком много времени, если бы я...

    [обрыв]

    В тот день Мари так и не пришла. Я напрасно прождал до темноты... не стоит и говорить о том, что я был очень расстроен. Но что поделаешь? Пережили и это, хотя... это был ещё один ясный знак приближающегося проклятого Полёта.

    Хотя. Вот именно. На следующий день Мари уже кормила меня завтраком, мы молчаливо уговорились не вспоминать, всё быстро стало на круги своя. Подождём ещё месячишко...

    Да только следующий подобный плевок судьбы мне суждено было пережить гораздо раньше.

    Это было, кажется, то ли открытие чего-то, то ли просто собрание какое. В общем, на довольно большом пространстве поблизости одного из посёлков собрались все, кто только мог. Посредине всего собрания в паре метров над землёй висел диск платформы. Смысл моего во всём этом участия заключался в некотором докладе, который меня попросил сделать Мэр Мессье. Проще говоря, мне нужно было сказать пару слов с высоты моего нового положения в обществе. Честно говоря, это не было уже для меня чем-то особенным, я постепенно привыкал. Ну, со всех сторон там были улыбки, многие на меня смотрели, как будто равнение держали. Я откашлялся тихонько и начал говорить.

    — Спасибо за честь выступать перед столь выдающимся собранием. Поверьте, она очень велика. Я, когда шёл сюда, всё думал, что же такое сказать, чтобы не набить оскомину тривиальными истинами. Придумать надо, сообразить, да вот только будет ли это всё стоить вашего времени? Я — простой кадет Центра Управления, однако и у меня есть слова, которые стоит сказать. Вы все знаете, что сборка «Тьернона» продолжается вот уже, без малого, полстолетия, собственно, месяц-два, и мы сможем закончить то, что было начато ещё нашими далёкими предками. Вот что главное. И дело совершенно не в том, кто поведет этот замечательный корабль к цели, я или кто другой, дело в самом факте. Последний Полёт... мы покидаем нашу гостеприимную родину и летим дальше, в Космос, воплощать в жизнь то, что было, есть и будет навсегда нашей величайшей мечтой...

    Я ещё некоторое время нёс чушь про то, что «каждый из нас важен его ролью в Проекте», но «даже Пилот, рано или поздно, должен быть заменён другим», в общем, старался казаться в меру энергичным, скромным и, по возможности, неглупым человеком. А сам тем временем всё вглядывался в обращённые ко мне глаза людей. Это меня и подвело, неожиданно я запнулся, ловко потерял ход собственной мысли и принялся мучительно выгребать из этой пропасти. А случилось вот что. Я встретился глазами с Мари. Та стояла поодаль с каким-то парнем, одетым в явно маловатый ему тёмно-синий комбинезон космонавта-исследователя. Она что-то ему быстро говорила, а сама, не отрываясь, смотрела на меня. Невероятное ощущение чего-то неуютного, исходившее от этого взора, поражало меня, как удар ногой поддых. Что же это такое! Лишь приложив изрядные усилия, я справился с собственными недавними нагромождениями оборотов речи, теперь меня занимала только одна вещь. Добраться до Мари и потребовать от неё того самого разговора, от которого она так искусно увиливала до тех пор. Наверное, от людей не ускользнуло, как я, едва отбрехавшись от треклятого «доклада», рванул сквозь толпу к тому месту, где стояла Мари. Мне было неловко, но решимость брала своё.

    Стоит ли упоминать, что её, а также компаньона уже и след простыл?

    Я стоял столбом, как дурак. И чувствовал себя соответственно.

    Что было делать? Придя домой, я обнаружил следующее: из хранилища были изъяты продукты, а на моём рабочем столе лежала записка.

    «Я скоро вернусь. Не ищи меня, это ни к чему — там, куда я собралась, человек и вправду может очень многое, будь на то лишь его воля. Жди! Твоя Мари».

    И всё-таки «моя»... странность положения меня просто выводила из себя, как этот так — исчезнуть куда-то, где мне её не найти, но при этом всём оставить записку, пусть непонятного содержания, но вполне предостерегающей интонации. Бредятина.

    Простояв столбом несколько часов в пустом доме, я наконец-то сообразил сделать хоть что-то, чтобы убить время тягостного ожидания. Она сказала мне ждать, ну что ж, я подожду, встречу как положено, да только не дождешься ты, милая, моего раздражения и наипаче тревоги.

    Ворвавшись в подсобку, маленькую клетушку позади мастерской, в которой я держал инструменты, я отыскал самый мощный силовой резак, запустив каковой и поманив за собой пальцем, вышел через чёрный ход на улицу. Весьма неприятное занятие, шумное и нервное, тогда оно принесло мне долгожданное облегчение, я битый час корёжил неподатливый металл, старательно выполняя распоряжение руководства Эллинга, равно как и свой гражданский долг. Кому интересно, что я тогда на самом деле чувствовал?

    Усталый, но немного успокоившийся, я деактивировал установку и уселся перед калиткой в заборе, что вела в сад. Прямо на землю, не беспокоясь об уже совершенно пришедшем к тому моменту в негодность выходном костюме. Как потом мне показалось, я даже — от усталости и нервного переутомления — на мгновенье заснул ... Когда поблизости раздались её легкие шаги, уже можно было видеть высоко поднявшееся солнце, заканчивалось утро следующего дня.

    Мари некоторое время встревоженно, как мне показалось, смотрела на меня, потом на куски решётки, сваленные в кучу, потом на меня снова. Мне толком нечего было сказать, и потому я молчал, первой заговорила она:

    — Ты... пил.

    Не знаю почему, но мне в тот миг стало смешно.

    Я? Пил?!!

    — С чего бы?.. — кажется, вслух произнёс я. — А что, похоже?

    Она кивнула, ещё больше нахмурившись.

    — И зря.

    — Да, всё зря, — с неожиданной готовностью подтвердила Мари. — Ты зачем это всё натворил?

    Ах, это... ну, дык, распоряжение... долг каждого!

    — Но ты же... — она запнулась, не в состоянии подобрать слов. — Это же тоже часть нашей души, ты не понимаешь?! Хотя тебе, быть может, это и не так... но, Боже мой, я ж тебя знаю до самого потаённого, зачем же так, по живому зачем?!

    Великие странности... долг значит долг. И что она там лепечет?

    Хотя... в то мгновение мне показалось, что она вправду пожалела о своем странном путешествии туда, где «человек может многое». Я пожалел о нём гораздо позже. А тогда всё сорвалось:

    — Вам всем — только улететь, зачем оставлять эту рухлядь! Пожалуйста... — бросила она, отворачиваясь.

    Мгновение моего величия было безвозвратно упущено, стоило мне...

    [обрыв]

    ...собственно та решётка и была единственным напоминанием о брате, за давностью событий и короткостью сроков, уготованных материальным вещам в нашем мире.

    Брат был младше меня на два года, однако, странным образом разница в возрасте совершенно не сказалась на наших взаимоотношениях, мы были самыми закадычными друзьями, какие только бывают на свете. Среди своих сверстников, некоторое количество которых существовало подле меня вследствие маминой специальности, я не мог найти человека, настолько полно и гармонично способного вписаться в наш странный детский мир, полный приключений и игрищ. Мы с братом были, как одно целое, неразрывное и неотделимое, рассказывая друг другу все секреты, вместе подглядывая за девчонками на пляже, получая вместе нагоняи от Наставников и вместе мечтая...

    В то лето (мне тогда стукнуло уже пятнадцать, а ему, соответственно, тринадцать лет) мы с ним решили соорудить в саду беседку, такую огромную и красивую, какую мы только сумели бы придумать. Брат обладал, ко всему прочему, заметным художественным талантом, рисовал он просто отменно, так что старание и хорошие чертежи, помноженные на здоровый азарт, дали результат. Ещё в начале лета я углядел на отдалённом пустыре возле ближайшей к нам Белой Стены огромный моток серебристой проволоки толщиной с мой указательный палец. Это был какой-то тяжеленный сплав, так что пришлось привлекать маму и десяток моих знакомых для того лишь, чтобы доставить на траке это всё к нам под забор. Работа была адова, мы трое суток ходили чумазые и потные, но не успокоились, пока одна из решётчатых стен беседки не была склёпана и отполирована до зеркального блеска.

    Радости не было конца, сделать что-то собственными руками!

    Но она продолжалась недолго. Через два дня брата не стало, он погиб при загадочных для меня обстоятельствах, ибо до сих пор я так и не собрался спросить у мамы, что же всё-таки произошло в то утро. Я просто очутился перед чёрным параллелепипедом гроба, который под тихую музыку уплывал в жерло высокотемпературной печи. Оценивать произошедшее попросту не хватало сил.

    Соответственно, беседка так и не была доделана, оставшиеся материалы я убрал со двора, плача над никчемными железками, словно всё ещё стоял там, над гробом. А единственная доделанная решётка постепенно заросла плетьми растений, превратившись на долгие годы в неотъемлемую часть сначала нашего старого сада, а потом мирно перекочевала в новый дом, когда же я поселился отдельно от мамы, то решётку тоже забрал с собой.

    Нужно ли упоминать, в каком состоянии я её старался содержать...

    Надо же было случиться такому, что тот бесхозный серебристый металл оказался востребованным на строительстве «Тьернона», более того, всякий, обладающий таковым металлом в количестве пусть нескольких грамм, должен был незамедлительно отправить его на Эллинг для соответствующего дальнейшего использования. Указ на то был вполне чётким.

    Я долго крепился, пытаясь побороть в душе ту гадливость, что просыпалась в ней при единой мысли о том, чтобы... Наша размолвка с Мари привела к тому, что я, наконец, решился.

    Вот так... больше ничего материального, как и положено истинному Пилоту и просто будущему космонавту, не связывало меня с бренной этой планетой. Было бы от этого легче... так вот.

    От слов Мари всё вернулось снова, все былые обиды на несправедливость, былая тоска. Да и сама эта незримая трещина в наших взаимоотношениях, что лишь мелькнула до того перед моим замутнённым взором, уже вполне отчётливо начала разрастаться в огромную пропасть.

    Я поднял голову и посмотрел на неё. Скорченная фигурка Мари мне что-то невнятно напоминала, но вот что?

    Я встал, подошёл и погладил её по щеке тыльной стороной ладони, как она любила. Ответ на ласку был едва ощутим, но мне и того было довольно...

    Пришло вот в голову — и что особенного я тут вам рассказываю? Да ничего, просто мне хотя бы сейчас хотелось бы утрясти все те несуразицы, что я сумел натворить за свою жизнь, быть может, даже ещё проще — помириться со своей памятью, которая раз за разом предательски возвращает мысли к тому глиняному болвану с моим именем на лбу, что погрёб под собой так много чужих судеб. И всегда, в любой момент дня или ночи, по правую руку от меня словно стоит Мари, мой безмолвный вот уже сколько лет оппонент, которая продолжает тот давнишний спор... Примириться с ней у меня так и не получилось, её слова слишком действительны для меня, материализованные исключительно моей железной волей, они стали больше, чем словами, да только... всё напрасно.

    Порой, когда я откидываюсь в кресле, заполнив очередной листок своими кривенькими словесами, мне начинает казаться, что разгадка всех этих странностей совсем близка, но она убегает снова, стоит мне снова взять в руки перо. Что хотела сказать мне Мари, тогда, на том болоте, и отчего всё получилось так, а не иначе?.. Не знаю.

    Оттого и пишу.

    Спустя несколько дней после описанных мною событий произошло ещё нечто, достойное подробного описания. Проснулся я утром оттого, что в углу комнаты настойчиво трезвонил терминал. Я никогда не страдал от обилия почты и вообще какого бы то ни было виртуального общения, так что у меня просто ещё не сложилось отключить эту пищалку — поступление корреспонденции, в случае чего, великолепно отражалось подмигиванием огонька. Форменным образом мне пришлось выбираться из постели и плестись к терминалу, проклиная всё на свете. Действительно — письмо, к тому же запечатанное гербом Совета. Я мгновенно подобрался и прекратил нытьё, шутки в сторону. Прикоснувшись к холодной панели, я подтвердил свою личность, после чего быстро просмотрел текст послания. Мне предлагалось прибыть к зданию Совета в девять часов утра сего дня и принять участие в закрытом его заседании, для чего одеться в меру строго. Прибыть советовали вместе со своим Учителем. Вот как оно...

    Собственно, сборы много времени не заняли, я подумал и вызвал дежурный двухместный аэрон со стоянки, затем, ещё после секундного размышления, нацарапал коротенькую записку Учителю. Он у меня молодец и собраться успеет. А потом, когда рука машинально потянулась набирать знакомый код, я отдернул её, словно обжёгшись. Инстинкты подсказали мне, что этого Мари знать не обязательно, только одно для неё огорчение.

    Выбегая из дому, я на ходу застегивал последние пуговицы моего парадного мундира.

    Как странно, перечитывая эти строчки, можно подумать, что я уже тогда всё понимал и обо всем догадывался. Не так это.

    К превеликому моему сожалению я и до сих пор брожу вслепую по тем закоулкам — пусть теперь это лишь мысленные прогулки, тогда же... я её любил, что мне и помогало — если не понимать, то чувствовать.

    Где это всё...

    [обрыв]

    ...в огромных коридорах царила тишина, на нашем пути не встретилось ни единого человека.

    Залы, залы... возможность здесь побродить всегда была для меня неоценимым удовольствием. Лепные потолки у меня над головой простирались на головокружительную высоту, напоминая то своды пещер, вымытых некогда могучими потоками в недрах скал, то невероятного размера паруса, туго натянутые штормовым ветром, готовые вот-вот лопнуть, подобно струне, а затем... различные варианты дальнейших событий резвым хороводом мелькали перед моими глазами, поражая меня не столько своей масштабностью, сколько собственно неожиданным богатством моего воображения.

    Сравнить то моё состояние возможно только с реакцией, которую я встречал иногда, впервые подвозя кого-нибудь на аэроне. Меня почему-то все, кто только узнавал о моей профессиональной специализации, непременно начинали просить «показать класс», это у них так называлось. И вот, когда я, поддавшись на уговоры, опрокидывал привычным движением нашу утлую летающую посудину навстречу бездне небес, у них в глазах отчего-то загорался невероятный огонь, пусть крепко замешанный на страхе, но мгновенно его перебивающий, а дальше уж!.. Спустя целую минуту после приземления они только и были способны, что оглядываться по сторонам, пытаясь понять, на каком они свете, затем следовала всё та же фраза, которая прекрасно подходит и к тому, что я испытывал, направляясь на заседание Совета. «Вот теперь я истинно понял, для чего мы хотим лететь...» — иногда от этой интонации даже у меня наворачивались слёзы. Вот точно так же и я, завороженный этими сводами, словно не шел вперёд размеренным шагом уверенного, пусть и немного храбрящегося человека, а летел ввысь, напролом, в эти начертанные рукой неведомого мне мастера небеса, туда, где никогда не был. Они не давили на меня, они — влекли.

    И тут я увидел Учителя, который поджидал подле одной из этих огромных дверей. Верно, он уже успел переговорить кое с кем из Совета, и теперь была моя очередь выслушать последние наставления в свой адрес.

    — Я не разочаровался в тебе. Знать, что тебя ожидает пару минут спустя и, при этом, спокойно и достойно ждать поданного тебе сигнала, — это чрезвычайно важная вещь, как для тебя самого, так и для той вселенской миссии, которую ты олицетворяешь. Тебе больше не нужны мои недостойные нотации, сынок, отныне ты абсолютно свободен в своих поступках, ибо их значимость требует от своего носителя совершенной, истинной независимости, каковую может дать человеку лишь он сам.

    Я, помню, кинулся возражать что, дескать, не могу представить себя без мудрого ока Учителя, но он лишь тихонько посмеялся над этим и, ссутулясь больше обычного, побрёл в раздумье прочь.

    Странно, я вдруг подумал, что после того мне довелось видеть старика лишь два раза (последний раз не считается, те мёртвые стеклянные глаза ни имели ничего общего с моим Учителем), и оба из них оказались для меня чрезвычайными. Если не по сути, то по важности. Это даёт мне повод подозревать, что отнюдь не все подводные течения, что бушевали вокруг моей персоны в то время, мне удалось позже вычислить. Память — хорошая штука, но только не в том случае, когда она осталась единственным, что продлевает твоё существование на ещё один долгий мрачный день. Хотя... я привык уже.

    Створки, самые тяжеловесные из всех, что мне приходилось встречать, начали приоткрываться под моим пристальным взором. Мне действительно тогда было очень плохо, странное чувство утраты, настолько тяжелой и непоправимой, что и не понять его, не пересилить, которое словно поселилось во мне в последние дни, теперь бушевало вовсю. Если только болото может бушевать. Было ощущение, что меня предали, причём предали совершенно беззастенчиво и подло.

    Тем не менее, я шагнул вперёд. Так ныряют в ледяную воду.

    Зал Совета, открывшийся моему взору, представлял собой скорее не зал в обычном моём понимании, а пугающих размеров крытую полукруглую анфиладу, где каждая из комнаток-капсул, расположенных ярус над ярусом и открытых в сторону геометрического центра помещения, глядела на тебя исподлобья умными и требовательными глазами. Эти спирали огней, таящихся в полумраке, безмолвные и словно бы неживые, возносящиеся на сотни метров вверх, и я, маленький, подавленный. Совершенно не готовый к такому приёму. Беспомощно, как мне казалось, пялящийся на будто бы висящие в воздухе ажурные конструкции, переплетающиеся с полуокружностями дорожек-транспортёров, на которые словно были нанизаны «приёмные» Советников. Всем известно, что Совет постоянно меняет состав, что любой Советник может занять то место в Совете, которое посчитает нужным. Теперь я видел всё это в действии, в конктретике реализации того, что смогло быть воплощённым в живую архитектуру этого места. Совет был, да и должен был оставаться — живым организмом, выделяющим из себя в большой мир всё то лучшее, носителями чего были люди, его составляющие. Невозможно представить, насколько гармоничной должна быть жизнь тех, кто проводит здесь большую часть своего времени, чтобы достойно конкурировать с необычной грацией и ажурной мощью Зала Совета.

    Пьедестал, перед которым я очутился, и который как-то сразу не заметил, загорелся неярким зелёным цветом, молчаливо указывая то место, где меня смогут услышать. Небольшое возвышение сделалось для меня чуть ли не вершиной величайшей из гор нашего мира, я поднимался по трём ступенькам словно немощный, истекая потом, предательски лившимся мне между лопаток. А если меня спросят о чём-нибудь? А ведь верно — спросят, что же тогда? Таким я казался самому себе, как же дела обстояли на самом деле... кто его знает, но я всё же льщу себе надеждой, что всё было далеко не так плохо, как казалось.

    Я смог чётко вскинуть обе руки в приветствии максимального уважения, поскольку толком не знал, что бы ещё сделать такого, однако моя бубновая шестёрка, вопреки ожиданиям, битой не оказалась. Весь Совет разом, как единый человек, встал и ответил мне тем же жестом.

    Потрясающее зрелище. Достижению подобных высот многие из тех, кого я знал, посвятили бы всю свою жизнь. Я получил это удовольствие исключительно, мне тогда казалось, в качестве дара. Ой, ли!..

    [обрыв]

    До того самого момента ход диалога мне был абсолютно понятен и где-то даже близок, поскольку таковую возможность, если вы помните, я предполагал заранее. Однако то, во что вылилось это мероприятие, я нашёл исключительно настораживающим.

    Голос, льющийся сверху, спросил меня:

    — Отчего вы такой положительный?

    Я немного опешил. О, неужели я всё ещё имел достаточно силы воли, чтобы возражать?!

    — Что вы имеете в виду, господин?

    Однако мой крошечный демарш прошёл незамеченным. Голос, как ни в чём не бывало, продолжал вещать.

    — Общеизвестно, что молодые люди склонны не вполне самокритично подходить к собственному поведению. Собственно, для того и создан был общественный орган Совета Образования. Его члены, Учителя исходят в своём подходе к молодежи из самоцели купирования их естественных антисоциальных предрасположенностей, то бишь, если конкретнее, воспитание рядового члена общества есть, в какой-то мере, насильственная его реморализация в свете общественных отношений.

    Я уже поумнел достаточно, чтобы просто молчать.

    — Так вот, мы тут только что со всей внимательностью выслушали нашего достойного коллегу, бывшего члена Коллегии Совета Образования, бывшего Советника Луи Сен-Руаля, вашего Учителя. Что мы услышали? Заботлив, работоспособен, трудолюбив, предупредителен, целеустремлён, не чувствителен к таким естественным раздражителям, как конкуренция, общителен, но вместе с тем благоразумен и осторожен. Идеал не только Пилота, каковым он является, но и вообще представителя любого из направлений нашей общественной жизни.

    Непонимающий мой взгляд продолжал пялиться меж балок ажурных конструкций Зала Совета, что ещё оставалось делать? Что они вообще хотят этим сказать?

    — Нас заботит всякое отклонение, пусть и в хорошую сторону. Вы должны нас понять, молодой человек, вам или вашему, упаси Боже, дублёру придётся вести «Тьернон» в его первую и последнюю исследовательскую миссию. Человек, который взваливает на свои плечи столь непомерный груз, должен быть понят нами от начала до конца. Иначе мы рискуем однажды переоценить его силы...

    Ненавижу, когда обо мне говорят в третьем лице. А посему позволю себе пару слов отсюда, из моего настоящего. Тех слов, что никогда не пришли бы в голову мальчику, стоявшему в потоке льющегося на него света посреди Зала Совета. Да, теперь я действительно понимаю всю глубину болота, в которое меня тащили всю ту часть жизни. Болота сладостного, мягкого, как перина, уютного как руки матери. Я должен был быть исполнителем, от меня требовалось только одно — довести. Однако просчёт дал себя знать. И ещё как. Я же действительно любил то, что мне навязывали, я рвался идти строем на парад, я даже был готов для этого начистить сапоги хоть всему гарнизону, а они всё ещё видели за этим лишь картонные декорации. И просчитались.

    Ни с того, ни с сего огромная платформа подо мной дрогнула и понеслась куда-то вверх, вознося меня на невероятную высоту, туда, под самый свод. Я даже не успел как следует струхнуть.

    Хотя надо бы...

    Из раскрывшихся разом во всю высоту лепестков, заслоняющих от моего взгляда погружённые в полумрак глубины комнатки, показалась фигура одного из Советников. Тот поднялся из кресла и степенно направился в мою сторону, неспеша одолев разделяющие нас метры. Створки внутренней двери, украшенные всё той же ажурной вязью, оставались распахнутыми за его спиной, раскрывая взгляду часть убранства внешней анфилады. Будто Советник не то секунду назад туда вошёл, не то уже собирался, разделавшись предварительно со мной, срочно куда-то бежать.

    Несмотря на внешнюю нелогичность, оба предположения казались, если не абсолютно верными, то, уж точно, правомерными.

    — А вы и по правде выглядите так, как вас описал Учитель Сен-Руаль. Эти глаза — они абсолютно такие, какими я их себе представлял. Так что же вас беспокоит все эти дни, а, молодой человек?

    Это был тот самый голос. Или тут все разговаривали одинаково, или... да, именно этот человек говорил со мной от лица остального Совета.

    — Меня ничего не беспокоит, Советник. Я просто немного утомлён той горой всего лишнего, что на меня в последнее время навалилось.

    — Оно вас отвлекает? — мне кажется, или я вправду до сих пор помню ту интонацию застенчивого, но безапелляционного интереса?

    — «Оно» просто занимает сейчас не очень подобающее ему место в моём жизненном распорядке. Я... мне нечего добавить.

    Пишу, а сам мысленно нахваливаю себя тогдашнего за сообразительность. Пусть несколько заносчиво, зато чётко. Все точки над «i» поставлены, господа Советники.

    — А как ваша девушка... Мари, если не ошибаюсь, она тоже входит в этот ваш список лишних раздражителей?

    У, этот вопрос тоже был тем самым, на который я могу ответить всегда и любому. Пусть он хоть сам Советник. Падайте на пол.

    — Я думаю, и у неё есть свои проблемы, над которыми ей стоит поразмыслить.

    Советник сощурился, молча переваривая полученную информацию. Потом кивнул чему-то своему, потаённому, и только потом снова загремел по Залу усиленным аппаратурой голосом:

    — Совет принимает ваш вопрос к рассмотрению, каковое продлится неопределённое время. Сие означает не долговременность, но скорее важность рассматриваемого вопроса, а точнее — критичность результатов принятия оного решения.

    Я стоял посреди медленно опускающейся платформы с задранной головой, всё ещё следя взглядом за тенью, направившейся к своему месту. Говорил Советник на ходу, как бы разговаривая в задумчивости сам с собой.

    — В любом случае, вы будете оповещены непосредственно вслед за принятием решения. А сейчас, ежели вы не против, пройдите к выходу, вас проводят туда, откуда вы сможете отбыть в Центр Управления Полётами для дальнейшего прохождения курса подготовки.

    Ах, как меня подрывало тогда обернуться всё же и сказать что-нибудь вертевшееся на языке, но я этого не сделал. К счастью или к несчастью, уж и не знаю...

    Большого удовольствия, покидая Зал Совета, я не испытывал, хотя чувство упавшей с плеч горы было достаточно острым. За спиной раздался шорох и огромная воротина захлопнулась.

    В голове было пусто.

    Впрочем, какое кому дело, известный всему миру Пилот идёт по пустым помещениям и пытается собрать в единое целое те крохи понимания, что ещё недавно напрочь отсутствовали. Я умудрился поскользнуться на ступеньке и чуть не свалился ничком перед громадой нависающего надо мной здания. Нет уж.

    [обрыв]

    Полянка была небольшая совсем — метров пятнадцать в длину и столько же в ширину, невысокие сосенки легко раскачивались на слабом ветру, их сучья издавали размеренный треск, словно мириады насекомых дружно тёрли друг о друга хитиновые конечности, выводя неслышную мелодию. Зачем я сюда забрался? А кто меня знает, просто на душе царила невнятная, но от этого не менее гадкая тоска, а лечить её я умел лишь одним образом — убежать, куда глаза глядят, там уж точно найдётся местечко, милое сердцу. Оно и успокоит, и придаст сил для преодоления всех гадостей, что ещё готовит мне жизнь. Если есть правда в этом мире, такой уголок найдётся всегда и везде.

    Вот и бежишь, бежишь...

    Откуда ты появилась, крошечная полянка, из каких неведомых закромов щедро выставил тебя своему гостю незримый хозяин, загодя запасший для страждущего путника отдушину? Я точно знал, что ни в окрестностях моего посёлка, ни вообще в каких-нибудь других краях по эту сторону Белой Стены лесов не было. То есть деревья росли, но и только. Из них лепили жиденькие немощные садики да парки, насквозь пропитанные духом дистилляции. Экстрагированный материал, если вдуматься. Не было в них жизни, кроме той, что привносили туда мы своими мыслями, не было там движения, кроме того, что было последствием работы наших мышц. В таком месте нечем подпитаться, нечего отдать — нечего и взять, — наши деревья, прирученные и укрощённые, навсегда лишились своей первобытной силы. Эгоисты, как и все мы, коли вдуматься.

    Здесь же... вокруг был дух хаоса, отрицания любого порядка, вечность здесь пела гимн красоте и воле. Сюда ты мог прийти опустошённым, но уже минуту спустя наполниться новыми чувствами, незнакомыми мыслями... Сколько здесь ни одолжи, ничего не истратится до конца, сколько ни зачерпни, останется ещё больше. Где же вы, те лесные духи, что привлекали меня к себе?!! Где?!!

    Помню, бежал я туда долго. Кожа пылала, лоб горел, ладони зудели от невыносимого, невосполнимого чувства утраты. Что же я такое потерял, не было понятно, однако терпеть это было невозможно. Очнулся я оттого, что какая-то ветка раз за разом больно стегала меня по лицу. Это ветер такой. А впереди — полянка, сплошь покрытая ковром нежнейших цветов. Красных, белых, сиреневых и нежно-розовых... малюсеньких, их было просто море.

    Странное ощущение, я словно уже был именно здесь, на этом самом месте, я мог с закрытыми глазами описать любое дерево, небо над головой, даже странная куча хвои, в которой вроде что-то копошилось, казалась изученной чуть ли не с детства. Ощущение, однако же, отнюдь не представлялось таким уж странным, просто отсюда, из будущего, наблюдаемое выглядит таковым. Я осторожно присел на самом краю, вытянув ноги и откинувшись к пахучему стволу, оказавшемуся за моей спиной.

    Уютно. Можно и поговорить.

    «А ты действительно не такой, как все.... Она не солгала».

    «Почему — я? Что избрало именно меня? Только не говорите, что исключительно её рекомендация...»

    «Конечно, нет. Есть достаточно иных, более простых вещей. У тебя достаточно интересная судьба, чтобы привлечь меня одним только этим».

    Я лениво протянул руку, сорвал какой-то особенно яркий цветок и со смаком вдохнул в себя его душистый аромат. Не таким ли «критерием» пользовался при выборе и мой невидимый взгляду визави? Вполне вероятно.

    Проследив взглядом полёт деловито куда-то направляющегося толстенного жука, я смежил веки и снова прислушался. Голос никуда не уходил.

    «А ты упрямец, парень! Ну да ладно, делу это не мешает. Вот что я тебе хочу сказать... ты привык считать, что всё вокруг уже изучено, раз и навсегда доказано, загнано в рамки модели и зарыто навечно в землю».

    «А что, в этом мире дозволяется полагать как-то иначе?»

    На этот раз голос звучал с довольной усмешкой:

    «Ну, не сердись так сразу! Нужно же и по душам когда-то поговорить. Экие все! Ты поживи с наше посреди таких вот старательных чудаков и поймёшь, что ещё и не то бывает. Есть же и не такие люди!»

    «Есть. А что они могут? Их выбор столь же традиционен, как и наш... просто они живут на отшибе, причиняя страдание себе и своим близким, а ничего не могут изменить. Какая разница, всё время сидеть на якоре или не иметь его вовсе? Выбор не в том, иметь или не иметь, выбор в том, где на него вставать».

    «Ух ты ж! Ну, а вот как быть с теми, кто этот выбор не то чтобы не может, а просто не хочет сделать?»

    «То есть и якорь в руках, и вставать на него вроде пора, а не идёт процесс?»

    Опять смешок.

    «Ты просто у меня мысли выхватываешь, братец!»

    «Так вот, я скажу мой ответ — всему своё время, понятно?»

    «Чего же ты сам ждёшь?»

    «А ничего. Я думаю».

    Дикости какие, я должен какому-то голосу доказывать, что я не...

    «Да ладно тебе. Иди, замешкался ты тут что-то, ещё хватятся, что скажешь им потом? Сделавшим выбор-то?»

    Я тоже, в свою очередь, усмехнулся.

    «Мне и здесь хорошо, я посижу немного, устал очень...»

    Правда, ноги словно отнялись, голова каменная, клонит меня в сон...

    Откуда ни возьмись, налетевший ветер дурным образом смазал меня по лицу, словно пощёчину дал. Небо мгновенно заволокло тучами, Даже сосёнки вокруг меня заскрипели какими-то совершенно противными голосами.

    «Все вы так... и ты такой же, лишь бы полежать, ничего не делая, поразглядывать свою тень в микроскоп, да плюс ещё постебаться над окружающими, вроде даже приобщился лишний раз к святыням духа... тьфу! Сил моих нет...»

    Я уже стоял на ногах и отряхивал с себя налипший мусор. Действительно, нехорошо так уж злоупотреблять... пусть и первый раз, зато уж точно не последний. Поговорим ещё с тобой, Голос...

    И снова я побежал куда глаза глядят, чувствуя себя распоследним дураком, поскольку, всё-таки, остаться мне хотелось больше всего.

    Воспоминания... я прошёл через адскую боль использования не настроенного толком нейросканера (некому, кроме меня, было его настраивать), и всё это только лишь для того, чтобы восстановить пару обрывков воспоминаний. Были вещи, которые просто забылись за давностью событий, но эти мои походы в никуда... о, они растворились в тумане забвения совсем не просто так...

    [обрыв]

    Очнулся я сидящим у себя дома на кровати. Возле валялась горка пустых упаковок от стимуляторов. Мои руки были все в крови, медленной струйкой она вытекала из ранки у сгиба локтя. По-видимому, от этого я и пришёл в себя, рука невыносимо болела. Чёрт, чёрт, трижды чёрт, да что с тобой, парень? Неужто тебя так легко вогнать в подобное состояние, пусть то был далеко не самый лёгкий в твоей жизни разговор? Хотя... я чётко помнил, что вышел из Зала Совета напряжённым, но, в общем, в пределах нормы, бешенство, условно говоря, не слишком присущее мне свойство. Вот только одно. С того момента не помнил я ничего, хоть убей. Я направился в прихожую в поисках каких-нибудь медикаментов, однако так до них и не добрался, поскольку по дороге встретил собственное отражение в заботливо развернутом домашней автоматикой зеркале. Чушь какая...

    Передо мной стоял, держась одной окровавленной рукой за другую, странный, дочерна загорелый тип с обветренной кожей, одет он был в невообразимо грязный комбинезон, когда-то, по-видимому, бывший парадной формой Пилота. Сейчас более-менее сносно просматривались лишь знаки отличия, чудом уцелевшие на истрёпанных лацканах. При взгляде на собственное отражение мне стало неловко, но я продолжил экзекуцию, пристально разглядывая незамеченные ещё детали. Я был небрит, причём до совершенного безобразия небрит, недельной, не меньше, давности щетина уже перестала колоться, превратившись в солидную, хотя и неухоженного вида бородку. Круги под глазами после увиденной мною горы стимуляторов интереса не вызывали, вот только, ни с того, ни с сего, почудилось мне под этими полуопущенными веками что-то...  странное. Не то мельтешение листвы на ветру, не то лёгкая рябь, какая бывает на поверхности воды. Мигнуло и пропало. Совсем с ума сошёл, подумал я. Привидится же такое!

    Скрипнув зубами на глупость самой ситуации, я поплёлся в душ. Постоять сейчас с часок под ледяными потоками казалось мне самым уместным. Однако, даже всхлипывая от мощи переживаемых ощущений, я не мог перестать раз за разом обдумывать ситуацию. Руку дёргать уже перестало, и, если не принимать в расчёт некоторые мелочи, моё состояние я оценил бы как близкое к норме. Пусть не к моей собственной, так хотя бы к общечеловеческой. Не было ничего такого, что объяснило бы мою недельную амнезию, и уж точно — ту гадость, что я непонятно зачем вливал себе в вены.

    Неделя ушла как в никуда... Я поймал себя на том, что по-прежнему прекрасно ориентируюсь в сегодняшней дате, не говоря уже о дне недели, а мои внутренние часы...  

    Я пулей вылетел из душа, даже не накинув халат, потрясённый внезапным прозрением. Вот именно, кто бы знал ...

    Терминал послушно посветлел, подтверждая, что биологические часы отстают на двадцать две секунды, но меня уже интересовало далеко не это, я был готов встретить в поступающей корреспонденции нечто...крайне неприятное. Но нет, мои глаза ничего не нашли такого, сплошные уведомления и предписания, все рутинные, совершенно не обязательные, уровень их источников ноне был для меня мелковат.

    Я несколько раз с силой выдохнул, чтобы прийти в себя. Всё, вроде бы, в порядке. Подтверждения Совета нет, но, как говорится, за недельный срок такие дела не решаются, а вот как раз уведомить меня о том, что годным я не признан — дело минуты. Славно. Но ведь мысль была правильная. Коли я сидел всю неделю дома (тоже, кстати, вопрос, дома ли я сидел?), то график тренировок, назначенный на месяцы вперёд должен быть, безусловно, варварски сломан. А что же тогда...

    Терминал, мучительно всматриваясь, или что он там делает, в мои бредни, вывел на экран бэк-копию письма, написанного моим почерком, в котором комендатура Центра уведомлялась о временном переносе по моей просьбе части тренировок к себе домой (как было сказано, «по личным обстоятельствам»), дата стояла недельной давности.

    Несложный поиск в памяти терминала показал, что дела именно так и обстояли. Программа была полностью мною проделана, результаты — не вполне, но, опять-таки, в пределах нормы для человека, немного озабоченного какой-то проблемой. Как я ничего не понимал до сих пор, так и оставался в неведении дальше.

    Поймите меня правильно, я столь подробно описываю свои тогдашние метания не для того, чтобы читатель посочувствовал досадности моего положения. Цель моя — в другом. Выстроить ряд событий, включающих мои собственные измышления и те вывихи, что происходили у меня время от времени, что привели меня в теперешнее положение. Как знать, наверное, я подсознательно пытаюсь тем самым оправдаться перед самим собой, за то, что не углядел, не покаялся вовремя в собственном ничтожестве. Что пренебрёг теми путями, которые кажутся мне теперь такими желанными... Не знаю, как и сказать.

    Из дома я вышел в полпервого, тогда солнце уже вовсю жарило посреди голубых небес, однако это ничуть не мешало мне дрожать, как осиновый лист. Меня бил озноб, смотри-ка, логичное завершение парадоксального вояжа под парад-алле стимуляторов. От этого осознания легче не делалось, на душе было гадко и противно, однако, дома оставаться больше нельзя. Я сам не знал, на что стал бы способен, просиди я ещё чуть-чуть в этих постылых четырёх стенах. Оставалась возможность, пусть небольшая, выяснить всё же, что происходило всю эту неделю у меня в черепушке.  

    Ноги сами несли меня вперёд, я даже не задумывался, куда конкретно иду. Время от времени налетал ветер, распахивая полы плаща, после чего я на секунду обязательно останавливался, тщательно укутывался снова, и лишь только затем шёл дальше. Усталость подбиралась всё ближе, но покуда мне удавалось держать её в узде...

    [обрыв]

    Старания мои были полностью возмещены. Повернув в проулок, я снова аккуратно выглянул и присмотрелся. Да, чувства меня не обманули. Под плотными кронами деревьев стояли Мари и Учитель... чёрт побери, или мне его теперь называть «Советником Луи Сен-Руалем»?..

    Они разговаривали, причём Мари — на повышенных тонах, отдельные её слова долетали даже сюда, Учитель же был тих, в нём больше не чувствовалось того напора уверенности в себе, откровенной покровительственности в голосе. Раньше, до того разговора в Совете, он был совсем не таким. Похоже, чудеса творились не только со мной.

    Иногда, при шальном порыве ветра я разбирал какие-то разрозненные куски их диалога, позволившие мне получить, в конце концов, некоторое о нём представление. Мари спорила по какому-то принципиальному для неё вопросу, а Учитель, не поддаваясь на провокации, старался уйти от разговора, явно показывая абсолютное нежелание говорить на эту тему. Голос у него тоже был усталый. Мне стало больно.

    Последним всплеском их диалога стала фраза Мари, донёсшаяся до меня со всей отчётливостью.

    — Он же верит во всё это! Как вы не понимаете, просто верит, как верят в сказки маленькие дети, а вы хотите всех заставить считать, что это его сознательный выбор!

    Учитель покачал головой, на что она резко развернулась на каблуках и чуть не бегом пошла прочь. На миг мне показалось, что... либо Учитель даст ей пощёчину, либо она сама что-нибудь отчудит, я даже собрался выйти из своего укрытия, когда всё вдруг закончилось вот так.

    Скажем, попросту ничем. Может статься, наилучшим образом.

    Однако это не только не приносило мне облегчения, но даже настораживало ещё больше, это был намёк на некие неизвестные мне обстоятельства. Мой Бог, ещё час назад я даже не подозревал, что они знакомы, и тут нате! Или это у меня началась паранойя на почве переутомления и излишней ответственности, или... что-то в этом всём действительно было.

    Мари, за которой я следовал несколько кварталов, слава Богу, не оглядывалась, так что мне удалось спокойно, не вызывая подозрений, подойти поближе.

    — Мари!..

    Она обернулась и... всё-таки я так и не уловил мгновение острого беспокойства в её глазах, которого так боялся и так ждал. Значит, не всё так плохо. Просто лёгкое сочувствие по отношению к близкому человеку, взвалившему на себя слишком много, и одновременно укор — по той же причине.

    — Здравствуй, ты уже отлип от своих тренажёров?

    Насмешливый тон, мгновенно перешедший к нормальным её интонациям, Мари явно хотелось меня зачем-то уязвить, но один только взгляд в мою сторону вернул всё на свои места.

    — Тебя что-то беспокоит?

    Я уже понимал, что зря затеял этот разговор, Мари выложила бы мне всё сама, пусть позже, но она сделала бы это. Хотя... дело стоило того: хотя бы затем, чтобы выяснить, — Мари в течение этой недели ко мне домой не являлась. От этого уже можно было отталкиваться и идти дальше.

    — Нет... просто устал, как собака. Ты не заходила ко мне?

    Ага. Вот так, пусть думает, что... не будь дураком, зачем её вмешивать.

    — Ты оставил на линии сообщение, чтобы тебя не беспокоили, так что я... Я всё сделала правильно?

    Я замялся, пытаясь выбраться из собственных логических построений, Мари же интерпретировала это по-своему. Тогда я даже не мог подозревать всё, что творилось у неё в мыслях. Я просто слушал.

    — Вообще-то я была поблизости... случайно проходила мимо. У тебя в окнах не горел почему-то свет, и я решила, что только помешаю тебе отдыхать. Я глупая, да?

    Вот уж нет, ты у меня умница. Малышка с добрыми любящими глазами. Я прижал её к себе, обнял покрепче, молча впитывая в себя это чувство.

    — А давай сейчас к тебе пойдём, уже три часа, а ты, кажется, ещё не обедал... я бы приготовила чего-нибудь вкусного. Ты ещё не разлюбил мои круасаны?

    Нет, я их не разлюбил, и мы медленно направились вдоль пешеходной дорожки, время от времени произнося ничего не значащие слова. Я уже совершенно ничего не соображал от усталости, как кажется. Разве можно иначе объяснить моё тогдашнее тугоумие?

    — Я краем глаза заметил, как ты распрощалась с Учителем... э-э... Советником Луи Сен-Руалем. О чём вы говорили?

    — А откуда ты... хотя, да. Конечно же. Да так, это по моей работе, я с ним пересекаюсь немного, вот, разошлись во мнениях, и тут пошло-поехало... его авторитет... а что, он действительно Советник?

    — Да, — вот дурак, нужно же было выпячивать свою осведомлённость. Лучше б заглянул разок в лицо любимой! Болван... — по крайней мере, неделю назад он присутствовал на Совете. Правда, с тех пор могло кое-что измениться...

    Мари вдруг зашагала быстрее, прекратив тем самым и ненужный никому разговор, и нашу медлительную прогулку, заставлявшую меня засыпать на ходу. Ко мне на крыльцо мы влетели просто бегом.

    Может быть, если бы не моя потрясающая усталость... Боже мой, да неужели я действительно, как говорят все обстоятельства, битую неделю сидел в четырёх стенах и до потери памяти крутился вокруг дурацких тренажёров?!! Если бы... я бы и смог по достоинству оценить  тот вечер. Ничего не выходило, я поковырялся в тарелке, сомнамбулически поплёлся в душ. Немного пришёл в себя, оказался с Мари в одной постели, буквально молча довел её раз или два до оргазма, сам при этом ничего не чувствуя, и всё-таки уснул, потрясая своим чудовищным храпом окрестности. До того я никогда в жизни не храпел. Вот так вот.

    Утром для меня не стало сюрпризом то, что Мари ушла. Глядя на несмятую её подушку, я мрачно представил, как она стоит и ласково на меня смотрит, и немой укор всё же тлеет в ее глазах. Настроение было препаршивое, хотя, кажется, я сумел выспаться. Хотелось сорвать злость, но не было на ком, да и не очень это умное занятие, потом тебе будет противнее вспоминать об этом, нежели твоим близким.

    Впервые за годы нашего с Мари знакомства я перестал на время её чувствовать. Тогда, вечером, подле меня оставалась только её телесная оболочка, душу же я так и не ощутил, словно не там искал, что ли... Мне это не нравилось гораздо больше, нежели вся эта странная история о выпавшей из памяти неделе.

    Нужно было срочно что-то предпринять, ибо маленькая некогда трещина всё росла между нами, но вот что именно нужно сейчас делать, этого я не представлял. Собравшись в какие-то пару минут, я направился к знакомой площадке аэронов, сегодня предстояло всё же понять, что творится с моим генеральным планом подготовки, а для этого нужно было непременно побывать в Центре.

    После шестичасовой беготни, перемежаемой какими-то рутинными вещами вроде сдачи очередной порции тестов, я выяснил, что всё в порядке, и что я даже кое-где оный план обгоняю, факт похвальный сам по себе. Однако радоваться мне не приходилось, я ещё утром в зеркале мог невооружённым взглядом наблюдать результаты этого непонятного мне тщания. Мешки под глазами всё ещё торжественно сияли, невольно вновь и вновь напоминая мне...

    [обрыв]

    Предписания об утверждении меня Действительным Пилотом «Тьернона» из Совета так и не поступало, но, однако, не поступало и обратного. А ведь я его так боялся после давешнего непонятного разговора, когда я стоял посреди платформы, вознесённый в самую высь Зала Совета. Ну, что ж, эта проблема переносится на более поздние сроки.

    Я покинул здание Центра очень рано — в четыре.

    В голове моей уже несся хоровод логических рассуждений, которые указывали мне на то, что, во-первых, к Учителю обращаться за разъяснениями не стоит, выйдет, как с Мари, если не хуже, а во-вторых...

    Передо мной ещё витал призрак парня, которого я видел с Мари там, на площади. Эта полупрозрачная фигура что-то должна была знать, иначе, зачем она такая нужна?!! Логично, не правда ли? Ну, думать как следует я в тот момент был не в состоянии, однако, как покажет будущее, идея-то как раз была верная.

    Среди моих планов появилась навязчивая мысль плотно пообщаться с информационными сетями, но до того, как я стану Действительным Пилотом и получу право неограниченного доступа к информации, об этом можно было только мечтать.

    Ситуация патовая. Нетрудно понять, куда я в тот раз направился. Мама была, в общем-то, третьим и последним человеком, который мог очутиться у меня дома без особой причины, не отправив предварительно на терминал уведомление о цели визита. Элементарная вежливость, принятая в моём окружении помогала снизить круг лиц.

    Дорога... Я опять, в который раз за последнее время, много шёл пешком и даже бежал. Последнее — вот, собственно, отчего: повернув направо по пешеходной ленте в том месте, где она разветвлялась, огибая весь посёлок большим кольцом, я отчего-то оглянулся, и мне показалось, что за мной кто-то наблюдает. Словно незаметная под густыми кронами тень преследует меня. Не долго думая, я рванулся туда, но когда добежал до нужного места, то обнаружил там лишь немного примятую траву, будто там вправду кто-то недолгое время стоял. Нахмурившись, я побрёл дальше. Всю оставшуюся дорогу я размышлял на такие нелицеприятные темы, как явные признаки начинающейся у меня паранойи.

    Мама встретила мои расспросы с видом абсолютно недоумевающим. Да, она пыталась до меня дозвониться раз или два, никто не отвечал, хотя согласно информации терминала я был дома. Да, она подумала, что я очень занят, и, хотя ей и нужно было меня увидеть по одному делу, она предпочла не мешать. Что за дело? У моего дяди, папиного брата Жака Порталя, «тоже, как и ты, пилота», родилась дочка. Мама хотела, чтобы я был её крестным. «Тебе нужно остепениться, чтобы соответствовать новому статусу в обществе», — сказала она. Я согласился с её доводами. Детей я любил, хотя мы с Мари заводить своих ещё не думали, даже Тест не прошли.

    Разговор с мамой несколько улучшил моё настроение... так... немного развеял, кроме того, со слов мамы совершенно чётко выходило, что эту неделю я всё-таки занимался исключительно тренажёрами. Только отчего же я ничего не помню?!! К тому же, оставались непонятными причины моего бедственного физического состояния, равно как и та горка упаковок из-под стимуляторов, что до сих пор валялась на полу у меня дома.

    Обратная дорога ушла на уговоры самого себя насчёт бредовости всего происходящего. Вывод, не приводящий меня к полному сумасшествию, из всего этого мог быть только один — подождать появления тех фактов, которые мне могла подкинуть сама жизнь. А до тех пор мне следует постараться как можно меньше заниматься, кроме того, стоит под любым благовидным предлогом сходить в медцентр, где и попытаться выяснить причины возникновения непонятного провала в памяти.

    И ещё. Меня по непонятным причинам остро потянуло сменить обстановку, хотелось уехать отсюда куда-нибудь подальше, чтобы побыть одному и попытаться отыскать так не вовремя утерянное душевное спокойствие. А Мари... я ещё не очень понимал, в чём же заключается то занимательное изменение, что произошло в ней за последние дни. И понимать, в общем-то, честно признаюсь, не хотел. Быть может, оттого, что я уже тогда, пусть подсознательно, предчувствовал всё, что неизбежно должно было между нами произойти, может — просто из чувства тривиального эгоизма.

    Ложась в тот вечер спать, кажущийся отчего-то самому себе крайне одиноким, я думал о своей любимой, но думы те были совсем не те, какие хотелось бы.

    Наутро я нашёл среди своей корреспонденции бумагу с символом Совета в правом верхнем углу. Я был официально оповещён о том, что вскоре мне будет торжественно передан Стартовый Ключ «Тьернона».

    Итак, в то утро я стал Действительным Пилотом последнего в современной истории Исследовательского Крейсера.

    [далее в записках отсутствует, по крайней мере, несколько десятков страниц, повествование возобновляется примерно спустя полгода с момента последних событий]

    Подо мной на сотни километров простирались леса колоссальных конструкций, огромные строения заводских корпусов, соединённых в единое целое лабиринтом транспортных линий и трубопроводов. Среди всего этого искрами перегретой плазмы мерцали силовые шнуры сети энергоснабжения. Они были подобны огромной колонии светящихся во тьме полипов, неизвестно отчего поселившихся среди этого угрюмого безлюдья, насквозь пронизанного несказанной мощью бушующих энергий. Пожалуй, бело-голубые призрачные полотнища тлеющих разрядов были единственной деталью пейзажа, способной породить аналогии с миром живых существ. Нет, тут была жизнь, в том смысле, что можно было постоянно видеть снующих туда-сюда деловитых киберов, лицезреть открывающиеся для погрузки сырья жерла приёмников, рассматривать жадно протянутые к солнечному свету серебристые платформы энергоблоков, но подсознание говорило о другом. Здесь всё было пропитано острым неприятием жизни как таковой. Здесь, в глубине южного полушария, отгороженного от остального мира могучими барьерами силовых полей, царило человеческое техническое совершенство. И, как считал теперь отчего-то я, здесь повсюду царила истинная, первородная, осязаемая смерть. Дело даже не в том, что стоит мне откинуть фонарь, как в глотку тут же вопьются сотни разрывающих лёгкие бритв, человек не мог дышать тем, что здесь было воздухом. Дело даже не в том, что мой шалопут-отец погиб где-то здесь, устраняя неожиданные неполадки в одном из реакторов. Его кости так и остались замурованными под тоннами застывшего герметика, призванного не дать радиоактивной пыли распространяться дальше. Дело было в моём непонятном внутреннем «я», которое неожиданно просыпалось во мне в самые неподходящие моменты, и мир тут же словно окрашивался в иные цвета.

    Я в точности был уверен, что правильно, а что — нет. Я видел то, чего до этого не замечал. Я прозревал, но несколько секунд спустя не мог понять, откуда же взялось это треклятое наитие...

    Такое происходило не только во время моих вынужденных поездок в Промзону, так что просто от них отказаться — выходом из положения не было, но именно здесь оно достигало наибольшей глубины и насыщенности. Бороться же с ним я тогда уже не мог, да и не хотел. Давно канули в лету те времена, когда я метался по своему пустому дому, ища выход из тупика, в который меня загнала собственная голова, жизнь моя теперь была подобна вот такому полёту, когда внизу течёт жизнь, а я лишь касаюсь её взглядом, уносясь всё дальше и дальше.

    И наитие говорило за меня: «Кругом ад, но за этим понятием скрывается вовсе не то, что ты можешь увидеть».

    О, вот впереди показался купол Эллинга, огромный даже по местным меркам, он занимал добрую часть горизонта. Подсвечиваемый снизу сотнями прожекторов, он казался отсюда нелепой древней царской короной, зачем-то напяленной на макушку нашего мира. Мне нужно именно туда. Как Действительный Пилот, я был должен время от времени лично инспектировать работу спецов из Инженерной Службы, закупоренных в своих коконах систем жизнеобеспечения на глубине добрых ста метров под землей.

    Я заметным для себя волевым усилием отогнал подступающее раздражение. Да, занятие невероятно интеллектуальное, но что поделать, нужно — значит нужно. Лететь было ещё час с чем-то, так что я вернулся к созерцанию живого моря огней, постепенно разгоравшегося в толще уже почти погружённого во тьму леса конструкций. Жизнь... что ею считать, а что — нет? Долгое время я оставался продуктом своей цивилизации, искренне впечатлялся от всего техногенного, и человеческим гением почитал лишь научный, он — превыше всего остального. Можно понять, ведь с таким подходцем к жизни несложно и самому угодить в список «венцов творения». И всё равно — природа. Царь природы... Есть в этом странном в своей архаичности обороте речи что-то такое, что указывает на несостоятельность даже попытки воплощения в жизнь всех этих построений...

    Всё равно мы —  только «дети природы», её творение, не факт что самое гениальное. Странно, но именно здесь, посредине между мёртвым безжизненным небом южного полушария и истерзанной землёй, мне начинали приходить мысли о величии мироздания. Мне самому было непонятно их происхождение. Ну, пусть действительно — свободное время в течение полёта, не слишком нагруженный проблемами мозг, тренировки... всё это позволяет максимально полно погрузиться в собственные мысли. Чёрт с ним, я не понимал самого простого — источника этих мыслей. Что мне до природы, которую я, собственно, даже не видел, ибо видеть не мог.

    Наш мир не был планетой, приспособленной к лесным пикникам и походам в горы. Более того, целевая направленность деятельности всех институтов нашего общества, как я для себя неожиданно установил, находилась в вопиющем расхождении с подобными вещами. Наши холмы, садики, парки, да кое-где сохранившийся полуодомашненный жиденький лес — вот предел любого поползновения по части любви к природе, дикая же, она была представлена исключительно в виде зоопарков, организованных ещё на заре Освоения. То есть, конечно, кроме наших холмов и Промзоны существовали ещё и обширные территории за пределами Белых Стен, это были земли, которые по каким-то причинам так и не заинтересовали Квартирьеров периода Освоения.

    Там доподлинно не было полезных ископаемых, нам там было «не интересно», как это формулировалось в памятной «Первой Книжке». Да... интересно нам было лишь в космосе... А что же там было, если всего этого не было? Ходили слухи о жутких тварях и смертельных болезнях. Говорили о тысячах жизней, отданных человечеством в уплату за освоение первых крохотных клочков суши. Сколько себя помню, я не мог без дрожи всматриваться в мелькающие под брюхом аэрона кроны огромных деревьев, и старался набрать побольше высоты, заметив там малейшее движение.

    Чем больше я размышлял, тем больше видел во всём этом рефлексии и меньше — возможности возразить самому себе, привести хоть какие-то доводы вразрез. Это мне не нравилось. В тот день мои руки так резко рванули ни  в чем не повинный летательный аппарат к земле, что приборная панель побагровела, и электроника пискнула что-то жалостное. Заходя в шлюз чуть ли не впритык к стойкам, я снова вынужден был приводить мозги в порядок. Да что такое, стоит расслабиться, как мысли, треклятые, во все стороны расползаются! Помню, пошёл я с этим как-то к докторам, да те только руками развели. От излишних забот, сказали они. Или что-то вроде этого. Я это мог и без них понять, к тому же таблетки, что они мне дали, вызывали у меня такую отчаянную головную боль, что я окончательно разочаровался в возможностях современной медицины, всё чаще применяя «народные» средства.

    Выбравшись из кресла аэрона, я направился сразу к не шахте скоростного лифта, а вновь — своим медленным по недавно приобретённой привычке шагом в сторону правого коридора.

    Вот и оно, облюбованное мною оконце в толстенной броне, выходящее внутрь сборочного двора Эллинга. Видно было достаточно неплохо, да мне и не нужен был особенно хороший вид. Если захотеть, с пультов контроля, оттуда, снизу, можно было всё рассмотреть гораздо лучше и подробнее. Тут же я просто замирал, словно в трансе, и смотрел на распластанную тушу «Тьернона». Только неделя, как его освободили от серебристой паутины систем внешнего крепления. Теперь мой корабль представлял собой нечто единое, в его нутро уже упрятали всю громоздкую энергетику, реакторы и главный привод теперь можно было даже запускать в холостом режиме. Да, полувековая работа постепенно завершалась, давая долгожданный результат.

    Что я делал, стоя у того оконца? Восхищаться не приходилось, я давно перерос это чувство, восторгаться... нельзя восторгаться тем, что стало частью твоей собственной жизни. Ужасать меня эта материализовавшаяся мечта тоже всё не желала... ощущение было очень тонкое, уловить его полностью я так и не смог. Сознание странным образом гасло, как бы сливаясь в единое целое со всем этим промышленным хаосом, чувствовать это было... даже не жутко, это не то слово. Скорее такое ощущение можно сравнить с полётом на высокой орбите над миром, если при этом ты всё-таки продолжаешь быть там, внизу, и ты можешь всё на свете, вот же он, мир! На ладони! А, вместе с тем, вся твоя власть — иллюзия, реалистичная только для тебя, ты же всё-таки внизу, и переживаешь все перипетии воздействия собственной власти... получилась, честно признаюсь самому себе, полная чушь, но ничего более близкого к образам и реалиям тогдашней моей жизни, я придумать не смог.

    В тот день я оторвался от этого притягивающего вида довольно быстро. Минут пять, и я выжат, как лимон. Потом был целый день повседневной рутины, ещё два небольших перелёта, оба прошли в непрерывных переговорах с сотней различных людей, так что треклятые мысли на тот раз меня оставили, но вот отпечаток «свидания» с «Тьерноном» ещё долго будет руководить, в какой-то мере, моими мыслительными поползновениями. Обычно я переставал вспоминать дурацкое окошко лишь день на четвёртый, до того сотый раз говоря самому себе: «зачем ты туда прёшься?» И решал перестать это делать, покуда меня за этим занятием не стали замечать сотрудники.

    Всё напрасно.

    Время, отведённое мне на инспекцию, стремительно таяло, как и обычно, впрочем. Когда работаешь, оно течёт, словно песок меж пальцев. Глянуть не успел, и уже вечер. Быстро-быстро, перекусил что-то наспех, и обратно. Всё просто, — тем самым приближаются не выходные, не отдых окаянный, а старт «Тьернона». Секунда промедления — секунда, украденная тобою сегодняшним у тебя завтрашнего. Секунда долгожданного, секунда счастья. Я торопил само время. И не мог не потерпеть поражения.

    Маленькая посудина, непонятно отчего удерживающаяся на спине воздушного потока, уже несёт меня домой... туда, где меня когда-то ожидало тепло родного уголка, но сейчас — нет.

    Осталось лететь не больше минуты, я уже так далеко от Зоны, но мыслями всё ещё там. Что можно сказать о человеке, способном долгие часы думать о какой-то бездушной машине? Я, например, могу назвать его профессию. Пилот, он не может иначе. Пресловутое «остальное», весь прочий мир... оно в своё время, раньше или позже, доказывает свою ненужность. Именно так.

    Басовитая нота движителя моего жалкого, едва летающего подобия настоящего Корабля вдруг надорвалась, перешла в визг, словно в нутре машины, где-то подо мной, одна из деталей конструкции забилась в истерике. Ощущая не столько чувствами, сколько чисто интуитивно, как начала теряться высота, я мысленно согласился с собственным презрением, направленным с некоторых пор на те несовершенные механизмы, что царили подле меня. Настоящее творение человеческого гения ещё ждало своего рождения в небесах этой мирной планеты, а это всё так... плоды прежних цивилизаций.

    Однако, что бы я себе не думал, в данный момент мне придётся иметь дело именно с такой вот отсталостью, медленно, но верно заваливающейся под вой спятившего привода на бок. Вот уже и земля понеслась навстречу, отчего-то став такой близкой и отчётливой, а я всё глядел на эти густые кроны, вцепившись в панель, выводя агонизирующее транспортное средство на траекторию, дающую мне хоть какой-то шанс. Странно, при взгляде отсюда, когда вспоминаешь, кажется невероятным, что не промелькнуло ни единой мысли о реальности, смертельной реальности происходящего, я просто решал маленькую оптимизационную задачку, каких нарешал не одну тысячу. Всё просто: вот исходные данные, а вот ответ. Методы решения приблизительны и тривиальны, но зато надёжны.

    Удар сотряс меня, словно швырнув навстречу бетонной стене. Некоторое количество секунд, а может, и часов, кто знает... Время добровольно обходило меня стороной, давая возможность прийти в себя. Это было невероятно, просто так висеть в полной тишине, не думая ни о чём, не томясь ничем, одно большое влажное облако окутывает твой мозг, а ты всё ждешь чего-то...

    Но ничто не вечно. Вот уже первые звуки начали прорываться сквозь синапсы моего вновь напрягшегося мозга, я отчего-то разом почувствовал дискомфорт от впившегося мне в плечо зазубренного осколка корпуса, завозился, попытался принять положение, хоть отдалённо напоминающее вертикальное.

    Потрясение немного отпускало, спадало вызванное им оцепенение, побежали веселее мысли, я медленно, но верно оживал. Почти одновременно пришло осознание нескольких вещей. Я был жив, что уже само по себе интересно. Я поломался не так уж сильно, ранением руки, учитывая высоту, с которой я фактически упал, можно было пренебречь, рана всё равно легкая. И ещё одно... объяснение странным звукам, меня окружавшим, было найдено.

    А вот это самое объяснение меня не устраивало в корне. Нет, конечно, всё логично и строго, по всем расчётам я никак не успевал долететь даже до ближайшей Белой Стены. Чего уж говорить... я находился на вольной территории.

    Предприняв немалые усилия, проклиная всё на свете, я выбрался из груды лома, в который превратился теперь мой аэрон. Рука кровоточила, но несильно, так что я просто перевязал её, как мог, и занялся другими, гораздо более занимательными вопросами. Непогрешимые инстинкты Пилота в точности указывали мне направление, куда мне следовало двигаться, чтобы попасть в точку предполагаемого прибытия, но они совершенно не помогали ответить на вопрос, как я туда доберусь. Вы, должно быть, уже заметили некоторую... нехватку информации о вольных территориях, наблюдавшуюся тогда в моей голове. От этого подозрения мои относительно этого места только усугублялись, погружаясь в невероятные дебри первобытных страхов, замешанных на каких-то обрывках разговоров да на кое-чём, услышанном мною в своё время от Учителя.

    Однако делать всё равно было нечего, ибо оставаться вот так, одному, как перст, посреди непролазных джунглей мне и вовсе не улыбалось.

    Неподалёку от кучи бесполезного хлама, оставшегося на месте падения аэрона (как я только уцелел, вот вопрос!), мне удалось отыскать прочный металлический прут, расходившийся на конце лепестками зазубрин. Достаточно прочная опора для моего ещё не совсем пришедшего в себя тела, к тому же, тут я мысленно содрогнулся, она может стать сносным оружием против дикого зверья, которое, должно быть, кишит поблизости. Осталось плотнее пристегнуть к боку драгоценную фляжку с дезактиватором, ставшую последним доступным мне источником пусть горькой от лекарств, но всё же воды, и направиться в глубь леса, сразу же обступившего меня со всех сторон, нависшего над головой на добрые сотни метров.

    Странно, но я при этом как-то даже разом перестал бояться своих виртуальных напастей, атмосфера всего этого, окружившего меня так плотно, что можно сравнить лишь с погружением на глубину океана, когда не продохнуть от чудовищного давления, она дала о себе знать, хватаясь сразу за все нити моей заблудшей души.

    Величественность вообще есть свойство, мною особенно подмечаемое, а тут уж...

    Единственное, что я мог сделать с собой путного, так это помешать идти вперёд с выпученными глазами и распахнутым ртом. Я даже пытался некоторое время честно заглядывать за широченные стволы и под толстенные изгибы корней, но вот уже вскоре я бреду, совершенно не разбирая дороги, не выдерживая чёткого направления, лишь вслушиваясь и изредка всматриваясь. Что же во мне вызывало такой интерес? Две вещи.

    Первая — очевидной казалась именно хрупкость и беззащитность всего вокруг от вторжения извне, где там мои детские сказки о жутких жертвах Эпохи Покорения?!! А вторая... чем дальше я шёл, с каждым собственным шагом моё сознание наполнялось ощущением... узнавания. Я здесь уже был, говорили все чувства. И не раз, и не два. Я заметил в один момент, что протягиваю, не глядя вперед, руку, а затем в ладонь мне ложится толстая, шипованная, просто жуткая на вид ветка, каковую я и отстраняю от себя расчётливым и точным жестом. Чёрт-те что.

    Я мерно шагал вперёд, всё высматривая, высматривая... это напоминало мне дежа-вю, профессиональную болезнь техников со станций высоких энергий, что базировались на полюсах планеты. Те просто считали, что всё вокруг уже было, и не раз. Нетрудно угадать степень монотонности их трудового дня. Я же просто поворачивал за ствол огромной сосны и заранее знал, есть ли у её основания муравейник или нет. Несколько раз я даже произносил очередное своё странное предсказание вслух, чтобы придать ему смысл свершившегося факта, что ли, а потом с недоумением стоял и чесал в затылке, как же этот так выходит?

    Воистину занимательная выдалась в тот раз прогулка.

    Только не до того мне было, чтобы получать удовольствие от такого времяпрепровождения.

    Спустя пять часов такого променада я выкинул пустую фляжку и подумал, что нужно найти ручей, и где-нибудь около него и расположиться на ночлег. Уже порядком темнело.

    Что же такого кардинального предпринять, чтобы изменить своё плачевное положение, придумать я так и не сумел.

    Вечер прошёл в бесплодных размышлениях. Уже когда стало совсем темно, я сумел перебороть страхи, оказавшиеся, как им и положено, совершенно пустыми, скатал форменную куртку в некое подобие подушки и улёгся прямо на землю. Уговаривать себя заснуть не пришлось, разбитое тело, просидевшее притом по моей воле целых два часа в неудобной скорченной позе, просто застонало от удовольствия, стоило мне выпрямить ноги вдоль лежавшего неподалёку поваленного ствола. Воздух — ничто не шелохнётся. Земля была гораздо мягче и удобнее, чем казалась на вид, так что...

    Сознание мигнуло и погасло, устремляясь в заоблачные дали бессмысленных и оттого сладких, как ничто иное, снов.

    Что-то зашевелилось поблизости, послышался шорох раздвигаемых не очень осторожными движениями веток, я спокойно ждал.

    Звуки шагов подле меня, я протянул руку во мрак и дотронулся до незримой тени. Да, это была Мари, её я бы узнал по одному только аромату кожи.

    — Ты спрятался! — воскликнула она. — Так я тебя и потерять могла, вот дурачок.

    Мари присела на корточки и потрепала меня по щеке. Мне отчего-то захотелось открыть глаза, но какой в том смысл, если всё равно тут такая темень. Своего носа не увидишь.

    — Я не прятался, Мари, просто... я тебя устал искать, девочка моя, уже слишком долго. Неужели так изначально было необходимо, — ты бегаешь во мраке, а я тут лежу?

    Не ответила. Быть может, она так до последнего мгновения и не понимала, в какую пропасть заводит беспросветная моя любовь. А может быть, и понимала, да только колебалась, не смея обрубить все концы, балансируя на грани разрыва и согласия. Оба исхода были бы лучше того, что вышло в итоге. Я же просто не мог освободиться, лучше было умереть.

    — Ты чувствуешь это место?

    «Какое», — хотел, было, спросить я, но осёкся. Какое же ещё, если не этот мой сад видений.

    — Да. Но только... как-то всё странно.

    — А тут и есть — странно. Почти всё время. Человеку, здесь не побывавшему, не пересказать это словами, он просто не поймет. А мне... ты знаешь, отчего я к тебе здесь подошла?

    «Подошла»... если бы я не спал, я бы фыркнул в ответ. Как странно иногда выходит. Сам с собой, по сути, разговариваешь, да ещё и собственным словам удивляешься. Но всё-таки, подумал я, что имело в виду моё больное сознание, говоря «подошла»? Если уж следовать логике бреда, то «прилетела», «прибежала», при здешних-то просторах.

    — Нет, не знаю.

    — Я ведь всё это время частенько за тобой наблюдала. Но чего стоит разговор с человеком, который тебя если и узнает, то всё потом забудет. Нелепость!

    Нелепость... что-то мне в этой логике не нравилось.

    — Но отчего ты сейчас здесь? Ведь сама же...

    Она тряхнула головой, пощекотав меня волосами.

    — Нет, в этот раз ты пришел сюда не по зову, а сам, добровольно. И техника твоя эта не просто так сломалась, можешь мне ерунду не говорить.

    Какую ерунду... не могу же я бредить, если и без того посредине бреда!

    — Ты ничего теперь не сможешь забыть.

    Воображаемая Мари сказала это с таким нажимом, что меня мгновенно бросило в озноб.

    — И что же...

    Она опять не дала мне договорить.

    — А ничего. Ты меня ещё попроси выдать тебе план действий. Не получится, хотя... ты и сам себе все планы предоставишь. Потом. Уж характер твой я знаю хорошо, вон, как ты всё время пытаешься докопаться до моего времяпрепровождения!

    И мы замолчали, переваривая сказанное. Тут действительно было над чем поразмышлять. Вот только времени на размышления оставалось, ой, как мало.

    Мари вдруг резко крутанулась на месте, бросая себя навстречу мне. Сжав, наконец, её тело в объятиях, я всё недоумевал, отчего бы ей так не поступить сразу. Что-то в этом было не то.

    — Мне скоро уходить, так что поспеши, любимый...

    Я уже, срываясь дыханием на шумное сопение, расстёгивал её блузку, влекомый туда, под все эти ненужные оболочки, к живой, тёплой, девственно-прекрасной моей Мари.

    О, слова о спешке оказались ненужными, время растянулось в тонкую натянутую струну, она звенела о наши оголённые нервы, она пела в такт нашим напряжённым мышцам, она слышалась в шумном звуке касания двух мокрых тел.

    Мы бились друг о друга, как о стены незримой темницы, в глухом стремлении прорваться за преграду тугой плоти, туда, в иной, неизвестный нам внутренний мир любимого человека. Отведённый нам единственный миг растянулся в бесконечность, даря радость, счастье и яростное наслажденье, могучим потоком бьющее навстречу небесам. Внезапно в глаза ударила пронзительная вспышка света, и я отчётливо увидел в каком-то миллиметре от своего лица, как трепещет белая грудь Мари, как ходит она ходуном под ударами её бешено бьющегося в унисон со мной сердца. Когда у меня иссякли силы, я просто рухнул рядом с ней, не в силах отдышаться. Каким-то непостижимым образом я вполне отчётливо увидел в этой кромешной тьме, как она встала, потягиваясь подобно наевшейся до отвала кошке, как она оделась не спеша, как улыбнулась мне напоследок неуловимой своей улыбкой.

    И как ушла, задумчиво глядя в землю, отчего-то продолжая держать ладони на своём животе, будто прислушиваясь к чему-то, происходившему в ней самой, внутри. Там, куда нет допуска никому, даже самому близкому. Мне — в первую очередь.

    Я же был полностью раздавлен тем океаном чувства, что навалился на меня мгновение назад. Я хотел сказать ей, что у неё что-то пристало к щеке, но не имел на это сил.

    Мари ушла в очередной раз, и это даже для меня тогдашнего не было чем-то нереальным. Что говорить о том, как я это вижу теперь.

    Я проснулся ранним утром, вокруг стоял гвалт просыпающихся в гуще листвы птиц. Мне подумалось, что сны, оказывается, бывают очень реальными. Хотя... ведь только во сне человек способен настолько приукрасить реальность, чтобы породить фантасмагорию такого вот сюжета. Лёжа на спине и глядя вверх, я обдумывал то, к чему уже почти привык.

    Нашему с Мари странному совместному существованию стоило уделить пару минут и до того, но моё рабочее расписание попросту не давало остановиться хоть на секунду. Мы с Мари просто встречались иногда под одной крышей, говорили друг с другом мало, даже мои попытки за ней следить окончательно перешли в латентное состояние. Я совсем ничего о ней не знал, она обо мне — немногим больше. Мы не ссорились, но уже и не чувствовали друг друга частицей единого целого. Для ссор просто больше не было поводов.  Мы не целовались уже, уходя из дома, я уже толком не мог вспомнить вкус её губ, но время от времени мы вполне благополучно оказывались в одной постели. Там мы совокуплялись, не в пример моему ночному видению, молча и бесстрастно, как автоматы, доставляя друг другу не столько наслаждение, сколько страдание. Я потом нередко находил на собственных плечах следы её ногтей. Мари же не обходилась без болезненных синяков, оставленных мною на её груди и бёдрах.

    Всё — наоборот. И нет, чтоб мы разошлись окончательно, разлюбили, разочаровались друг в друге. Я продолжал, со своей стороны, осознавать, что люблю её всё так же беззаветно, что умру, если её потеряю, и она, я верю до сих пор, чувствовала то же.  Мы просто были два магнита, приблизившихся на минимальное расстояние, истративших всю потенциальную энергию, но неспособных, тем не менее, разлететься в разные стороны.

    Словно был подписан немой договор. Мы оба ждём. Я — своего. Она — своего. Там поглядим, что будет, а пока... и мне, и ей оставались такие вот сны.

    Что это? Поднимаясь на ноги, я вдруг словно увидел на лацкане измятой своей форменной куртки длинный тонкий волос. Именно такие волосы у... Порыв ветра лишил меня последней надежды прояснить ситуацию уже тогда. Я пожал плечами, чего только не учудится. Видение окончательно стало видением.

    И я пошёл вперёд, целеустремлённо отыскивая кратчайшую дорогу по этим джунглям. Бояться тут нечего, пробел в моём образовании по поводу естественной природы нашего мира стремительно заполнялся. Стоит спросить... ах, вспомнил я, как же всё неожиданно гладко!.. Да говорили ли мне вообще всю эту чушь про Вольные Территории, сидевшую у меня в голове до этого дня?!

    Вот так вот, разглядывая окружающие меня красоты, забыв разбитый аэрон, что остался далеко позади, забыв про то, что чуть не погиб при крушении, я шёл вперёд и наслаждался природой, вспоминая раз за разом то яркое видение посреди тьмы.

    Что ты хотела сказать этим всем, больная моя головушка?

    Я не знал. Я просто шёл вперёд, не считая более километров.

    Обходя очередного лесного великана, я увидел странную вещь, чуждую здесь, парадоксальную, излишне правильную, агрессивно непогрешимую.

    Это была Белая Стена. Вид с той стороны, вот уж не думал, что придётся, — промелькнуло в голове.

    Я вернулся, так и не осознав всего того, что дало мне это небольшое приключение. Во мне уже играли рефлексы трудяги-специалиста.

    Я спешил. Опять спешил.

    [обрыв]

    Думал, что придётся объясняться со спецами тренировочного центра, но весь процесс, к которому я начал готовиться ещё по дороге, метров за двести до монументальных дверей этого заведения, странным образом выродился в кивок головы дежурного на центральном посту. «Это хорошо, что вы воспользовались вчера отгулом, не дело, когда Пилот так себя выматывает». Надо же, я и забыл, что такие отгулы существуют. Все мои попытки обнаружить сарказм в доносившемся до меня из динамиков голосе увенчались полным провалом. Можно было подумать, что эти люди здесь собрались не ради меня одного, а так, поболтать на досуге. Моё вчерашнее отсутствие осталось повешенным в воздухе. Я всё время забываю, что Пилот для остальных людей существо чуть ли не идеальное, продукт астральных сил, кто станет его судить?

    Мне почему-то стало невероятно гадко на душе. Я вспомнил себя, стоящего у малюсенького окошка, прорезанного в броне ангара, и глядящего восторженными глазами на огромную машину. Она тогда затмила мне всё на свете. Так вот и они. Все они с некоторых пор видят в тебе лишь символ, ярлычок, через который можно получить доступ к этой машине. Ты помнишь, когда в последний раз с тобой делились мыслями? Ты помнишь последнюю шутку, направленную в твою сторону? Ты помнишь, чтобы кто-то тебя чему-то научил, посоветовал, посочувствовал?

    Нет. Одна машина кругом. Осознание зрело, видимо, давно, но только эта катастрофа, эта нескончаемая прогулка по девственному лесу смогла дать толчок невесёлым моим размышлениям. Когда я садился в кресло эмулятора, меня скрутило особенно сильно. Страх пронзил меня до самых костей, это было похоже на чудовищный приступ клаустрофобии, мёртвые стены камеры, так разительно отличающиеся от живого тепла стволов деревьев, нависли надо мной. Казалось, что я — не человечек, сжавшийся от страха, а я — эти самые стены, эти самые машины. Затерянный в бездонном чреве бессчётных «продуктов человеческого гения». Для того ли вас создали? Пожирать чужие души — сложная цель, её так просто не достичь... оттого ли вы такие могучие и совершенные?!!

    Отпустило. И довольно быстро. Я снова мог спокойно и трезво рассуждать, я даже справился с очередной порцией тестовых полётных заданий. Но старого ажиотажа, когда я сломя голову бросался исполнять любую поставленную передо мной задачу, уже не было. Я вдруг разом стал трезв и рассудителен. Заодно придумав непробиваемое чужой логикой объяснение происходящему со мной. Я просто устал. Мне нужен был небольшой отдых. Пусть всё равно — на бегу, лишь на чуток медленнее. Но этого было и достаточно.

    Вечером план дальнейших действий был готов. То есть мне его и придумывать-то, собственно, нужды не было. Просто следовало чётко осознать, что именно я делаю, к чему стремлюсь, понять, что теперь нужно идти до конца, не боясь увидеть то, что там окажется. А дальше всё становилось вполне прозрачным.

    В своё время меня наши отношения с Мари интересовали больше чего бы то ни было, я-то, наивный, всегда разграничивал космологические проблемы и личную жизнь. Но всё оказалось совершенно не так. И теперь я был готов искать ответ где угодно, и использовать для этого все доступные мне как Пилоту средства. Пусть Совет думает, что хочет. Ему всё равно придется, раньше или позже, передать мне одному все полномочия.

    Домой я вернулся в половине девятого вечера, по комнатам разносились манящие ароматы готовящегося ужина. Но Мари не было, дом оставался всё таким же тихим, каким я его оставил, уходя.

    Я сразу направился к терминалу. Пусть думает, когда придёт, что хочет. Всё равно время объяснений ещё не пришло. Наступит ли оно хоть когда-нибудь, я не был уверен, но попробовать — стоило.

    Проведя первый раз ладонью по холодной панели, я уже забыл все сомнения. Статус Действительного Пилота предоставлял мне незамедлительный доступ к такому океану информации, о каком я и не мог раньше подозревать. Начать я решил с простого. А именно — тривиальным образом загрузил терминал информацией обо всех людях, хотя бы минимально подходящих под описание, засевшее у меня в памяти с того давнего дня. Эх, если бы можно было просто спросить Мари... но — ничего не выйдет. Я отчего-то вспомнил ту жалкую попытку аналогичного поиска, что была мною предпринята пять, или сколько там, месяцев назад. Тогда мне не хватило настроя копаться в цифрах, которые, я знал, для кого-то заключали всю его жизнь. Теперь... я уже довольно долго пробыл Пилотом, чтобы научиться в полной мере обособляться от реальной действительности. Что в цифрах? Здесь нет живых людей, сколько ты их себе не воображай.

    Вошла Мари, и я, каюсь, даже не заметил, когда. Она стояла у двери, стояла совершено неслышно, даже дыхания не уловить. Когда я всё же поднял глаза навстречу обращённому ко мне взгляду, она лишь кивнула, безмолвно соглашаясь со мной. Откуда ей было знать, что именно я сейчас делаю? Не знаю, видимо Мари понимала тогда меня гораздо лучше, нежели я её. Вышла она так же беззвучно, как и вошла, оставляя меня наедине с жаждущим удовлетворения любопытством.

    То, что поиск ни к чему опять не привёл, трагедией для меня не было, я ожидал чего-то подобного, иначе всё было бы слишком просто.

    Я напряг память и постарался выудить оттуда детали, истёршиеся по прошествии времени. Что меня так поразило в его облике? Было что-то эдакое в том парне, в противоположном случае мой интерес к его персоне вырождался в тривиальную ревность. Такой гнуси за мной не водилось, да мы с Мари, в общем-то, иногда спали с другими людьми. Она, я подозреваю, чаще. Но это, естественно, никакой роли в наших взаимоотношениях играть не могло. А тогда... Я стоял, как последний идиот на злосчастной платформе и не мог найти себе места от беспокойства. Что такого было в том парне? Отчего его нет ни в одном списке? На эти вопросы следовало ответить в первую очередь. Интуиция, невесть откуда у меня взявшаяся, подсказывала, что это прояснит если не всё, то многое. Однако сколько я ни старался, единственная деталь, которую я сумел извлечь из своей дырявой памяти — невероятно потрёпанный вид того парня. Он словно неделю дома не ночевал. То есть, одет он был согласно нашим стандартам. А если...

    Мои подозрения в результате той бессонной ночи так и остались подозрениями, но я обратного и не ожидал, а вот блокнот чуть не до половины оказался исписан заметками, возникшими по ходу дела замечаниями, новыми вопросами и возможными путями поиска ответа на них.

    И жирно, чтоб, не дай Бог, не пропустить, посредине первой страницы сияла надпись: «Откуда они приходят?» Кто такие эти «они», я ещё не знал. Но чувствовал, что обязательно пойму. Тому подтверждением был мой нечаянный вояж через Вольные Территории.

    Ложась спать, я осторожно поцеловал Мари в щёку. Она не проснулась, но нахмурилась.

    Заснул я мгновенно.

    [обрыв]

    Утро началось так же, как сотня других, что слились для меня теперешнего в однообразную нескончаемую череду. Мы завтракали, перекидываясь ничего не значащими фразами. Единственно, я старался придать своему лицу выражение, пусть не много, но способное передать моей малышке те чувства, которые я к ней испытываю. К чёрту эту отчуждённость, пора приходить в себя.

    Она искоса на меня поглядывала, но отнюдь не спешила сделать шаг навстречу. Мари мне доверяла, как и прежде, но всё равно давала понять, что время сближения ещё не пришло. Каким мазохизмом в таком свете становились мои воспоминания того странного видения, пришедшего ко мне из глубины леса! Ничто не вечно в этом мире, но отчего-то именно эфемерное романтическое приключение с собственной женой, да ещё, притом, мною же и воображаемой, засело в моём мозгу, да ещё как!

    Не время, значит... я подумал, наступит ли вообще это самое время.

    Тоненькая тетрадка лежала всё там же, где я её оставил примерно неделю назад. Вооружившись стилом, я подумал немного и отметил в нужном месте семь аккуратных крестиков. Ох, эти крестики. Когда я понял, что ничего не могу поделать со своей вышедшей из подчинения памятью, то решил хотя бы вести статистику. Перелистав несколько страниц, я мог увидеть эти белые пятна воочию.  Разбросанные то там, то сям, они составляли непонятную мне зависимость, странным рисунком отпечатываясь на сетчатке глаз. Как может быть такое: раз за разом из моей жизни изымают целые куски, а я даже не могу выяснить, существовали ли они на самом деле! Единственным материальным доказательством была тетрадь. Я пару раз шумно вдохнул и выдохнул, а затем снова спрятал её в тайник.

    В этот день мне предстояло проделать, помимо обычных тренировок и совещаний, несколько вещей, сама надобность в каковых могла бы поставить стороннего наблюдателя в абсолютный тупик. Для меня же сделать шаг в нужном направлении было делом не одного месяца раздумий.

    Во-первых, я должен был поговорить с человеком, которого не видел уже бездну времени. (Об этом позже, буду последователен.)

    А во-вторых... Эти самые крестики были моей постоянной головной болью, что и привело к серии походов по докторам. Результаты... результаты плачевны, поскольку оказалось, что современная неврология оказалась не в состоянии по одному только результату обследования определить сбои в работе нервной системы. Им требовалось знать симптомы. Чего я, собственно, сказать им не мог, так как вполне резонно предполагал, что тут же буду отстранён от подготовки к Полету на не вполне определённый срок. Таким вот образом моя эпопея с докторами некогда и закончилась, но не так давно она получила неожиданное развитие. Закрытое, было, для меня окошко к осознанию происходящего все эти полгода вокруг меня неожиданно открылось вновь, когда я разузнал о существовании портативной станции биоконтроля поблизости от Центра Управления Полётами. Изначально она разрабатывалась для установки на мой «Тьернон», но была благополучно заменена более совершенной моделью, и теперь там проходили текущие медосмотры ночные смены Центра. Тот факт, что до того я не подозревал о существовании станции, говорил, прежде всего, о нелюбви к медицине вообще, и, кроме того, указывал на мой, по обыкновению, сугубо дневной график.

    Автоматика оказалась более сговорчивым компаньоном в моём предприятии, я же был намерен воспользоваться, в конце концов, доступным мне уровнем конфиденциальности, чтобы стереть все упоминания о своих визитах.

    Сегодня всё должно было завершиться. В мою ли пользу, я тогда не знал, но уж точно мне бы это не повредило.

    Размышляя об этом всём, я не заметил, как рабочий день прошёл. Пора.

    «Вы проходили все обследования точно в требуемый срок, отчего? Это очень непохоже на людей, так строго следовать указаниям. Вас настолько беспокоит Ваша проблема?»

    «Да. Очень беспокоит».

    «Хорошо, тогда будем двигаться быстрее. Расскажите ещё немного о первых мгновениях после вашего пробуждения.  Вы, надеюсь, понимаете, какие пробуждения я имею в виду?»

    «Да, конечно. Вначале странная энергия, словно я чем-то долго и увлечённо был занят, но невероятным образом погрузился в сон, и сам этого не заметил, вроде как я стремлюсь продолжить это самое занятие, но вдруг понимаю, что заснул, а теперь проснулся».

    «Хорошо, но когда приходит осознание того, что вы не помните то, что вы делали, чем вы вообще занимались перед тем?»

    «Непосредственно в тот же миг. Стоит сконцентрироваться на своих внутренних часах и попытаться вспомнить...»

    «Да, я помню, вы говорили. Хорошо, тогда перейдём далее... Вы знаете, я ещё раз просмотрел полученные мною результаты Вашего обследования. Вы уверены в данных Вами ответах на мои вопросы?»

    «Хм... простите, но я никак не ожидал подобной недоверчивости от машины».

    «Это не недоверчивость, просто я хочу лишний раз убедиться. Вы могли забыть, не уделить должного внимания, утаить...»

    «Я понял вас. Нет, ничего подобного, я подошёл к ответам на ваши вопросы с максимальной серьёзностью».

    «Отлично. Я получил ответ на нашу загадку, только он настолько невероятен, что я теряюсь. Все данные говорят о том, что Ваша нервная система уже была неоднократно, а, быть может, и будет впредь подвергаться коррекции самого глубокого уровня. Не зная наверняка, где искать, я бы ни за что не обнаружил изменений. Результаты неутешительны, попытка высвободить блокированную память повлечёт за собой катастрофические последствия».

    «Что или кто сможет это сделать? Да, именно то, что вы упомянули. Освободить память».

    «Все люди одинаковы. Теоретически, на планете есть несколько аппаратов и специалистов соответствующего профиля, вот только их применение для таких случаев, как у вас, требует санкции высшего руководства Совета Здравоохранения. У вас есть таковое на руках?»

    «Так. Но, в таком случае, моя амнезия может быть результатом деятельности этих людей? Я имею в виду вышеупомянутых специалистов».

    «Нет! В этом и смысл моего удивления результатами исследований. Ни один врач в мире не сможет ни в одиночку, ни группой совершить такое над человеком, да, притом, чтоб никто не узнал. Тем более — совершить это неоднократно! Такое попросту невозможно».

    «Ладно. Теперь забудьте всё, что запомнили из наших разговоров».

    Хм, вот что мне интересно, когда же я всё-таки сподобился написать ту объяснительную, в которой говорилось, что очередной медосмотр пройден там-то и там-то, что результат...

    Видимо, уже тогда конспирация стала чем-то подсознательным. Вспоминая своё состояние после выхода из медицинского центра, я мог бы понять что угодно, но только не столь холодную расчётливость.

    Неожиданно зябкий вечерний ветер стеганул меня в лицо, но я не обратил на это никакого внимания. Я стоял, ощущая захлопнувшуюся в метре позади меня дверь, и сдерживал себя от стремления вернуться, убедить себя в ошибочности этого невероятного диагноза. Но назад дороги не было, теперь у меня в мозгу сидел зловредный такой жучок, только и способный, что шептать: ты — не более, чем марионетка, кто-то дёргает ниточки, ты двигаешься, но стоит тебе проявить толику воли, как сразу...

    Что именно «сразу», я придумать не смог. Меня колотило так, что было не до холодного осмысления. Сам факт, что кто-то мог копаться у меня в голове, беззастенчиво корёжить там всё, считаясь только со своими собственными планами, не мог не потрясти. Так сложилось, что я привык быть открытым внешнему миру, но только всегда оставались уголки сознания, куда старался не заглядывать даже я сам, клочки личного, закрытого для внешних раздражителей, сокровенного. Того, что и составляет настоящую, незаменимую часть личности. Всё остальное — не более, чем интерфейс.

    Нашёлся человек (или их было несколько?), который посягнул на первооснову самого моего существования. Такого я не мог простить никому. Быть может, из-за этого всё так и произошло потом? Может быть...

    Назад в медблок я не вернулся. И глупостей не напорол, хотя весь вечер меня жутко тошнило от этого мерзкого чувства. Просто мне нужно было принять к рассмотрению, что именно происходит со мной в эти странные пропавшие раз и навсегда дни, а потом из этих соображений строить линию поведения.

    Теперь неясным оставалось, по меньшей мере то, отчего я, пусть трижды потерявший память, так и не смог разъяснить для себя ни один из конкретных эпизодов? Что я такое делал всё это время? Нет, амнезия, пусть искусственная, не объясняла почти ничего — она просто давала надежду, что мои поиски должны привести туда, куда я и желаю попасть, что они не напрасны, что это не шизофренический бред, а самая настоящая реальность.

    Додумавшись сквозь зубовную дробь и невероятный ступор логических центров моего мозга до подобных вещей, я прекратил паниковать и почти пришёл в себя. Усилием воли мышцы моего лица расслабились, убрав это перекошенное выражение. Господи, прошло столько времени!!!

    Я поспешил вперёд, загораживая обыденной тривиальщиной чёрную дыру чудовищного нервного шока, поразившего меня какие-то минуты назад. Излечивать я его буду ещё долгие месяцы, да так никогда и не избавлюсь от последствий, но тогда я вполне похоже изобразил бодрую походку. Мне нужно было встретиться со стариком. Тот ждал, покуда я действительно созрею для разговора... долгих полгода. Стоит ли теперь опаздывать?

    Аэрон тихо опустился подле моего дома, но я не стал выходить из-под непроницаемой тени деревьев, предоставив гостю возможность отпустить машину. И только когда его голова знакомо склонилась над невысоким моим забором, я сделал шаг навстречу.

    — Здравствуйте, Учитель.

    Прежде чем ответить, он передёрнул отчего-то плечами.

    — Привет. Ты звал меня, и я пришёл.

    Странно, отчего такая экспрессия в голосе?

    — Учитель, вы тоже меня звали. Не отпирайтесь, я понял это, правда, только сейчас, но иначе я не пошёл бы на этот разговор... Учитель?

    Он говорил словно через силу, нехотя выталкивая из себя слова.

    — Учитель... я не учитель тебе больше, мы же кажется, в прошлый раз достаточно объяснились по этому поводу. Теперь тебе нужно учиться всему самостоятельно. Это, наверное, любопытное времяпровождение...

    — Да, мы объяснились. Но вы так и не сказали, отчего всё это.

    — О, юноша, вы действительно стали не в меру пытливы... не знаю уж, к добру ли.

    Я стал раздражаться, незаметно для себя заводясь. У меня в жизни и без того было достаточно недоговорённостей, чтобы разводить их дополнительно. Нет, отсюда мы разойдемся полностью раскрывшимися друг перед другом.

    — Это из-за вашей отставки с поста в Совете?

    Учитель фыркнул. Что же мне не нравится в его взгляде?..

    — Совет... если бы я захотел, я бы до сих пор был Советником. Меня не отстраняли, я ушёл сам.

    — Тогда что же?

    Заборчик заскрипел, когда Учитель о него облокотился.

    — Как бы это тебе объяснить... даже не знаю, ты застал меня врасплох. Отчего тебе это так интересно? Ну, ладно, можешь не думать лишнего... Просто так уж получилось, я сам для себя решил, что недостаточно верю в то, что вколачиваю из года в год в своих учеников. А так учить нельзя... всё, что потом — было простым следствием моего тогдашнего выбора. Да ещё ты... Мальчик, хочешь совет старшего товарища?

    Я кивнул, хотя ждал отнюдь не советов.

    — Когда сядешь в кресло Пилота, попробуй поглядеть себе через плечо, узнаешь много нового.

    Вы знаете, в те дни я был достаточно заморочен, так что даже не старался задумываться над полученной информацией. Её понимание придет позже, что, может быть, было и плохо, но зато спасало от сумасшествия. Я просто принимал молча к сведению.

    — Киваешь... ты вот так же всё время кивал на моих уроках. Что ни скажи, ты киваешь. Временами было трудновато спокойно переносить эту твою привычку.

    — Я киваю своим мыслям, Учитель. Сейчас у меня в голове и без того достаточно сомнений.

    — Неужели?

    Мне показалось, что он искренне удивился. Тогда... Учитель действительно ничего обо мне не знал с того момента, как мы расстались. В таком случае...

    — Тогда это тоже — Мари. Больше некому. Вы всё ещё вместе? — старик произнёс это имя с заметным неудовольствием.

    — Что значит «тоже»? Почему моя жена — «тоже»?

    — Жена... ну надо же, никак не подумал... Я всё время считал тебя своим лучшим учеником. Благо, и результат налицо. Но вот, Мари смогла меня не только слушать, но и научить чему-то.

    — Мари... ваша ученица?

    Он хитро сощурился и, мне показалось, засмеялся про себя.

    — Да. Ты не знал?

    — Она от меня скрыла. Ещё и это... но зачем?

    — Она знает, зачем. Отчего бы тебе самому не спросить?

    Сарказм давался его губам с такой лёгкостью.

    Вот так вот.

    — Учитель!..

    Но он уже разворачивался, собираясь уходить.

    — Она поможет тебе прийти к самому себе. Если Мари вышла за тебя замуж, значит, любит, а любимых не бросают. Мне же пора, я дал тебе достаточно пищи для размышлений.

    Учитель в чём-то оставался абсолютно прежним человеком, заставить его сойти с задуманной линии было делом невозможным. Хотя... Мари, с его же слов, в своё время это удалось.

    — Учитель, подождите же!

    Он всё-таки обернулся.

    — Скажу тебе одно... Там, где я сейчас, нет сомнений, потому что нет людей. Ни единой живой души, кроме меня, и это хорошо. А ты... оставаясь здесь, ты обрекаешь себя на сомнения, а именно тебе, Пилоту, сомнения должны быть чужды. Сложность моего положения именно в том, что эти самые сомнения я должен был изжить в тебе на корню, сделать из тебя идеального исполнителя предначертанного всей историей нашей цивилизации...

    Мне показалось, что слово «цивилизация» было произнесено с некоторым... презрением. Сейчас я знаю, что это было. Тогда я мог только пытаться угадать.

    —... но тут уже я и сам стал другим, Мари постаралась. Хотелось только попытаться дать такую же возможность и тебе, нельзя быть бесчестным со своим учеником. И вот, мы стоим здесь... я уже говорил, что не в состоянии оценить нашу сегодняшнюю встречу с позиций абстрактных добра и зла. Может, это-то и плохо.

    Что же во внешности Учителя, увиденной мною вдруг с такой чёткостью, когда согбенная фигурка прошла под самой дугой уличного фонаря, показалось мне таким странным?

    Одна деталь. Одежда Учителя была невероятно измята, словно он несколько дней не ночевал дома.

    — Учитель, постойте!

    Однако, даже сообразив это, я не стал догонять удаляющегося Учителя. Пусть идёт туда, к себе, где ему хорошо, я ещё успею понять, где же это место находится. Я так думал.

    [обрыв]

    Учитель был прав, когда говорил, что дал мне достаточно пищи для размышлений. Прочь неуверенность и комплексы. Я действительно иду правильным путем, пусть и не так быстро, как хотелось сначала. Заканчивающийся день принёс мне больше, чем предыдущие полгода метаний.

    Учитель был непричастен к вторжениям в мою память.

    Мари — тоже.

    Теперь стоило применить новую информацию в деле.

    Я немедленно направился к себе в кабинет, где и просидел за терминалом до поздней ночи. Мари в тот день вернулась под утро. Краешком сознания я отметил, какая она бодрая и порозовевшая. Когда её горячие губы коснулись моей щеки, я молча ответил поцелуем, сомнамбулическим жестом расстёгивая рубашку. Я потянулся к ней навстречу. Стул, задетый мною, отчего-то загремел о пол, набив уши дребезжанием и звоном.

    Её поцелуи, мысленно стонал я, так отличались от памятного видения, пришедшего из глубин леса. Что творилось в маленькой головке Мари в то время... я не могу понять, вот только осознание: я сжимаю в ладонях вовсе не того человека, невольно оставляло свой зловонный отпечаток.

    Спать мне в ту ночь не пришлось. Наши тела разукрасились свежим рисунком из царапин и синяков. Оторвались друг от друга мы лишь в полседьмого утра, только-только успеть в Центр. Я, не завтракая, поспешил одеться и направился к поджидавшему у калитки служебному аэрону. Отоспаться успею ещё.

    Последующие несколько недель прошли в жуткой суете. Отчего-то Совет решил поменять, казалось, раз и навсегда утверждённый «план развёртывания». Порядок подготовки к началу экспедиции и без того форсировался неслыханно, а тут вообще началось что-то странное.  Торжественное вручение Стартового Ключа выродилось в полный фарс, то есть как бы оно и совершилось, но никакого отклика в душе не оставило. Народ, собравшийся понаблюдать, тоже пожимал плечами, все знали, что церемония должна проводиться ровно за полгода до Старта. Или... или старт действительно сдвинули. Но отчего тогда никто ничего не знает?

    Начались один за другим непонятные визиты на Эллинг, моё присутствие раз от раза именовалось всё более «желательным», я просто валился с ног, пользуясь для сна любой возможностью, пусть это минутка перерыва или полёт на аэроне на очередную «точку», отчего-то заинтересовавшую комиссию одного из Советов.

    Сложилось положение, при котором я не мог даже близко подобраться к терминалу, дома же я и вовсе не был целых девять суток кряду. Изыскания мои, таким образом, опять впали в латентное состояние, но я не терял надежды, что всё-таки этот непонятно откуда взявшийся бардак когда-нибудь закончится, не может же он продолжаться вечно. Можно понять, какое чудовищное (для меня, привыкшего к спокойствию и расслабленности эмоций) раздражение я испытывал по этому поводу.

    Например, на церемонии Вручения меня так и подмывало сказать что-то вроде «завязывайте, ребята, мне бы домой побыстрее свалить». Ничего подобного я, конечно же, себе не позволял, но в мыслях скрежетал зубами, дай Бог!

    Запомнился один любопытный момент... отчего-то именно запомнился.

    Я находился в каком-то помещении, заполненном контрольной аппаратурой. То ли пытался заснуть, то ли уже спал, когда дверь отъехала в сторону, пропустив внутрь одного из «представителей». Я тут же поднялся и принял, как мне показалось, заинтересованную позу класса «я весь внимание». Однако или получалось у меня плохо, или это скрип суставов дурно повлиял на выражение моей заспанной физиономии, да только вошедший даже будто пригнулся под моим взглядом. Вместо того, чтобы внятно сказать, куда меня опять зовут, тот что-то бормотал, и глаза его бегали. Это после таких вот случаев я начал по-настоящему замечать, насколько изменилось отношение ко мне посторонних людей. Со второй попытки я всё-таки сумел справиться со своим лицом, поблагодарил собеседника за информацию и не успокоился, пока не довёл его своими словоизлияниями до состояния полной прострации. После чего не поленился выпроводить его за дверь. Больше меня не смели будить без крайней необходимости, или, в крайнем случае, уведомляли о таковой необходимости заранее.

    Действительно, пора было становиться человеком, время которого дорого не только ему самому.

    Всё заканчивается на этом свете, рано или поздно. Закончилась и эта бесконечная инспекция. Домой я возвратился, как уже говорил, спустя целых девять суток, однако только на пороге собственного дома мне пришло в голову, что я забыл предупредить о своём долговременном отсутствии Мари. Это меня насторожило. Неужели... неужели наступает то время, которого мы с ней на пару так боялись и так подспудно ждали, когда иррациональные наши чувства, наконец-таки, придут в соответствие с реалиями нашей с ней жизни. То есть, угаснут сами собой. Так всё-таки... Она ли меня разочаровала? Или я сам остыл, разрывая последние связующие нас нити? Я ускорил шаг, буквально побежав к знакомой калитке.

    Она была там, за горящими окнами был отчётливо виден тонкий силуэт. Я видел, как она оборачивается, смотрит тоскливым взглядом в мою сторону, невидящим, но таким просящим... О, я опять видел не то, на что надеялся, скрывая эту надежду даже от самого себя.

    И уже чувствовал тупую боль в груди.

    И уже ощущал горечь струящихся по моему лицу слёз.

    За эти девять дней мне было некогда подумать о ней хоть миг. Ни о чём это, однако, не говорило.

    Возможно, я в тот миг ошибался и продолжаю заблуждаться до сих пор. Возможно, все эти воспоминания — лишь бред гибнущего в угоду обстоятельствам человека, удумавшего притом утащить с собой в небытие и весь свой мир. Но что такое мой мир, как не вот такие воспоминания? Да ничто.

    Моё тело само, без посторонней помощи, рванулось вдоль стены дома, быстрее достичь заветной двери, поговорить, наконец, с Мари, объяснить ей, что...

    Что-то мешало мне, встав на пути. Что-то мне неизвестное, ненужное, упорное и настойчивое. Я попытался отшвырнуть это нечто прочь, да только вдруг оказался прижатым спиной к шершавой стене дома, мне что-то упрямо шептали, схватив меня за отвороты форменной куртки Пилота. Я, видимо, не сразу сообразил, что передо мной человек. Но, когда до меня дошло, я уж не упустил возможности его узнать.

    — Да как вы можете!!! Вы, великий мира сего, как вы смеете её огорчать?!! Властвуйте там, среди своих бездушных машин и таких же бездушных людей, но оставьте Мари, пусть она спокойно уйдёт...

    Мне не нужно даже было видеть его измятой одежды, не нужно было вспоминать его полустёртые из памяти черты лица. Это был он, тот самый парень, которого я уже так долго и бестолково ищу. Тот самый субъект, которого не существовало ни в едином банке данных. Пришедший оттуда. Ярость вспыхнула в моём мозгу подобно неистовому негасимому пламени, что бушует в глубине реакторов. Его речи меня не трогали, но прервать их было долгом. Мой кулак легко вышел из его захвата и, пробивая неожиданно стойкую и отработанную защиту, со свистом ухнул куда-то туда, в темноту, где находилось его лицо. Я мог стерпеть многое. Но, чтобы он мешал мне пройти к моей Мари?!! Последующие мгновения запечатлелись в моём сознании крайне смутно. Очнулся я сидящим на полу в собственной прихожей.

    Некоторые конечности болели, остальные же не ощущались вовсе. Даже без зеркала я не мог нарадоваться оттого, как вздувается справа губа. Он что, левша? Разве таковые ещё не перевелись? Ах, да он же не числится...

    Боже, какой бред.

    Надо мной нависла разъярённая Мари.

    — И как это всё понимать?!!

    Я заворочался на полу, пытаясь подняться, но у меня всё никак не выходило. Вот же бред...

    Как назло, всё — как назло. Почему, как только я почувствую в себе силы разорвать, наконец, этот порочный круг взаимного недоверия, возникший между нами, как только это притяжение становится таким ощутимым, таким физически близким?..

    Я поднял глаза и посмотрел на неё.

    Губы, оказывается, ещё немножко были в состоянии шевелиться.

    — Мари... мы должны были когда-нибудь поговорить...

    — И ты туда же? А драку кто первый начал?

    Я промолчал, но потом произнёс:

    — Я.

    — Как сговорились... хоть бы выражались по-разному. И что с вами делать? Ни один на ногах не стоит, хоть, вроде, переломов нет, и то хорошо. Вы как, специально готовились?

    Я покачал головой. Это ведь была чистая правда.

    Мари присела на корточки, осторожно провела ладонью по моим волосам, вздохнула.

    — Так, сейчас мне его нужно отвести... — она на миг замялась, — домой. А это не так близко. Как он вообще сюда добрался... Чёрт с вами, с обоими. С тобой же мы ещё поговорим, ты так этого хотел всё время. Потом.

    Когда она убрала ладонь, ласка и нежность которой так не вязалась с жёсткими интонациями её голоса, я не знал, что сказать. С одной стороны, она обещала мне, что весь этот сумасшедший дом закончится. Поговорим, сказала она, этого мне было достаточно. С другой стороны, она снова уходила туда, куда я не мог её сопровождать ни под каким видом. Она уходила. Что с того, до этого Мари провела со мной под одной крышей не одну пустую, молчаливую ночь... что ж, она вот так же сотню раз уходила, по-видимому, и оттуда.

    Я напрягся и издал ей вслед жалкий сдавленный писк.

    Мари обернулась, оглядела меня непонимающим взглядом, но всё же осведомилась:

    — Ему ничего от тебя не передать?

    Я, стараясь не морщиться, провёл ладонью по лицу, осмотрел оставшийся кровавый след, и уж после этого ухмыльнулся:

    — Передай, чтобы оставался там, ты сама его найдёшь, если что, ни тут, ни там не место нам обоим.

    — Что, боишься повторения этого... эксцесса?

    Я покачал головой.

    — Это просто такой договор о перемирии. Можешь меня считать самцом, который метит землю своего владения. Если он появится здесь —  я его убью.

    Мари заметно заинтересовалась моими словами. По крайней мере, поглядела на меня с заметным недоумением.

    — Я передам. Хотя чего это вдруг тебя... Считай, что он согласился, вы просто будто сговорились заранее... Или так и есть? Решили вконец меня с ума свести?

    Тут уж я, в свою очередь, постарался изобразить на своей изукрашенной физиономии максимум сарказма.

    — Ну да, ладно, с тобой мы ещё будем долго и серьёзно говорить. — После чего вышла, я же, кряхтя и стеная, с грехом пополам добрался до кухни, где соорудил себе два бутерброда и компресс для лица. Заснул я с гудящей головой часа через два, проснувшись поутру всё от той же могучей головной боли, от которой привык просыпаться последний месяц.

    Жить не хотелось — вот всё, что можно сказать о моём тогдашнем состоянии. Как я буду вести с Мари обещанный разговор, мне было и вовсе непонятно. Обратившись отчего-то к терминалу, мне достало силы воли просмотреть почту, пришедшую с прошлого раза. Один из конвертов оказался плотно запечатан. Я хотел его забросить подальше, но вовремя обратил внимание на выгравированный в уголке значок «личное». Хм, я уж и не помнил, когда мне таковые приходили...

    Разорвать упаковку, в которую завернул послание заботливый терминал, не стоило и двух секунд. Какие люди!.. Подпись под запиской была знакома, мы с Лионом вместе готовились к начальным экзаменам в Лётную Школу. Ну, как сказать, готовились... Лион был на год старше меня и всё ещё не поступил только оттого, что ему захотелось пройти ещё и курсы начинающего Педагога. Этот человек выглядел для меня просто средоточием разнообразных талантов. Знания и блестящие способности, казалось, могли освещать ему дорогу ночью. Он всё хотел быть не как все, к моменту нашего с ним расставания у него были фактически готовы баллы на три высших образования. А здоровье, а другие показатели, как умственные, так и физические! Он знал всё, о чём бы я его ни спрашивал, он мне порой казался умнее самого Учителя, которого, следует отметить, я совершенно не был склонен недооценивать. Я так перенапрягся на подготовке к экзаменам, исполненный стремления догнать Лиона хоть по одному качеству, что это привело меня на грань нервного срыва, и только. Я прошёл конкурс, но на этом — всё. То есть остался учиться в ближайшем к дому периферийном  Колледже, прожив до последнего под опёкой старого Учителя, Лион же улетел куда-то... в тот самый Центр Управления, который я теперь проведывал чуть не каждый день. Он учился где-то там, под рукой у Совета.

    Следует отметить, я был удивлён и обрадован, не найдя ни в одном из списков проходящих Полётный Тест фамилии Лиона. Конкуренции с ним мне было не выдержать, я это знал абсолютно чётко. Если кому-то и суждено было вести «Тьернон» к цели, так только ему. Но этого не случилось. Отчего?

    Мы не виделись с самого момента нашего расставания на пороге моего дома. Как он живёт, я не знал, но, с получением его коротенькой записки, мои мысли невольно переключились на эту тематику. Скорее всего, думал я, Лион всё-таки пошел по стопам своего отца, мне всегда казалось, что дар Учителя у него доминирующий, вот и передумал в последний момент сдавать Полётный Тест... эта версия мне казалась наиболее вероятной.

    Нет, всё-таки, как нелюдимо мы живем... на маленькой планете стоит только чуточку захотеть, и тут же можно поговорить с кем угодно. В нашем мире нельзя затеряться в толпе, ибо нет никакой толпы. В конце концов, мы же пришли к тому, что я — единственный Действительный Пилот, а Лион — не менее уникальный в своем роде, он — гений, каких рождается один на столетие. Так неужели должно пройти столько времени, чтобы просто встретиться и поговорить?!!

    Вот он, текст записки: «Доброго дня (или утра, смотря, сколько сейчас уже натикало). Возможно, моя просьба покажется тебе странной, но ты не хотел бы сплавать снова, как в старые времена, на нашей яхте? Поговорить, посидеть после на бережку. Если что, пошли ответ на мой терминал. Жму руку, Лион». Ни числа, ни места отправления, только незнакомый мне код терминала-респондента.

    У себя, там, в душе, я сразу же согласился, но внешне ещё немного, для утешения собственного гонора, поморщился, позадумывался. Но решение уже было принято. Что же до того, как Лион отреагирует на моё плачевное физическое состояние, то я сходу придумал басенку про вышедший из строя гравигенератор.  

    Собраться было делом минуты. Яхта наша действительно застоялась, пора бы ей и поплавать.

    Да, насчёт яхты... вы, должно быть, заметили, что в моей речи нет-нет, да и промелькнёт эдакое морское словцо. К слову, их всё меньше, понятно почему, ведь...

    [обрыв]

    ...о, сколько времени я проводил под куполом бездонной морской ночи! Это были не считанные случаи, это были целые годы. Сотни ночей одиночества и свободы, когда рядом с тобой оставался только штурвал и безумное желание Полёта. Наша на двоих с Лионом яхта ничего не изменила, только мы уже были взрослее, нам не хватало собственных ощущений, нам требовался локоть товарища, разделяющего с тобой этот мир, этот Полёт, это одиночество.

    Сейчас у меня — один только сплошной, бесконечный Полёт, я добился своего, да вот только одиночество сумело перерасти всё то, что раньше казалось стоящим большинства благ мира... Простите.

    Аэрон донёс меня до пункта назначения в считанные часы, но никогда ранее полёт мне не казался таким  тягостным, я не мог усидеть в кресле, пытаясь чуть не выкриками подгонять неторопливую машину. Эх, следовало вызвать служебный, тот гораздо более скоростной.

    «Сарай» всё так же стоял неподалеку от линии прибоя. Сваи приподнимали его над песком с расчётом на приливы. Рядом с ангаром стояла обшарпанная палатка из старых хранилищ времён Освоения. Стояла давно. И оттуда выглянул Лион.

    Он, видимо, только что проснулся, так как выглядел совершенно потерянно. Мы пожали друг другу руки, не сговариваясь, сразу же пошли выводить яхту на волны.

    Ничего не значащие разговоры о том, как Мари (и откуда он о ней знает?), о погоде, короткие фразы «подай на корму» — мы наслаждались плаванием и тёплым весенним ветром. Лишь подспудно я чувствовал, что Лион хотел от этой встречи чего-то большего, чем просто дружеской болтовни. Как выяснилось позже, я был абсолютно прав.

    Светило ослепительное солнце. Лион сидел на корме, прихлебывая какой-то напиток, и неотрывно смотрел на меня, в поте лица что-то потуже подтягивающего.

    — А отправление скоро? — по его тону было невозможно не угадать, какое именно отправление имелось в виду.

    Я поднял на него глаза и неожиданно для себя установил, что там, на берегу, никакое не сонное выражение было на его лице, а самое обыкновенное. Ставшее обыкновенным. Неужели это тот самый Лион? Что-то тут не так, его внешность теперь мне говорила если не о регулярном принятии горячительных напитков, то, по крайней мере, о неправильном образе жизни. И то, и другое — вещи для прежнего Лиона совершенно невозможные. Исключённые.

    — Нет, не скоро... через полгода минимум, даже учитывая эту непонятную спешку.

    Он усмехнулся.

    — Кому как, а по мне почти что завтра.

    — Что с тобой происходит, Лион? Что ты хотел мне сказать? Что ты хотел спросить? Неужели ты меня, ни с того ни с сего, после стольких лет поднял и позвал к себе только затем, чтоб сказать: «Когда отправление»?

    Я нарочито медлительно и степенно уселся подле него, показывая, что никуда мы отсюда не поплывём, если он не расскажет хоть что-нибудь.

    — Хм... настойчивый стал, с каких пор?.. Ладно, слушай.

    Лион поморщился, словно ему в рот попало что-то горькое.

    — Ты знаешь, что такое мы все?

    — Мы двое? А причём тут?..

    — «Мы» — значит все люди на этой планете. А есть мы ничто иное, как неуёмная жажда познания, помноженная на технику, фактически доставшуюся нам от предков. Куда мы летим, что мы там потеряли? Ты не пробовал задаться таким вопросом?

    — Неправильно вопрос сформулирован, так нельзя говорить...

    — Да ладно тебе, не старайся, — остановил он меня, — я сам всё понимаю. Ты просто послушай, раз уж нам обоим так это надо. Так вот, я оказался в слишком большой степени ребёнком нашей цивилизации. Ты знаешь, я успешно проходил подготовку в Центре... тебя там ещё и в помине не было, когда у меня что-то нашли... не помню сейчас. И приговор: на переподготовку. И опять на переподготовку. И опять. Мне ничего не говорили прямо, мне просто давали понять, приглашали в этот чёртов Совет Образования... но, понимаешь, я тогда уже успел ощутить то самое, что нас всех губит. Ты знаешь, ты летал. Я уже познал тогда, что такое есть этот самый Полёт!

    Его речь сорвалась на крик. Боже, как это было непохоже на рассудительного и даже немного холодного Лиона, прежнего Лиона.

    — Это не отпускает, что бы ты ни делал. Я как идиот снова и снова возвращался в Центр, покуда меня окончательно не списали на периферию. Возможно, мне даже после этого ещё бы удалось спокойно сделать  карьеру в Совете, набрать учеников, и при этом числиться Пилотом в каком-нибудь Третьем Ангаре, так нет же...

    Лион откашлялся.

    — ...полез наверх, шуметь. Нашумел так, что меня попёрли втихую из Пилотов насовсем.

    Я молча ждал продолжения.

    — А что ты смотришь? Да, я позвал тебя, я пришёл, я ждал эту треклятую неделю в треклятой сырости, я успел за это время возненавидеть долбаную яхту. Но цель для меня важнее неудобств, благо по ряду обстоятельств я к ним привык уже давным-давно...

    Растрёпанная шевелюра тоскливым движением повелась в сторону, отчего-то его ладонь оказалась за пазухой, что-то там нащупывая.

    — Это для меня важнее всего, что только может мне предложить он. Ему не понять... да и большинству простых смертных вроде тех парней из Совета тоже. Я пришёл сюда тебя просить.

    — Просить о чём?

    — Деловой тон... мы, кажется, не на шутку ожесточились друг на друга, и это, скорее всего, моя вина. Но ты послушай меня...

    Его голос стал похож на всхлипывания, едва-едва доносящиеся до моего слуха.

    — Дьявол!

    Он вскочил и одним сильным движением швырнул что-то тускло блеснувшее под солнечными лучами. Раздался звонкий плеск. А Лион уже хохотал во всю глотку:

    — Я даже прикончить тебя здесь, на месте, не могу! Ты же моя единственная надежда, пусть ты трижды скажешь «нет»! И я буду просить, буду умолять... а потом уж посмотрим. Или я лечу Пилотом или не лечу вовсе.

    Я вот что сейчас думаю, а насколько на самом деле далеко доходила его осведомлённость о моих делах? Его гений мог прекрасно всё рассчитать, пусть он трижды находился в сумеречном состоянии. Он хотел уйти в Полёт, и он ушёл. Он не хотел никуда прилетать, и...

    И? Что? Я не знаю, я ничего не знаю...

    Последнюю фразу Лион произнес вполне осмысленным тоном и, как-то очень по-своему, рассудительно. Мне на миг показалось, что вернулся тот, прежний Лион.

    И тогда я пришёл к решению.

    — Значит, так. Первое — ты мне предоставляешь копию своей медкарты, делай для этого что угодно, но достань. Второе — ты мне должен одно, скажем так, желание. Не трепыхайся, всё — в пределах разумного, я прекрасно осознаю наше с тобой положение. Взамен ты будешь на «Тьерноне» одним из Пилотов-наводчиков. Вакансию я организую. Согласен?

    Домой я возвращался в удручённом состоянии. Не следовало поддаваться словам Лиона, жечь яхту вообще было дуростью первой статьи. Мне до самого дома лез в нос солёный аромат топлёной смолы пополам с вонью горелого пластика. Вот, значит, как оно с людьми происходит в наше-то время...

    Мысли о недоступной покуда моему пониманию несправедливости всё лезли и лезли в голову, не давая настроиться на нужный лад. День ещё не кончился, и лучше рассчитывать на то, что Мари всё-таки вернётся, чем оказаться застигнутым врасплох.

    Ещё мелькнула мысль, отчего бы это вдруг Лиону перед моим появлением, второпях, одеваться в свежую одежду? Но мелькнула она и пропала, так как, несмотря на все мои потуги, я оказался к событиям того вечера всё-таки не готов. Ведь...

    Первое, что встретило меня, сделавшего только шаг к собственному дому, было известие, что умер Учитель. Записка, исчёрканная торопливыми каракулями Мари, была надета на колышек калитки. Я застыл и долго не мог прийти в себя.

    Смерть старика...

    [обрыв]

    ...я оторвал, наконец, ладони от этой проклятой калитки. Пальцы не гнулись, словно сведённые судорогой.

    Если я ещё хотел попрощаться с Учителем, следовало спешить.

    Хм. Как в тот вечер летело время... такой стремительностью оно обладало, на моей памяти, всего раз или два.

    Здание Крематория, порой, будило во мне самые резкие эмоции, но я не боялся смерти, даже когда был маленьким. Чужую — уважал, наверное. Но боялся ли... скорее всего, нет. Первый опыт общения с этим бледным созданием с косой подмышкой фактически прошёл мимо меня стараниями родственников, так что выдержал я его достаточно достойно. Отец так же тихо исчез из моей детской жизни, как и существовал в ней до того. Он ведь, и вправду, был очень незаметным человеком, не любившим, да и не умевшим выставлять себя напоказ. Наше общество не требует от своих членов каких-либо обязательств, но и без наличия таковых ничего ему не даёт.

    Я уже говорил вам, что помню отца крайне смутно, его смерть, соответственно, тоже, не то, что Учителя, да и остальных... быть может, это результат маминого воспитания... не знаю. Стоит ли жалеть о том, чего больше не существует?

    Тогда же я невольно сравнивал свои ощущения на Прощании с отцом  (то есть, какие отложились в моей памяти, естественно) с чувствами по отношению к человеку, чьё тело возлежало теперь передо мной в мертвенных лучах тусклых ламп. Он был мне больше, чем родителем, он был человеком, который понимал меня лучше меня самого, он был творцом, создавшим меня по образу и подобию идеала, что родился некогда в его мозгу. Он искренне хотел сделать из меня совершенного члена нашего общества. Стоит ли упрекать человека в том, что его представления о корнях и самой сути этого общества не совпали с действительностью. Все мы ошибаемся, даже такие гении своего дела, каким был  он. Только вот цена этой ошибки оказалась... но тут уж, простите, я предпочитаю держать ответ сам.

    Обнажённое тело Учителя возлежало на плите из полированной керамики, тускло отблескивающей в свете подслеповатых фонариков, расположенных над ним большим полукругом. Отчего-то очень отчётливо проскользнула мысль о том, как молодо выглядит его тело, ни единой лишней складки, ни намёка на дряблость и увядание. Пышущий здоровьем организм. Как безнадёжно оттенял этот образ сокрытую под ним старость, залёгшую под глазами, устроившуюся подле ввалившихся щёк, выступивших скул, морщин на лбу. Лицо древнего старца, оно стало таким за считанные месяцы, прошедшие с момента выхода Учителя из состава Совета.

    Что привело его к смерти? Только не слабое здоровье, картина головоломки не складывалась.

    Помню, случился как-то эпизод... я тогда был совсем мальчишка, лет, может быть, тринадцати, и только начинал задумываться о выборе будущей специальности. Учитель заставлял меня заниматься всякой, как мне тогда казалось, ерундой: бегать по утрам, подтягиваться, лазить заодно с товарищами по деревьям у нас в парке. А как вы знаете, физические усилия мне никакой радости не приносили и не приносят до сих пор, ссадины же и ушибы только ещё больше восстанавливали меня против всего этого. Некоторое время я просто выслушивал наставления Учителя, принимаясь за прописанные мне процедуры с рвением больного, которого заставляют принимать горькое лекарство. Избавившись от досадной необходимости, я почти сразу о ней забывал, направляясь к своим корабликам, но постепенно недовольство этим порядком росло во мне, и вылилось, наконец, в гневную тираду, высказанную мною в запальчивости Учителю как-то утром.

    Он молча, не перебивая, выслушал все мои излияния, даже про то, как мне и без того тяжело. И как я перенапрягаюсь. И как у меня все силы учёба отнимает, тоже выслушал. Когда же я дошёл до тезиса, означавшего примерно следующее: «а как же сам Учитель, да он, наверное, и помнить-то забыл, когда в последний раз прилагал физические усилия», он просто хитро усмехнулся.

    Я попытался заткнуться, совершенно справедливо ожидая подвоха, но всё ещё не собирался сдавать с таким трудом завоёванные позиции. Учитель этим немедленно и воспользовался:

    — Давай тогда так... я тебе покажу одну штуку, ма-аленький такой фокус. И, если после этого ты всё ещё будешь настаивать на отказе от физических упражнений, я разрешу тебе их не посещать.

    Я растерянно на него посмотрел, недоумевая, неужели я так легко победил? Уж в том, что я не уступлю, сомнений быть не могло, мне на его фокусы и смотреть-то неинтересно...

    — Я — согласен, только, чур, слово не менять!

    — А как же! — сказал Учитель.

    Мы пришли в какой-то огромный зал, уставленный кучей непонятных предметов, состоявших из сложных по конструкции тяжеленных металлических деталей.

    — Смотри! — сказал Учитель, подводя меня к одному предмету, похожему на лежанку на пляже, только с кучей стоек по бокам, на стойках были закреплены железные палки непонятного назначения. По бокам я заметил кучу дисков из такого же материала. Учитель, провожаемый моим недоверчивым взглядом, вдруг принялся с поразительной ловкостью нанизывать круглые железяки на одну из палок, получилась жуткого вида конструкция.

    И вот этот тяжеленный ужас он взял в руки, с заметным напряжением выпрямившись, а потом одним резким движением вбросил его вверх, визуально — словно на нём повиснув.

    Грохот приземлившейся штанги прозвучал одновременно с моей отвалившейся челюстью.

    — А кто не сможет так делать, того не возьмут на «Тьернон». Ты же хочешь в Полёт?

    Ответ тут мог быть только один.

    И, хотя я и понимаю теперь, что Учитель слегка сжульничал, сыграв на самом сильном своем месте, но остаюсь ему благодарным до сих пор, так как без той физической подготовки, которую теперь уже устраивал я сам себе, мне никогда бы не стать Пилотом. Правда, любить я физические упражнения от этого не начал. Учитель же... он действительно был человеком сильным, здоровым и очень работоспособным. Болезнь ни в коем случае не могла стать причиной его смерти, тем более, что человек-то сейчас в среднем живет лет на десять дольше... Учитель ни за что не мог умереть просто так.

    Неужели его дух, всегда поражавший меня своей мощью, смог так быстро угаснуть, дать себя сломить мелочным обстоятельствам? Не могу я в это поверить, значит, было ещё что-то. И это самое «что-то» позволило ему самому сделать непростой вывод — бороться не стоит. Учитель не сдался, он просто самоустранился в тень. В вечную, неизменную, бесформенную, неизбежную тень.

    Я стоял, размышляя в сторонке, ждал, рассматривал собравшихся, иногда возвращался взглядом к телу Учителя. Никаких посторонних следов отсюда заметно не было. Он казался уснувшим.

    Народу в Прощальном Зале стояло не то чтобы мало, но я ожидал большего, Учитель был светилом планетарного масштаба. Вот по отдельности стоят  люди примерно моего возраста, скорее всего, ученики, мы встретились тут впервые. Если не считать Мари, я никого из них не знал. А вот и сама Мари, склонила голову, к чему-то прислушивается. Поодаль стали, видимо, родственники, молчат, и выражения лиц у них странные, не поймёшь, что думают.

    Ни одного представителя Совета я так и не заметил.

    Церемония прощания меж тем началась, мерно проплывая бормотанием молитвы мимо моих ушей, я же ждал от этого мероприятия лишь одного. Огромный экран голопанели над нашими головами мерцал и искрился, но битых три часа оставался пустым.

    Я даже в мыслях не стал произносить прощальных речей, как это делали остальные, попрощаться — случилось, но ведь случилось же! — мы успели, чего повторять старые слова. Раньше у нас обоих была проблема — что ждёт нас впереди. Теперь же у него этой проблемы не было.

    Вот, как говорится, и вся философия.

    Мне было-то нужно от всего этого мероприятия — я ждал ответ на конкретный вопрос. Как он умер?

    Когда свет в Зале начал гаснуть, провожая исчезающее во тьме под потолком тело шелестом одежд присутствующих, я стал пробираться к выходу. Вряд ли оттуда будет хуже видно, а покинуть помещение получится раньше всех. Мне, во что бы то ни стало, нужно было разбить все запоры, какие ещё оставались на моём пути.

    Сегодня же, думал я, когда тело Учителя уже рассыпалось в прах, готовое бесследно исчезнуть в одном из Хранилищ. Сегодня же, продолжал думать я, когда свет угас насовсем.

    Чуда не произошло. То есть, это было и осталось загадкой для остальных зрителей. Для них - для всех. Кроме Мари, она знала разгадку раньше, чем возникла загадка. Кроме меня, я тоже вполне мог бы и не дожидаться подтверждений со стороны.

    На огромном экране вспыхнул и снова угас образ.

    Последнее, что видел Учитель перед смертью, простейшая манипуляция над мёртвым, но ещё кое на что способным мозгом.

    Огромная полосатая кошка. Тигр, бросающийся на Учителя из густых зарослей. Только и всего. Учитель ушёл из моей жизни.

    Я сделал несколько шагов назад и очутился на свежем воздухе.

    — Мари!

    Она поглядела на меня, вроде обычный для последнего времени её взгляд, да только было в нём... немного больше обречённости, что ли. И ещё — глаза были абсолютно сухими. Мне почему-то именно эта деталь показалась особенно важной. Мне Мари всегда казалась девушкой, способной пуститься в слёзы, увидев на улице потерявшегося котенка. Смерть же Учителя для неё, видимо, оказалась настолько... значимой, что никаких слёз бы не хватило.

    — Ты идёшь... домой?

    Я постарался вложить в этот простой вопрос все свои метания последних дней, свою решимость и кое-какие обещания, но я был отнюдь не настолько уверен в своих способностях. Пожатие рук должно было сказать ей то, что не сказал голос.

    — Да, милый, я иду к нам домой.

    Ласковый ветерок овевал наши лица, а мы шли под руку по притихшим улочкам, наши сердца мерно бились, а мы сами разговаривали.

    Тихие голоса, словно опасающиеся нарушить очарование начала одной из наших последних ночей на этой планете. Голоса, исполненные небесного величия и подспудных мелочных страстей. Голоса людей, которым кажется, что это они управляют собственными поступками.

    Выдуманный фарс так часто кажется реальнее настоящей действительности...

    — Мари, как угадать на этой несчастной планете, кто прав, а кто — нет?

    — Ты у меня спрашиваешь?

    — На самом деле мне попросту надоело задавать этот вопрос самому себе... ты считаешь его бессмысленным?

    — Нет, отчего же... я до сегодняшнего дня даже знала на него ответ.

    — Любопытно... Это Учитель изменил твоё мнение на этот счёт?

    — Учитель... в вопросах образования он был величиной планетарного масштаба, но людей он не понимал. Именно вследствие своего масштаба мышления, он не мог отличить, порой, живого человека, не подчиняющегося никаким закономерностям, от аналогичной статистической величины. Нет, это не Учитель, всё гораздо сложнее... я просто очень сильно поменяла сегодня своё отношение к жизни вообще, и знаешь почему?

    — Нет. То есть я могу предполагать, но... не стану.

    — Ты действительно изменился, милый.

    — Ты тоже.

    — Я тоже... Нда... Но это так, к слову. Я просто, наконец, поняла, чего мне не хватало эти полгода. Мне не хватало твоего тепла.

    Она прижалась ко мне, ткнулась носом мне куда-то подмышку, а я недоумевал. Ничего же не изменилось, мы относимся друг к другу ровно так же, как вчера, как позавчера, между нами всё те же проблемы, всё те же вопросы, недосказанности... она что-то для себя решила?

    — Мари... я тебя не понимаю.

    — Всё просто. Ты осознаёшь, что происходило между нами все эти полгода?

    — Мы... молчали. Я просто по-другому не могу сформулировать.

    Она кивнула.

    — Я хочу это прекратить. Мы взрослые люди, которые не только любят друг друга, но и женаты, к тому же. Мне показалось, что мы стали похожи на двух нашкодивших детишек, которые прячутся друг от друга в страхе, что другой расскажет обо всём маме. Разве не так?

    Я промолчал, мне в этом виделись совсем другие вещи. Вдруг отчего-то резко кольнуло сердце. Да что же это такое?!

    — Наши проблемы не так уж разрешимы, как ты...

    — Мари!

    — Да? — с готовностью откликнулась она.

    — Ты хочешь меня убедить, что это всё была одна такая длинная-предлинная игра, а сейчас мы её разом закончим. Фишки в стол, конспекты порвать, выпить вечерком чашку кофе и всё забыть? Никто не выиграл, никто не проиграл? Так?

    — Не знаю... к чему ты клонишь?

    — Так не бывает, Мари! Ты знаешь, что меня особенно гложет последние недели? Не знаешь. Отчего мы всё ещё вместе?!! Так не бывает, любовь проходит или решает хоть часть проблем одним своим существованием! Полный бред...

    — Погоди.

    — Погоди? Сколько ещё лет мы могли бы вот так существовать, — мне показалось, что, произнося это слово, я сумел различить на вкус тот яд, который был в нём разлит, — законсервированные в собственной глупости? Я так устал, Мари, любить тебя только там, посреди Промзоны, вдали от тебя самой...

    Задумчивое её молчание продолжалось несколько долгих минут, я же всё это время мучался одним — собраться с мыслями, вернуть ускользающую линию диалога в нужное русло.

    Она знала причины моих терзаний, на большинство вопросов — знала ответ, так зачем же?!! Хотя... она же и ответила на этот вопрос.

    — Хорошо. Слушай.

    И я стал слушать.

    — Скоро на всем предстоит пережить важнейшее событие в жизни. Каждому предстоит, без исключений и скидок на душевное состояние. Ты знаешь, что я имею в виду, кому, как не тебе — в первую очередь. Для многих проблематики-то такой не существует, но для меня этот... Последний Полёт, я ещё не определилась в своём к нему отношении. От этого, с моей стороны, всё и происходит. Я много думала над этим, наблюдая со стороны за твоим рвением, за твоей горячностью, с которой ты доказываешь свою правоту. И всё не могла понять, что же такое есть в этом Полёте, что заставляет людей забывать обо всём на свете, заставляет отринуть все другие императивы, оставить в душе только жажду этого Полёта. Стремление к неведомому... если бы это хоть раз промелькнуло в твоих словах, я бы ещё сто раз пересмотрела свои взгляды на всё это, но такого не было! Я люблю тебя, ты — мой, по-настоящему, единственный мужчина, но я не могу отделить тебя от твоих взглядов на жизнь, они чересчур важны для остальных жителей этого маленького мирка, ты сам чересчур важен для своих собственных целей. Ты — Действительный Пилот, я не могу забыть этого, но вместе с тем не могу и не хочу разбивать нашу любовь.

    Наша любовь... я и сам задавался порой вопросом, что же она такое.

    — Твоя боль, я чувствую её каждую секунду, она для меня как нож по и без того кровоточащему сердцу. Боль от сожалений, боль от страхов, боль от непонимания, что же происходит. Но я однажды согласилась с ним, когда он предложил мне с тобой поговорить... не знала, что это продлится так долго, но теперь уж ничего не поделаешь.

    Боль... если она и вправду чувствовала то же, что и я, то отчего эти намёки? Отчего монолог, который хотел стать если не покаянием, то уж признанием — точно, превратился в очередную цепь загадок? При слове он у меня задрожали колени и невыносимо заныло в затылке.

    — Не спрашивай, кто такой он, ты знаешь ответ на этот вопрос, поверь мне, стоит лишь заглянуть поглубже в собственное «я», ты сразу его там обнаружишь... мои же слова — это только мои слова, для любого другого человека они так и останутся бессмысленным набором звуков, даже для тебя... это нужно чувствовать, так как это нельзя познать.

    Я был готов согласиться с чем угодно, лишь бы она не останавливалась, продолжала говорить.

    — Вот я и следую старому договору, чувствуя, что по-другому нельзя. Просто просыпаюсь утром, когда тебя уже нет, и напоминаю себе, что другого пути не будет, времени ведь без того осталось так мало...

    Договор. Вот слово, которое я хотел услышать. Насколько же должна быть сильной уверенность в необходимости этого договора, чтобы жить вот так... Мне было легче все эти полгода, гораздо легче. Я просто плыл по течению, лишь изредка прилагая усилия против несущего меня куда-то потока. Мари же не могла и этого, не имела, в её понимании, права. И, к тому же, она сама и была добровольным спусковым механизмом. Как бы я смог так жить? И смог бы вообще?!

    — Нужно идти до конца, иначе мы так и расстанемся, чужие, скорбящие... как те гости на Церемонии Прощания. Я не хочу этого, слышишь, да уже и не только просто не хочу...

    Что-то ещё. Тот непонятный мне третий фактор в наших взаимоотношениях, не загадочный он, тот был, в моём тогдашнем, да и остался в теперешнем понимании лишь посредником между реальностью и нашими мыслями. Это помимо всего остального, но и того — уже не мало.

    Так не получится. Требовался фактор более реальный, физически ощутимый, как она или я. Наитие, по-другому и не назовёшь.

    Что бы там ни было, её следующие слова я угадал.

    — Милый, тогда, когда вы двое устроили безобразие у нас дома, я размышляла, не бросить ли всё, не ответить ли взаимностью другому человеку, с которым бы мне было настолько проще... Но нет, я не имею такого права, так как это тоже одно из моих старых соглашений, пускай с самой собой. Я беременна.

    Мир пошатнулся и рухнул, я никак не мог прийти в себя, стоял и хватал горлом воздух, ставший в одночасье мёртвым и густым, как кисель. Дышать им было невозможно.

    А перед глазами всё плыли картины из того видения, пришедшего ко мне посреди густого первозданного леса. Она и я, сплавленные воедино взаимной нежностью, лаской, неугасимой жаждой обладания любимым человеком. Вот так должно быть зачато наше дитя! И другое, совсем другое воспоминание... та, последовавшая за моим возвращением ночь вызывала во мне теперь столько омерзения, горечи, обиды...

    — Всё настолько не так, как того хотелось... Мари... отчего так плохо? Кругом одна безобразная пелена отвращения...

    Удивительно, но в её глазах засветилось понимание.

    — Ты тоже видел этот сон? Где мы вдвоём?!

    Значит, я опять не одинок. Всё-таки.

    — Да, Мари, да, милая моя... теперь мне всё кажется таким... горьким. Давай считать нашего ребёнка плодом той ночи, я не хочу думать иначе.

    — Конечно! А других у нас и не было, так ведь?

    Мы шли, обнявшись, по тихим улочкам, сопровождаемые только лёгким эхом собственных шагов, два человека, которым осталось провести ещё целых полгода вдвоём на этой планете, два человека, которые раз и навсегда договорились, что их собственные тайны больше не должны касаться взаимоотношений, в которых теперь появился третий человек. К моей нежданной радости этот третий был совсем не тем, кого я до того времени подозревал.

    Мари, я обращаюсь к тебе сквозь годы, что нас разделяют, прошу тебя, ласковая моя, сильная моя, мудрая моя.... Прошу одного — прости меня.

    За то, что я не видел твоей слепоты, наивно почитая лишь себя живущим во тьме. За то, что не видел твоего одиночества, какое бывает только у святых пророков, отправленных Десницей Божьей торить свою тяжкую тропу под палящим солнцем, пускай твои пророчества и оказались всего лишь мистерией миража, сильно поблекшего от беспрестанного использования. Ты казалась мне такой сильной, такой мудрой, такой... взрослой, я не мог усомниться в том, что всё это — твоё, я слишком сильно любил тебя.

    Мари, девочка моя, нас разделяет море слёз и пустыня несбывшихся надежд, но, прошу, не отказывай в прощении тому, кто тяжкой пружиной ворочается сейчас посреди кромешной ночи.

    Я не сумел перейти треклятую черту, за которой держало меня наше общество, я не смог понять, чем же на самом деле я играю, с какими силами идёт борьба у меня в душе, я недооценил себя, я недооценил тебя... Я не понял ничего. В этом мой грех, в этом моё поражение. Никак не в тебе.

    Сколько ни повторял я тогда сам себе, что нет ничего во всём этом сумасшествии более важного, чем твои цели, твои мысли, твои метания... я слишком увлёкся идеей о собственной беспомощности. И — в результате — опоздал.

    Именно твоя слабость, именно твоя слепота и именно твоя усталость, породившие всё то, что произошло потом... они же и позволяют мне надеяться, что ты и в самом деле меня простишь... там. Далеко. Где мы — вдвоём.

    Почти как тогда.

    Мир рвался в бездну.

    Мы — нет.

    Это действительно было похоже на абсолютную идиллию. Вместе мы становились счастливой парой, без задних мыслей наслаждающейся обществом друг друга, улыбающихся, считающих каждый поцелуй даром небес. Мой дом был средоточием уюта, радости и любви, самым фокусом которой стало наше будущее дитя. Я запретил себе прикасаться к терминалу, она же на моей памяти всегда встречала на пороге, сложив ладони на животе. Её непередаваемый жест.

    К добру ли всё это было... не знаю, ибо невозможно просчитать, что произошло бы в ином случае. Абсолютно верно лишь одно — мы прожили эти шесть месяцев так, чтобы потом Мари было что рассказать нашей дочери. К сожалению, больше я ничего не смог ей подарить. Я даже не знаю, какое имя ей дала моя жена...

    [обрыв]

    Меня, в который уже раз, трудно даже сосчитать, немного колотило от происходящего во мне процесса узнавания. Как, порой, было сложно понять, что стоит переступить незримую черту, отделяющую эту маленькую лесную полянку от частокола возвышающихся надо мной деревьев, как воспоминания об этом запросто исчезнут из моей головы. Я присел на корточки и пошевелил ладонью невесомый сугроб осыпавшихся цветочных лепестков, по какой-то причуде природы выросший на совершенно голом месте.

    Спешить было некуда, он ещё не явился, да, к тому же, я знал по опыту прошлых посещений этого места, что пребывание здесь, сколько бы оно ни длилось, останется тщательнейшим образом незамеченным всей той кучей народу, что фигурировал вокруг меня там, в пределах Белых Стен. В этом была доля и моих стараний, но в последнее время они носили чисто декоративный характер, всё равно никому и никогда не придёт в голову проверять Действительного Пилота. Я это знал наверняка.

    Вокруг было удивительно прекрасно даже для этого уголка утончённой, природной красоты. Словно это сама поляна, даже без своего хозяина, пыталась в последний раз преподнести мне всё, на что она была способна. Я стряхнул душистые лепестки с коленей обратно на землю и резко выпрямился. Да, в последний раз, и мысль это именно моя, пора было заканчивать этот затянувшийся спектакль, разыгранный с нашей помощью. Каковы бы ни были его истинные цели, теперь им стоило потесниться, уступив место нам с Мари.

    «Эк тебя сегодня разобрало».

    Вот и он.

    «Вам прекрасно известно, что не сегодня, да и не вчера, пожалуй».

    «Договорились. Хых. Да ты не стой, присаживайся, землица сегодня мягкая».

    «Некогда присаживаться, ваших обычных разглагольствований на общие темы в этот раз, уж простите, не будет. Меня дожидается...»

    «Неужто работа?» — в этом бестелесном голосе сейчас, кроме обычного сарказма, чувствовался искренний интерес.

    «Жена. Которая ждёт моего ребёнка. Какие ещё будут вопросы?»

    Я действительно не знал, куда девать накопившуюся за полгода в душе агрессию.

    «Погоди, не кипятись. Вот оно, значит, как... единственное, что я в вас, людях, никогда не понимал, да и не пойму уже, наверное».

    «Быть может, в таком случае мы обойдемся без обсуждения этого вопроса?»

    «Злишься... быть может, правильно злишься. Хорошо. Будем играть сегодня по твоим правилам. И мне будет что узнать о тебе, да и ты... похоже, решил сегодня прояснить несколько вопросов. Скажу заранее», — оборвал он меня, когда я только открывал рот, чтобы вставить реплику, — «я буду говорить абсолютную правду, но только в пределах моих лингвистических способностей и познания вашего языка. Большего, я надеюсь, ты от меня не станешь требовать».

    Я кивнул, не то подтверждая этим согласие с его словами, не то вторя своим мыслям.

    «Я хочу знать не так много, как вы можете предполагать. Мне нужна только максимально ясно выраженная цель некоторых ваших поступков, а именно, тех, которые касаются меня и Мари».

    «Хм, не так уж мало, если учесть факт, что тебе такое приходит в голову впервые с начала нашего знакомства».

    Меня поразила резко изменившаяся его фразеология, да и сам голос теперь звучал чётче и яснее, будто его источник находился на этот раз гораздо ближе.

    «Если вы...»

    «Да погоди ты. На самом деле ответ на твой вопрос лежит не так глубоко под горизонтом твоего видения происходящего. Ты ведь спрашиваешь об этом, хотя и знаешь, что забудешь абсолютно всё, сделав лишь шаг назад...»

    «Я когда-нибудь обязательно вспомню даже без вашей помощи».

    «Безусловно, если ты задашься такой целью. Что уже немало. Другое дело, что для этого нужны основания».

    «Вы считаете, я сейчас вам задаю эти вопросы без должных на то оснований?»

    «Естественно — нет, но вот откуда они взялись, из тех ли временно восстановленных в твоей голове эпизодов наших дискуссий, или, может, откуда ещё?»

    «Я... Просто тот я, который ничего не помнит, он уже знает о том, что существуют участки закрытой от него памяти, он ищет...и  обязательно найдёт».

    «Что он найдёт?»

    «Вас».

    «Вот!»

    «Что, вот?» — слегка опешил я, голос  теперь звучал просто оглушительно.

    «Он сделает именно то, что я всегда от него хотел. Пойми правильно, Мари полюбила некогда человека сильного и умного, не обделённого и остальными талантами, но вот незадача, он был абсолютно зашорен понятиями, вложенными ему в голову с раннего детства. Да, к тому же, оказалось, что, каким-то чудом, он и есть главный объект всех стремлений родного ему человечества, точнее заменитель этого объекта ввиду не совсем одушевлённой природы оного».

    «Простите...»

    «Парень, ты, волею судьбы, оказался в центре интересов различных слоёв своего общества, но при этом ты ничего не понимаешь в том, что же из себя реально это общество представляет. Успеваешь следить за логикой?»

    «И вы с Мари...»

    «Не путай её сюда, она лишь своевременно согласилась с моими доводами. Ей очень несладко пришлось, но что поделаешь».

    «То есть цель всего этого — просто вывести меня из равновесия, заставить меня искать правду самому?»

    «Да. Если тебя просто поставить перед фактом, эффекта не будет, Действительный Пилот — слишком важное звено в существующей системе ценностей. Поэтому ты здесь, поэтому, уходя, ты всё снова забудешь».

    Он снова стал прежним. Императивные обороты его голоса ввинчивались в мозг, не давая продохнуть.

    «Мы больше не встретимся, зря это всё...»

    Но он не слушал, ибо не был человеком, пойдя с ним на контакт, ты изначально обречён либо на бесконечный собственный монолог, когда фразы ответов, как в зеркале, отражаются от твоих собственных, либо на его монолог, кажущийся безумным, лишённым смысла и цели... сейчас он просто забыл обо мне, но я-то оказался на его пути! Тень у дороги, вынужденная слушать.

    «Лишение человека памяти, так ли оно необратимо воздействует на личность? Неужели стоит запихнуть под череп пару-тройку чужих мыслишек, как он тотчас изменится, станет другим, не тем, чем прежде? Эксперимент».

    Я обхватил голову руками в бесполезном жесте защититься от вползающих мне под череп то ли ещё мыслей, то ли уже приказов, пусть не оформленных, но которым уже так сложно не подчиниться. Напрягись... Если постараться, ещё можно различить свои собственные мысли...

    «Я полагаю, его стоит продолжить, несмотря на сильное сопротивление одной из сторон. Слишком велика, в данном случае, цена неудачи, как для них, так и для меня».

    В этот миг он обратил, наконец, на меня внимание, и тогда я побежал оттуда прочь, подстёгиваемый его запоздалым раскаянием, когда он сообразил, под каким прессом я очутился в ту минуту.

    «Как бы не забыть... рассказать всё Мари... она же так и не поняла, кто такой он на самом деле, он не позволил себе раскрыть ей истинные свои замыслы, а она...»

    Что должен чувствовать человек, в голове которого вдруг родился болезненный сквознячок, вымывающий из неё то, что ты только что пережил, мысли, чувства, желания и страхи? Ты словно возвращаешься в самое детство, когда там, внутри, ещё нету стольких забот, когда воспоминания действительно не играют никакой роли, и стоит положить в рот карамель, как сразу же всё забывается.

    Навсегда.

    Нужно всё это забыть... так нельзя жить, когда воспоминания начинают заглушать твоё собственное «я».

    Теперь у тебя нет выхода. Или медленно сходить с ума, но продолжать бороться за те идеалы, которые ты нажил, или бросить всё, и бессмысленной грудой протоплазмы лечь в такую же гибернационную камеру, каких тут полно вокруг. Стать ещё одним новорождённым, пустым листом бумаги в обшарпанной рамке, призванной напомнить грядущему, что прошлое не исчезло вместе со мной, оно осталось в делах моих. А их, к сожалению, не изжить, не исправить.

    Но как...

    [обрыв]

    Что же касается моих недельных исчезновений, то такое действительно случилось с тех пор всего один раз, а именно три дня спустя после предыдущих описанных мною событий.

    Мой блокнот, навсегда перекочевавший во внутренний карман куртки, покрывался маленькими крестиками, ряд за рядом. Время текло, как песок меж пальцев.

    [здесь присутствует несколько листков, написанных той же рукой в другое время и вложенных, по-видимому, позже; почерк нетвёрд, прерывист, стремителен, будто автор этих строк очень спешил]

    Ценность именно этой записи невероятна. Сейчас, когда сознание в ужасе замирает на той самой грани, после которой лишь мрак небытия, когда цепляешься из последних сил за те крохи, что ещё хоть как-то оправдывают твоё существование, тебе остаётся лишь уповать на эти несчастные обрывки бумаги, быть может, впитывающие вместе с чернилами саму твою жизнь. И так уж нечаянно случилось, что именно эта запись, воспроизведённая моей слабеющей рукой, лишь каким-то чудом удержавшаяся до сих пор в моей памяти в неизменном виде, содержит то, что я так безуспешно пытался осмыслить все эти годы. Что стоило мне сразу осознать, вырвать правду из океана вдруг обрушившейся на меня бессмысленной и бездушной информации?! Ничего не стоило... только вот, вполне может быть, — не в моих это было силах. А так, лежи листок... дожидайся своего часа, быть может, ты ещё придешь на выручку кому-нибудь другому, мне же уже ничего не поможет. Меня просто ждёт мой Полёт. Настоящий. Последний.

    Читайте, внимайте и... не судите. Ни меня, ни его.

    «...четвёртая планета. Боже, ты не покинул своих заблудших детей в погибельный их час. Двадцать восьмой перелёт «Поллукса» был пройден согласно расчётам, ровно за  три стандартных года по бортовому времени, и я, его  третий Действительный Пилот, в свои семьдесят два года приступил сегодня к стандартной последовательности Проверки. Чётко осознавая, что это будет последняя моя возможность выступить в подобной роли, я, тем не менее, всё ещё на что-то надеялся. Нет, конечно, конструкции и материалы «Поллукса» были способны нести жизнь на своём борту ещё долгие сотни световых лет, однако я был вовсе не так совершенен, как мой корабль. Я устал.

    Быть может, именно это и не дало мне сойти с ума, когда я увидел первые поступившие ко мне данные с терминалов центрального пульта. Четвёртая планета... твердь, на которой человек мог жить без дополнительных устройств жизнеобеспечения, где светило солнце, даже мыслить о котором я уже позабыл.  На которой ранней осенью могли идти тёплые дожди, сияли белизной чистейшего льда полярные шапки... на которой мы могли завершить предначертанный нам поколениями наших предков Полёт.

    Это не было бредом моего воспалённого воображения. Это было правдой. Неисследованная планета нужного типа. Настолько близкая к стандартам, давным-давно заложенным в память моих терминалов, что ряды девяток, выстроившихся после запятой в окошке предварительной оценки, зарябили в моих глазах.

    Идеал. Одно слово.

    О таком я не смел мечтать даже в пору своей юности. Я был в душе согласен на мерзости миров с индексами порядка ноль-девяти, я был бы доволен даже бесконечными опасностями жизни на дне полностью затопленной своими океанами Миры-8, но ответственность за жизнь личного состава Исследовательской Миссии «Поллукса» не давала мне на это права. Я не мог вот так, единственно ради удовлетворения своих подступающих к горлу чувств, перечеркнуть надежды других. Они летели Исследовать мир, который смог бы заменить им тот, на котором они родились. И я, как Пилот, был обязан положить свою жизнь на то, чтобы это их желание исполнить.

    Четвёртая планета стала моим счастьем, моей радостью, моим благословением.

    Вычисление оптимального курса ухода от облака хаотично движущихся астероидных тел заняло бесконечных две недели. Ещё сколько-то там на коррекцию, затем торможение, выход на орбиту. Что это по сравнению с вечностью, которая уже лежала за моими плечами? Лишь миг, исполненный наслаждения созерцанием той красоты, что привычно отбрасывала тень в черноту космоса за бортом, постепенно приближаясь, заполняя собой не только экран внешнего обзора, но и самого меня. Полностью, без остатка, я уже был влюблён в этот мир».

    «Любопытно было другое... или это воздух здесь был настолько отличен от газовой смеси, которую производили в необходимых масштабах системы жизнеобеспечения «Поллукса», или даже не знаю, что и подумать. Я просто не мог подозревать, какое это восхитительное чувство — дышать настоящим воздухом, напоённым ароматами деревьев и трав, щекочущим твои щёки лёгким ветерком. Как же много всего так и прошло бы мимо меня, если бы не пролёг наш путь поблизости отсюда! Я готов целовать странную в своей восхитительной неровности почву под ногами. Я пока один, но насколько я уже не одинок!

    Чуть не забыл.

    Сегодня опять мне чудилось, как на меня смотрит некое невидимое простым глазом существо. Наблюдает, оценивает. Это не паранойя, Пилоты лишены возможности сойти с ума, иначе я бы это уже давно сделал. Потому — это одно из моих ещё не привыкших в достаточной мере к местным условиям чувств сигнализирует, мне, непонятливому, о чём-то, происходящем вне меня. Что же это, в таком случае, такое?

    Мысли эти остаются бесплодны.

    Сегодня ещё нужно будет, наконец, решить, в какой последовательности стоит десантировать личный состав со всё ещё болтающегося на орбите «Поллукса». Большая часть Планетарного Комплекса, аналогично, всё ещё там.

    Не хочется этого всего здесь. Если вдуматься. Не хочется пачкать нашими мелким потугами «постижения» красоту, которую неспособно понять никакое сознание. Она выше всего, что способен создать человек... я не брежу? Я — Пилот, который завершил свой Полёт. Что ж теперь отступать? Не для того ли был сотворён из небытия твой корабль? Иду к шлюпке, будь, что будет.

    Под ногами, во все стороны, насколько хватает глаз — медленно и незаметно искажающаяся в перспективу плоскость, сплошь покрытая растительностью. Если наклониться к самой земле, то можно наблюдать таинство жизни, царящей вокруг. Невидимой, неслышимой, но такой важной сейчас для меня. Что может сравниться с этим вечным покоем взаимного перемещения питательных соков, которое зародилось когда-то в бездонных глубинах местного океана, продолжив своё существование в мириадах жизненных форм, отнюдь не стремящихся помнить, откуда они возникли, но одновременно и неспособных этого позабыть.

    Видимо, человек — единственное по-настоящему неудачное творение природы, только мы одни ничего не помним. Осознаём, но...

    Что толку осознавать вещь, которую следует просто чувствовать? Я не знаю, что сказать, просто иду дальше.

    Уже занеся ногу над ступенькой, которая ведёт меня в шлюз, я вспомнил то самое, что показалось мне чрезвычайно занимательным при первом знакомстве. Утвердившись вновь на земле обеими ногами, я в который уже раз, кряхтя, наклонился, подцепив пальцами какую-то былинку. Вот он, недостаток старости, первый и наиглавнейший. Когда простейшие движения вызывают в теле подобные постэффекты, остаётся только одна дорога — в кремационную печь. Я крайне вовремя успел добраться до своей цели.

    Отдышавшись немного, я отпустил перила, в которые вцепился, чтобы не упасть, и побрёл наверх, не отпуская, однако, подобранное растение. Оно меня заинтриговало до невозможности. Стоит признать, несмотря на крайне преклонный для Пилота возраст, мне нельзя отказать в достаточной для того остроте мыслительного процесса. Я оказался прав, даже находясь в описываемый момент в полном ошеломлении от всего происходящего.

    Экспресс-анализ оправдал все мои ожидания, какими бы бредовыми они не показались случайному человеку. То, что покрывало луг вокруг капсулы (будь я не здесь, а там, откуда, как кажется моему всё ещё мирно спящему экипажу, мы и не улетали) называлось бы травой. Лаборатория недолго пережёвывала тот образец, что я ей предложил к рассмотрению, и выдала короткую справку, в точности обозначив старый добрый биологический вид. Это и была самая что ни на есть трава. Девятки, висевшие у меня в голове после загадочной запятой, дружно мигнули — индекс подобия был строго равен единице.

    Сумасшествие? Бред всё-таки свихнувшегося на старости лет Пилота? Да в том-то и дело, что быть такого не могло, Полёт и миллионы членов моего экипажа были действительностью, слишком ярко бьющей в глаза для бреда больного сознания. И я решил оставить всё как есть, так и не сообщив о своём открытии ни в едином своём отчёте. Быть может, и к лучшему, поскольку, кроме меня, не нашлось ни единого человека, кто обнаружил бы этот невероятный фокус».

    «Здесь я бывал исключительно редко. Уже сама мысль о том, что мне однажды придётся отправиться сюда посредине Полёта, предоставляла мне достаточно поводов, чтобы относиться к нему с... приличной долей пиетета, граничащего со страхом.

    Да, здесь, на верхней палубе огромного грузовика, каковым, по своей сути, и являлся мой «Поллукс», располагалась в ряд та часть груза, что именовалась в официальных докладах «высшим техническим персоналом Миссии».  Из точно такой же капсулы был извлечён некогда и я. Уже спустя несколько дней моего предшественника не стало, я остался на столько долгих лет один. Один посреди тишины беспощадного космоса.

    В случае неудачи этого, двадцать восьмого перелёта я бы поступил так же — активировал несколько сенсоров, подождал бы немного, а потом, со словами «теперь ты — Действительный Пилот «Поллукса», принимай вахту» отправился бы в небытие. Куда, строго говоря, и следовало.

    А так... мне предстояло не менее приятное действие.

    Его лицо я не помнил. Да и как тут...

    А он смотрел мне в глаза и тоже ничего не понимал. Неужели я был когда-то таким же?!

    — Вставай, Пилот. Полёт закончен.

    Боже, подумал я, он же должен быть моим ровесником... Боже мой...

    — К-как закончен?

    — Тривиально. Я привёл «Поллукс» к цели. Неужели эта возможность никогда не приходила тебе в голову?

    Я постарался придать своему голосу изрядную долю сарказма.

    — А как же... как же Действительный Пилот? Почему «Поллукс» вели вы?

    — Всё просто. Я — Третий Действительный Пилот, обо мне ты мог и не слышать вовсе, несмотря на то, что ты вообще один из Четвёртых. Полёт затянулся, друг мой, очень затянулся.

    — Но мы... прилетели, всё-таки?

    Я кивнул, и лишь тогда он полез из капсулы, стыдливо прикрываясь горстью, с чего бы подобная стеснительность...

    Не долго думая, я повёл его в рубку, старательно отслеживая все мгновенные изменения в его выражении лица. Он не понимал.

    — Это солнце... оно другое!

    Я опешил сперва, но затем уверенно принял в своей речи ту ироничную позу, которая, в общем, изрядно мне помогла в дальнейшем опыте общения с этим субъектом.

    — Возможно, и планета другая...

    Я сидел за главным терминалом, так что демонстративные возможности были. Мне самому по первому времени было не просто избавиться от странного чувства ирреальности происходящего, чего уж тут... зрелище было величественным, как ничто другое в этой жизни. Огромный голубой шар выплывал из-за бесформенных жёстких крыльев левого борта «Поллукса», двигаясь неторопливо, степенно...

    — Мы летели так долго, чтобы найти такое?!

    Я опешил, ожидаемого мною восторга не было и в помине.

    — Как вас понимать?

    — Мы летели. Искали. Вы сами искали. И что?

    Представить себе не мог...

    Резким движением я отключил внешний обзор, развернувшись к нему лицом, надеясь, что эмоции не слишком заметны на моём лице.

    — Вы ждали чудес космоса? Вы ждали фейерверка? Я покажу вам его.

    Этого барахла, радужной изнанки Вселенной у меня в памяти было запечатлено предостаточно, я мог по годам рассказать хронологию Полёта моего «Поллукса», что запечатлели кроме меня лишь блоки памяти бортовых журналов. Я покажу этому...

    Катаклизмы, сияние, гнев и ярость, бесконечные мёртвые глубины пространства и сгустки материи, прожигающие вас насквозь.

    Я уже успокоился. Можно доказывать, что перед тобой бриллиант редчайшей красоты, в своей идеальности заставляющий блекнуть дешёвые безделушки, раскиданные повсеместно. Но это знание мне было преподнесено именно что в подарок за долгую и беззаветную службу этому Полёту, им нельзя поделиться с другим, попросту — невозможно...

    Я сразу же оставил эту тему, вернувшись к своему обычному вполне трезвому и расчётливому состоянию духа. В качестве исполнителя парнишка годился, руководство всё равно вскоре так или иначе перейдёт к соответствующим Советам.

    Что ж, тот план развёртывания Миссии на самой планете вполне удался, моя последняя задача — посадить «Поллукс» на грунт, где ему предстояло стать естественным источником необходимых материалов и механизмов — была выполнена на вполне высоком уровне, не позволив уронить меня в глазах остальных «размороженных» к тому времени Пилотов.

    Помню, я молча следил за последними приготовлениями, когда вокруг моего «Поллукса» мелькали тени сотен крошечных по сравнению с ним шлюпок, а мои «помощники» что-то нашёптывали через систему связи, но я даже не удосуживался как-то реагировать на их стремление помочь. Приборы были вполне в состоянии обеспечить меня требуемым объёмом данных. Остальное меня лишь слегка отвлекало.

    Что стоило мне отключить внешние раздражители и насладиться последними секундами, когда наедине — только я и мой «Поллукс»? Ведь, по сути, нам вдвоём было не так уж и плохо.

    Я, конечно же, не стал этого делать. Просто не глядя коснувшись заученных наизусть сенсоров...»

    «...возможности человека по устранению со своей дороги факторов, ущемляющих, как ему кажется, основополагающие права каждого существа — жить в среде, к которой он приспособлен... если вдуматься, они превышают всякое воображение. Посудите сами, при некотором желании с его стороны, пусть чисто теоретическом, любая помеха нашему существованию в виде чрезмерных осадков, повышенной или пониженной температуры, местных живых форм может быть устранена с минимальными затратами энергетических и материальных ресурсов.

    Люди не могли не использовать те возможности, что предоставили им предыдущие поколения учёных и инженеров. Они принялись менять планету, которую я им подарил. И мне пришлось всё это наблюдать... как этот жестокий процесс зарождается, проникая во все уголки нетронутой чистоты природы, как затягивает в свои сети бесчисленные биологические цепи, переплетающиеся между собой в сложнейшей вязи, как он ширится, проникая повсюду, и как он завершится вскоре, раз и навсегда унеся с собой ту тишину, что я услышал в первый свой день на этой планете.

    Да, моему экипажу было нужно пристанище. Да, нам нужно было поле для исследований, для жизни, наконец. Но при чём здесь была эта ни в чём не повинная планета?

    Я брёл, глядя себе под ноги, по какой-то глухой аллейке, а сам всё размышлял. То есть, конечно, ни о чём я не размышлял... так, изображал мозговую деятельность. Я давно уже привык к тому, что мыслительный процесс можно лишь обозначать, рефлексируя по поводу и без повода, на деле оставаясь лишь бессменным незаменимым эффектором при всемогущих терминалах управления «Поллуксом». Такова реальная роль Пилота... Теперь же оставалось лишь безразлично наблюдать, не в силах что-либо поменять в этой жизни.

    Планета менялась на глазах. Вырастали посёлки, строились промышленные узлы, взмывали ввысь башни Советов... Я только бродил по излюбленным своим тропинкам, не удаляясь слишком от той реальности, что постепенно уходила в невозвратимое прошлое этого мира.

    Что меня удерживало от того, чтобы так же, как и все этого не замечать... Не знаю, но шло время, я уходил от действительности, и существование этой внешней силы становилось для меня всё более и более реальным. То была уже не просто тень, поселившаяся раз и навсегда за пределами моего поля зрения, то было что-то существенно плотное, физически ощутимое. То, к чему можно прикоснуться, пусть не сразу, пусть пройдя немаленький путь, но...

    У меня не было выбора, я должен был его пройти.

    Пусть существует  шанс, что именно он меня убьёт.

    Пусть велика возможность так и не добраться до конца, застряв где-то посредине, но всё же...

    В конце концов, всё слишком зависит от того, согласится ли с моими доводами та странная сила.

    Быть может, именно благодаря моей настойчивости, настоянной на годах полного безмолвия, значившихся в моей биографии до того времени, благодаря сумасшедшему гению моего стремления найти себе собеседника, способного всё-таки понять слова, рвущиеся из моего горла...

    В любом случае, я добрался до цели.

    Однажды утром.

    «Эти пропавшие люди...» — думал я. И вправду, показатели потерь, списанных Советами на освоение неисследованной планеты были слишком велики для того длинного ряда девяток в индексе. И, потом, странным образом список тех, без вести пропавших людей, продолжал внушать мне странное неверие в его подлинность. Ни единого Космонавта-исследователя, совсем немного Инженеров низшего эшелона, остальные — интеллектуальная элита, люди, несовместимые с походами в дикие дебри. Но именно там они и пропадали.

    То есть отрывались от тех дел, которыми привыкли заниматься ещё дома, одевали неудобный скафандр, по инструкции носимый всеми без исключения за пределами исследованной зоны, брали в руки неизменную плазменную винтовку среднего калибра и отправлялись. Туда. Чтобы не вернуться.

    Кроме некоторых, очевидно, несчастных случаев тела пропавших так и не находили. Люди пропадали в никуда. Без следа.

    И вот, именно однажды, тем самым утром, мне, наконец, пришла в голову мысль, как избавиться от постоянного размышления о судьбах так называемых «жертв неизвестных опасностей, скрывающихся в дебрях джунглей неисследованной планеты». Мысль мне показалась настолько нетривиальной, что я тут же принялся собираться. Я уже достаточно стар, чтобы действовать не раздумывая, если раскачиваться каждый раз лишний миг, то на остальное тем более времени не останется. Его так мало...

    «Жертвы... а ведь следующие поколения, которые уже не будут знать планету такой, какой увидел её я, будут действительно искренне полагать, что могли быть какие-то жертвы».

    К чему все эти мысли? Я, одетый в лёгкий летний костюм, захватив с собой лишь трость, без которой уже, поди, полгода не мог представить прогулки длинней, чем пару десятков метров, вышел на знакомую тропинку и побрёл, тихо продолжая про себя размышлять, точно на юг.

    Люди... кругом, казалось бы, люди. Однако то одиночество, что провожало меня через весь мой Полёт, не идёт ни в какое сравнение с тем, что поджидало меня здесь, в самом его конце. Я оказался в ситуации, когда ценность моя в качестве «ячейки общества» уже давно стала чисто номинальной, когда все мои старые знакомые избегали меня, не в силах понять, как я стал тем, чем я являюсь сейчас... Старшее поколение тоже мне было непонятно, да и не интересно, если вдуматься. Слишком много лет лежало между мной самим и культурой, меня породившей. Я сам стал для себя культурой. Оттого и всё остальное.

    Так зачем же я продолжал настолько тяготиться этим одиночеством?!

    Не могу сказать. Может, предчувствуя его конец?

    А так... ветер слегка царапает непривычную к погодным аномалиям кожу на щеках. Она кажется пергаментом, готовым разорваться от любого неосторожного движения, смочи же её слезами — в единый миг, не уследишь как — нет от неё даже воспоминаний. Странная штука — судьба.

    Вот они, эти Белые Стены. Много раз себя спрашивал, как я, настолько крепко полюбивший эту планету именно за ту свободу, которую она мне подарила, позволил Советам возвести вокруг «наших холмов» это воплощение уродливого самолюбования человека. Неспособного даже краем глаза взглянуть на нечто, альтернативное его бесконечному отрицанию какого бы то ни было разумного начала за пределами черепных коробок существ, именуемых «хомо сапиенс».

    Ну уж... как сложилось, так и сложилось, ничего не поделаешь, люди сделали себе хуже, причём даже не в физическом плане, ценность которого то и дело ими же отрицается, но именно в духовном, в который раз обокрав самих себя, заранее запутавшись в том вопросе, до которого они, возможно, и не доросли вовсе. И, раз заблудившись, тут же решили вовсе его не поднимать.

    Такова, в сущности, суть нашей цивилизации — бежать без оглядки.

    Неизвестно куда.

    Мои слегка шаркающие по тропинке шаги отчего-то показались мне очень занимательными. Криво-косо, из последних сил, мы идём куда-то, даже не смея протянуть вперёд руку чтобы узнать, что же там, впереди. Зачем всё это, зачем ты отправился в путь сегодня с утра, старик?

    Никто не знает, даже ты сам, Пилот.

    Вот уже и миновал ты последнюю грань, что отделяет «цивилизацию» от остального мира. Как всё-таки хорошо, что хотя бы у этих Белых Стен есть свой собственный секрет, постарался ты всё-таки, молодец. А Советам совершенно не обязательно об этом знать. В этом основное преимущество мелкой борьбы одного человека с Системой. Та крайне редко позволяет себе такую роскошь, как подозрение искреннего желания оного человека ей противостоять. Ну, стоило этим воспользоваться...

    Пригодилось.

    Он меня ждал.

    Как капля росы на листке, как первый луч солнца в твоей ладони. Он — такой древний. И такой ещё ребёнок. Мы с Ним говорили сутки напролёт, покуда я не почувствовал, что силы мои полностью иссякли. «Я умираю», пронеслось в голове подобно шелесту ветра. Чего жалеть, я достиг в этой жизни всего, и завершаю её в мире с собой. И откуда в кармане очутилось стило? Видимо, машинально прихватил, а бумага... она у меня всегда с собой, эта тетрадь не могла существовать отделённой от меня, по крайней мере, пока я жив.

    Всё, я нацарапал, что хотел, руки слишком трясутся, не могу больше, а я ещё хотел так много всего поведать, хотя бы пару фраз из нашего с Ним диалога... ничего не вижу.

    Я сумел Его слегка запутать, а раз так... У Него есть... люди. Стоит Его немного привлечь, заинтересовать в будущем нашего общества, и оставшиеся там, за Стенами, смогут ещё прочесть, поверить в то, что я тут... измыслил? Будто приснилось...

    Плохо быть таким неуверенным в силе собственного разума. Не хотелось бы так думать, да и зачем портить последние минуты.

    Будем считать, что подсказка моя, сокрытая в этих строках, всплывёт как-нибудь из тёмных недр планетарных хранилищ информации... сколько-то человек перестанут быть такими, какими были до того... Смерть — хорошая цена за то, чтобы в один прекрасный момент там, за Белыми Стенами прозрели. Это ведь страшно — только подумать о том, что...

    Нет, не могу... где свет?  

    Становится темно... и ещё... так... тепло...»

    Страницы, исписанные таким же трясущимся почерком, какой я увидел в своё время на панели собственного терминала. Вот что сейчас лежит передо мной. Отчего я был так наивен, всматриваясь в драгоценные строчки? Я не видел главного, что за ними скрывалось. Возможно, это и позволительно простому историку-самоучке, но не человеку, задумавшему перевернуть собственный мир. Да, ответы на те вопросы, что искал я тогда, лежали в этих записках слишком на поверхности, копать глубже не имело смысла, слишком уж это всё было похоже на порождение гипертрофированной фантазии больного разума... Я не увидел. Что поделаешь... теперь...

    [здесь несколько вложенных листков заканчиваются, далее продолжаются записи, датированные, по-видимому, последними неделями перед стартом]

    Я захлопнул крышку терминала, с силой вдохнув воздух. Есть.

    Зачем я вёл такие подробные логи моих поисков, затянувшихся на целых полгода, я тогда не смог бы внятно сформулировать. Может быть, как только это путешествие в дебри документов, оставшихся нам от предыдущих поколений, зашло в такую глушь, что заранее и подумать невозможно, тогда я интуитивно начал более или менее подробно сохранять записи. А тем самым получать хоть какое-то физическое подтверждение того, что я всё ещё нахожусь на поле реально происходивших событий, а не убрёл в своих измышлениях так далеко, что куда ни кинь взгляд — вокруг одни надуманные мною же загадки.

    А так... цепочки документов, обрывающиеся тупиками, старые копии рукописных строк, ведущие в никуда. Справки, таблицы, ведомости... не нужные никому.

    Всё это богатство обладало одним лишь свойством — оно буква за буквой ломало все мои представления о том мире, в котором мне выпало жить до сегодняшнего дня. В конце концов я нашёл ответ и на тот, старый вопрос, ответ прямой и ясный, меня ткнули фактами в физиономию, как мальчишку. Однако расследование привело меня туда, где эти ответы уже были никому не нужны. Я продолжал жадно тратить последние свои часы на торопливое чтение, однако всё больше и больше сомневался в том, что вообще способен в подобном эндшпиле постигнуть хоть часть из того, что на меня свалилось.

    Я оставался во всё том же повешенном состоянии, когда нет ни возможности повернуть назад, ни продолжить путь вперёд. В общем, это действительно очень близкая аналогия...

    Я захлопнул крышку терминала, с силой вдохнув воздух. Есть. В тот день я набрал заветную команду, на которую у меня чесались пальцы уже долгих несколько месяцев. Теперь моя собственная база данных, так непомерно выросшая за последнее время, была полностью стёрта. Человек, ответственно относящийся к собственной роли в этом мире, не должен прятаться за бездушными кипами документов. Выбор делать мне, и только мне, а всё это мне не может уже помочь. Слишком поздно.

    Боже, как спина затекла...

    Было, кажется, часов шесть вечера, небо было ещё светлым, но в моей комнате уже царил полумрак

    Богу только известно, отчего вокруг меня всё время такая темнота, куда ни ступи — она. Или мне так кажется?.. Я поднялся, оглянувшись вокруг. Что я делал здесь? Брежу...

    Вот зеркало. Что смотришь? Узнаёшь, браток? А что, это мысль.

    Рубанув ребром ладони воздух, я выключил технику. Мало времени, меня и так надолго отвлекли.

    — Мари?!!

    Тишина. А ведь она дома... вот тебе и Мари. Как тяжело.

    — Мари, отзовись.

    Протянул руку — кромешная темень, пусть даже свет из окна, но не хочет глаз его видеть. Нащупал ручку двери, отворил. Она спала в кресле, откинув голову, придерживая рукой плед, натянувшийся на животе.

    Я подумал, было... Нужно хоть кофе попить, дел ещё много, устал.

    Развернулся, вышел в прихожую. Тут ведь где-то лежала, ах, вот она. Нацепил как попало, оделся... Как мне это стало привычно, вот так покидать собственный дом. Постараемся выглядеть соответствующе историческому событию, это не так просто, но попробовать стоит.

    Дверь бесшумно открылась и так же закрылась. На улице пахло сыростью и вчерашним дождём. Осень...

    «Мари, подожди ещё немного, потерпи, дорогая моя, скоро мы все окажемся там, где каждый из нас пожелает...»

    [обрыв]

    На Центральном Пульте царила та самая предполётная атмосфера, о которой я столько раз читал в давних отчётах. Все были напряжены и двигались лишь по необходимости, совершая чёткие, расчётливые движения. Их перемещения казались принадлежащими не людям, но механизмам, целеустремлённым, умным, но безвольным, подчинённым раз и навсегда заданной программе. Что ж, я имел некоторое представление о её истинной сущности.

    Высший состав Инженерной Службы плюс небольшая группа Пилотов из числа моих «заместителей» уже давно заняли отведенные места в ложах, слегка подрагивая бледными веками в такт незримо для окружающих зачитываемым ими командам. В данный момент они, как мне представлялось, снова и снова тестировали системы энергоснабжения и управления «Тьернона» — самые тонкие устройства относились именно к ним, так что даже эти последние, проводимые впопыхах проверки не были лишними. Остальные специалисты проделывали манипуляции с второстепенным оборудованием, больше ничем они помочь не могли. Ранг их допуска таял с каждой секундой, вскоре список людей, допущенный автоматикой до управления «Тьерноном», должен был и вовсе ограничиться исключительно моей персоной. На входе я столкнулся с группой техников, те были мрачны, им, по-видимому, не удалось найти повода остаться на Пульте, дабы наблюдать предстоящее во всей красе и подробностях виртуального мира, царящего в его иск-интеллектуальных сетях. Есть с чего огорчиться. Завидев меня, они, однако, по всем правилам отдали честь, расторопно разойдясь в стороны, чтобы меня пропустить. Я это отметил только потому, что и сам был достаточно взвинчен, весь в предчувствии очевидной своей неподготовленности, полный сомнений и недоумения.

    Итак, я буквально влетел на Центральный Пульт. Не дав остальной команде даже опомниться, со всего маху рухнул в собственное ложе, яростной скороговоркой предавая себя Пилотированию. Вокруг меня стало тесно, как бывает тесно на кухне в разгар готовки огромного семейного ужина, когда праздничная атмосфера уже бушует вовсю, а усталость ещё не появилась, когда каждый хочет чем-то помочь остальным и все радостно делятся впечатлениями и рекомендациями. Мне этого ничего не хотелось, и я начал действовать. В голове словно завели огромные часы, отсчитывающие секунду за секундой, гигантские куранты своим натужным звоном ринулись словно бы в самое моё сознание, изгоняя всё постороннее, освобождая мозг от наносного — внешнего и внутреннего, что только могло мне помешать. Очень скоро вокруг меня осталась лишь одна пустота. Та самая, о которой я часто грезил в последнее время. Монолитная, глухая, беспросветная. Сознание принялось яростно выдавливать моих «компаньонов» из сетей управления, они, один за другим, исчезали вдали, лишь обязательные безмолвные тени Дублёров оставались, спрятавшиеся от моего гнева где-то вдалеке.

    Я был недвижим, спешить мне некуда, Я лишь устраивался поудобнее среди множества сложнейших программ моего «Тьернона». Чем дольше длится эта, в чём-то мучительная, пауза, тем лучше моё сознание будет подготовлено охранными системами для полноценного Пилотирования. Мне дали время немножко подумать.

    Так ли был не прав тот Пилот, записки которого мне с таким трудом удалось вырвать из недр терминальной сети? Слова человека с нездоровой психикой, который по ошибке Медиков сподобился попасть в Пилоты... но вот только, было в его словах что-то, трогавшее до самой глубины души. К тому же большинство из перечисленных им фактов на поверку оказалось правдой, так что вполне можно было предполагать, что его разум, несмотря ни на что, оставался на должном уровне ясности. Что же тогда заставило Пилота говорить об этой самой пустоте настолько горько и обречённо... Может, он не был настоящим Пилотом. Тогда ему не позавидуешь.

    Так, время на размышление истекло. Теперь — только вперёд.

    Скованность движений — долой!

    Запоры и запреты — долой!

    На свободу. Впервые — в настоящий Полёт, пусть ненадолго, но!..

    «Тьернон» ощутимо дрогнул, когда его генераторы набрали достаточную мощность, и, подтверждая непреложность сотен толстенных томов расчётов, приподнялся над Эллингом, с самого рождения бывшим ему и домом, и отцом с матерью. Теперь этому толстому брюху, стремительные обводы которого всегда так будоражили моё сознание, предстояло незамедлительно покинуть это уютное ложе, пронизать атмосферу и уйти в Пространство, чтобы так никогда и не возвратиться обратно.

    «Тьернон» ощутимо дрогнул, подскочил вверх сразу метров на тридцать и завис, гася лишний момент движения — вращение его корпуса было заметно лишь мне, для остальных наблюдателей огромная туша висела в стремительно ионизирующемся воздухе абсолютно неподвижно. И так же абсолютно беззвучно. Лишь после того, как я получил «зелёные» сигналы по всем системам без исключения, главный привод вышел из холостого режима и рванулся прочь от планеты, бывшей для новорождённого Корабля одновременно и колыбелью, и тюрьмой.

    Аплодисменты, прорвавшиеся в мой мозг из той реальности, где существовал Главный Пульт, отчего-то вывели меня из себя. Они, видимо, предполагали, что мог быть и другой исход — непредвиденная поломка, авария, катастрофа... Горнило адского пламени взметнулось бы над Промзоной, погребая под собой не жизни и годы трудов. Веру в наш путь... Они посмели предположить!

    Оборвав последнюю связь с внешним миром, «Тьернон» уходил. И я уходил вместе с ним. Да, ты действительно не более, чем продукт стараний обычных людей, не способных даже приблизительно предположить, что такое вышло из их рук, но ты и нечто большее. Пусть только для меня одного, но это было так.

    Тропосфера выпустила наше поделенное между двоими могущество на волю. Стратосфера была разорвана в мелкие клочья яростным гневом генераторов, почувствовавших свободу. Корпус подёрнулся рябью и, стряхивая с себя остатки атмосферы, в мгновение ока ощетинился арсеналом излучателей, энерговодов, которые сделали мой «Тьернон» огромным насекомым, отныне и навсегда ставшим в точности тем, чем он и должен был быть.

    Огромный Межзвёздный Гвардейский Исследовательский Крейсер «Тьернон» изогнулся в яростном всплеске радости, пронзавшей его, ощерился на всю ширину распростёртого вокруг Пространства и, повинуясь моей команде, закричал.

    Мы вдвоём тем самым бросали Пространству вызов. Вызов на смертельный бой.

    Легко ли мне сейчас, по прошествии стольких лет мучительной борьбы за самого себя, писать об этом? Пожалуй, что легко. То, что это всё было частью предстоящего мне ужаса, ничего не решает. Тогда я был в первый и последний раз уверен в том, чего я хочу, чего добиваюсь, куда иду. Именно тогда, хотя и вопреки логике — тому болезненному бреду, что постоянно нёсся у меня в голове. Стоило мне на миг отключиться от очередного «важного» дела, мне выдалась возможность побыть счастливым.

    Несмотря ни на что я был и остаюсь Пилотом, и нет для него большего дела, чем Пилотирование. Точка.

    Сколько я ни размышлял задним числом о своей жизни, в минуты, когда меня хоть немного отпускало, я возвращался всё к тому же... жизнь моя не была парадом идеально правильных решений, счастливого завершения ей не предвидится, однако и сплошной ошибкой, плодом недоразумений и недостаточной гибкости сознания она не была.

    Ибо были мгновения, кричащие об обратном!

    Это был действительно триумф, тогда, на Центральном Пульте. И этот Корабль, беспечно резвящийся на просторах Пространства, он тоже не был плодом моего воображения, не был он и досадной ошибкой, всё гораздо сложнее... настолько сложно, что только теперь я начинаю подбираться к тайне ответа на вопрос: что же на самом деле из себя представляет Человек в Космосе?

    Сейчас меня захлестнёт очередной приступ... я опять к нему не готов. К этому нельзя быть готовым, а периодичность всё ускоряется, вы наверное, заметили, что я толком уже не успеваю прочесть написанное накануне, приходится вырезать целые куски...

    О, Господи, отчего?!

    «Тьернон» был выведен мною на заранее рассчитанную орбиту, позволяющую с максимальной эффективностью транспортировать «снизу» при помощи Вспомогательного Флота оборудование Экспедиции, после чего на борту моего Корабля будут активированы миллионы капсул, которым предстоит принять всех оставшихся людей. А затем... Полёт.

    Мне некогда было размышлять о судьбах человечества, я, простой исполнитель того, что называли Планом, имел право вспоминать о собственных страхах и неуверенности лишь переступив порог собственного дома.

    Что я и делал. Было ли мне от этого легче? Не совсем. Но и по-другому я не мог.

    Всё.

    Открыв глаза, я закричал от ужаса. Где я?! Но это было всего лишь помещение Центрального Пульта, в безжизненной тишине которого всё это время пребывало моё тело.

    Что меня так могло напугать... я просто забыл, что мой Корабль и я всё-таки не были единым целым...

    [возможно, не хватает нескольких страниц]

    Это было свинством, так поступать, но, с формальной точки зрения, я был абсолютно прав. За ним был должок, и я этим воспользовался.

    Чёрт...

    Это в теории, но где-то глубоко в душе я всё-таки не смог полностью абстрагироваться от истинной подоплёки происходящего.

    Просто последнее слово я всё-таки хотел оставить за собой. Во что бы то ни стало, воспользоваться мизерными шансами, подаренными мне ситуацией...

    Леон и в самом деле уже был там, на орбите, скорее всего уже замороженный, ничего не чувствующий... чего он хотел от этого всего? Что ему — Полёт? Загадка по сей день. Но, как говорилось уже, меня не интересовало, каким образом требуемый мне человек сделает то, чего я от него хочу.

    В заранее означенный мною момент фигура показалась за хлипким заборчиком, он пасмурным голосом поинтересовался:

    — Ну и что?

    Я открыл калитку, стараясь не шуметь. Не стоит разговаривать через забор, пусть даже и с ним. Хотя... Не в этом дело.

    — Ты знаешь, когда Полёт?

    Он, мне показалось, опешил.

    — Через восемь дней, это все знают.

    — Не все. Мари — не знает. И Полёт — через девять, а не через восемь дней, ясно?

    Я испытующе посмотрел в его медленно округляющиеся глаза.

    — Я... не понимаю.

    — Неудивительно. Завтра ты специально заговоришь с ней об этом. Мне плевать, каким образом. Она захочет узнать.

    — Я не стану этого делать.

    — Станешь. В ответ я обещаю дать ей возможность выбора. Но выбора настоящего — не простого непротивления тому, что она измыслила полгода назад.

    Он покачал головой.

    — Отчего я должен тебе верить?

    Хм... ничего ты мне не должен, в том числе и своей веры.

    — А отчего бы и нет. Ты веришь ей? Вот и дай ей возможность не раскаиваться потом всю жизнь в том, что сделала не она сама, а ты да я.

    — С чего бы... знаешь, искренность твоя мне очевидна, врать тебе ни к чему, я тоже очень неплохо знаю Мари. Но вот одна вещь...

    — Что?

    — Ну, последнее слово. Я-то буду вынужден довольствоваться ролью стороннего наблюдателя. Какой мне смысл?

    Понимает, значит не всё потеряно. Рискую. Хотя... поздно отступать теперь, когда я всё поставил на этот последний разговор.

    — У тебя есть возможность, у тебя она всегда была. Просто я хочу потратить договорённую нами услугу — превратить в лишний шанс для себя. Ты рассчитывал на другое?

    — Навряд ли.

    Он вздохнул. Видимо, он не раз уже всё это обдумывал, и этот спектакль передо мной разыгрывался просто так, ради приличия. Показать, что он не сдался. Продемонстрировать боевую готовность.

    — Договорились?

    — Да. Договорились.

    — Вот и славно.

    Я, не прощаясь, слегка подтолкнул его вперёд, задумчиво затем пронаблюдав, как его ссутулившаяся фигура удаляется, постепенно растворяясь во мгле. Мы сильно сдали. Все мы, хоть это и глупо — объединять их и нас в одно целое.

    Когда он вовсе скрылся из вида, я запахнул поплотнее полы плаща, отделяясь от сырых досок заборчика. Прогуляться, что ли...

    Сырые шлепки моих шагов гулко разносились вокруг, расшугивая что-то живое, копошащееся в мокрых ветвях. С тех пор, как Белые Стены прекратили своё существование, лесные птицы стали подбираться к жилью всё ближе.

    Вокруг было до омерзения темно, я не мог различить ни единого светящегося окна, все вокруг давно уже были там, на орбите... чего тогда здесь делать мне? Как, вообще, реагировать на столь скорый уход... эта планета стала домом для многих поколений наших предков, так отчего подобная спешка? Стоило передать по сетям известие о выводе «Тьернона» на орбиту, как посёлки вокруг, да и по всей планете, стали пустеть.

    Чувствовалось мне в этом что-то... недостойное. Отчего мой давешний собеседник не считал, что все мы поступаем правильно? Отчего так, по-видимому, не считала Мари? Оставалось неподдельное ощущение бегства, словно мы все чувствовали за собой какую-то вину.

    «Но я ведь — Пилот! Я по-другому не могу!!!»

    Как легко иногда — просто прятаться за подобными фразами. Как, порой, гораздо сложнее становится отойти от сказанного единожды, попытаться свернуть со старого пути, пусть рискуя оказаться в совершенно незнакомом месте... Путь мой, отчего ты таков, каков ты есть? Ужели действительно всё было в моих руках, а если так, тогда не слабость ли моя была причиной моих бед?

    Я даже сейчас не смогу точно ответить на этот вопрос. Волею судьбы мне удалось восстановить ход событий, но и только. Правда ещё, видимо, зреет в недрах моей памяти, тенью которой я сделался, и правда эта меня пугает, ещё не родившись. Я в чём-то ошибся... в чём?!

    День настал.

    В сознании моём трубили горны, били барабаны... воинственные марши нарушали уже привычную душевную пустоту. Но разум мой не принимал это ликование, несмотря ни на что чувствовалась мною в этом какая-то фальшивая нотка... надо же, её не было раньше.

    Утро. Семь часов. Я открыл глаза и вслух произнёс:

    — Какая чудесная погода.

    Мари уже не спала, её руки были сложены на животе, а взгляд устремлён в потолок. Выражение её лица говорило о каких-то раздумьях.

    — Да, замечательная погода. Словно и не осень. Природа знает, что это наш последний день на этой планете.

    Если бы я так был в этом уверен...

    — Мари, предлагаю, раз так, сегодня не оставаться дома. Давай вызовем аэрон, нам есть что вспомнить...

    Она повернулась ко мне, улыбнулась своей, по обыкновению, грустной улыбкой и кивнула.

    — Да, ребёнок требует свежего воздуха. А я, как дура, последние дни сижу дома, нужно же пользоваться, кто мне в Корабле лугового воздуха предоставит?!

    Ох, обман, сплошной обман... даже для меня тогдашнего очевидный. Что я вообще ожидал от Мари, отчего так долго продолжалась эта горькая комедия, замешанная на наших и чужих судьбах? Зачем же ты так...

    — Да, действительно. Давай, я тебе помогу подняться.

    Мари в последнее время действительно изрядно потяжелела, ей порой было трудно двигаться, я терпеливо помогал ей выйти за калитку, мирился с этим типом за забором, тот уже даже не стеснялся, что я могу его увидеть. Ладно, не время сейчас для этого, всё старое, наносное, осталось в прошлом. И ворошить его попросту бессмысленно.

    Кофе был готов мгновенно, мы сидели за столом, смотрели друг на друга, разговаривали тихими голосами... Но прошло наше время, звякнул сигнализатор. Это прибыл вызванный мною ещё с вечера аэрон.

    — Я тебе помогу одеться, там всё-таки не так уж тепло.

    Воздух на улице был свеж и удивительно сух. Летающая машина нетерпеливо помахивала крыльями в паре метров от калитки, я осторожно повёл Мари под руку. Ребёнок наш будущий мне казался в тот миг просто огромным, как вообще Мари умудряется передвигаться с таким животом?

    И вот наш дом навсегда исчезает... Мне даже не приходит в голову обернуться, в последний раз глянуть... он же там, где-то внизу, и только потом у меня в голове проносится — я так и не попрощался с ним. Да, всё это остаётся тут, на планете. Выброшенное за борт за ненадобностью. Готовое исполнить любой приказ, любую прихоть своих хозяев. Пустая скорлупа, которую уже навсегда покинул птенец... Это «Тьернон» — птенец?! Это средоточие неземной мощи?!

    Боже, я брежу...

    Несутся под днищем аэрона наши холмы, присыпанные там и сям неубранной из эстетических соображений осенней листвой. Некому, кроме того субъекта и его товарищей, будет наблюдать эту красоту. Мы оставляем эту планету.

    Я повернулся к Мари и аэрон послушно замер — посредине между небом и землёй.

    — Я понимаю, Мари, ты не хочешь лететь.

    Именно тогда. Она напряжённо сжала веки и уж совсем жутким, судорожным движением склонилась чуть не к самой приборной доске аэрона. Побледнела, из её горла вырвался короткий хрип... Мне стало не по себе, я же почувствовал... Но тут же ещё не сформировавшееся ощущение было вытеснено диким ужасом наития: неужели что-то с ребёнком?!! Я не смог тогда предотвратить... потому что слишком испугался за Мари, потому что не посмел хоть секунду уделить себе. Сразу вспомнились какие-то смутные разговоры между Медиками, сложный период беременности, возможны обострения. Я с трудом оторвал сжавшиеся пальцы от управления и потянулся к ней...

    Всё отступило так же мгновенно, как и началось, но я уже успел всё испортить, чего уж сейчас сожалеть...

    Мари посветлела лицом, снова откинулась в кресле, глаза её раскрылись. Снова, как будто ничего и не было. Я так и замер, с нелепо протянутой ладонью. Вроде бы всё в порядке, но что это было?

    — Мари, с тобой всё... в порядке?

    — С чего это тебе показалось?

    — Показалось?

    — Да. С чего?

    Боже... мы совсем перестали друг друга понимать, ведь точно. Тогда я не мог этого оценить, но теперь... Видимо, уже тогда она была практически под... И вот, надо же, именно в тот момент я перестал колебаться.

    — Мари, Полёт не завтра, он — сегодня.

    Произносилось это с такой расстановкой, что зубы сводило. Господи, как дрожит рука... Она даже не поменялась в лице.

    — Хорошо, ложь за ложь... твоё право. Я и вправду собиралась в ночь перед Полётом исчезнуть, но поверь, я не могла иначе.

    Ни чёрточки не дрогнуло на её лице, ни секунды паузы, ничего.

    — Решение своё я даже не пересматривала, просто я люблю тебя, не его, а именно тебя. Что делать, если нам придётся расстаться? Только попытаться провести последние дни так, как будто всё в порядке. Я просто хотела сделать так, чтобы ты не страдал.

    Во мне всё обрывалось... болван, на что ты надеялся всё это время?! Боже... Где в этот момент оказалась моя решительность, моя давешняя уверенность в собственных силах? Теперь мне легко свалить всё на Него, память — услужливая штука в таких делах, хоть не всё... но...

    Однако силы сказать самому себе, что власть Его над людьми не может быть безграничной, у меня ещё хватает, иначе зачем мне Лететь снова. Тогда я действительно сдался, силы воли не хватило. Тривиально струсил, хоть и неосознанно. Побоялся ответственности? Может быть.

    — Ты... Прости меня, я, кажется, сделала ещё хуже... и зачем я тогда это всё?!!

    Мари говорила это мне, ничего не соображающему, потерявшему последние ориентиры в реальности, но уже понимала, что всё идёт не так, как планировали мы оба. Расчёты Его... как они могли быть настолько точны без моей помощи... ведь я для Него был раскрытой книгой, она же... Мари, верно, ничего не понимала до самого конца.

    Меня прошиб пот, я не мог смотреть на её лицо, я не мог ничего понять...

    — Мари... ты не дашь мне даже слова в ответ сказать?

    Господи, каким плоским и логически выверенным кажется этот диалог, который разворачивается передо мной на листе бумаги. Не таким он был, но как передать чернилам тот водоворот сумасшествия, что царил в те минуты в моей голове?!

    — Здесь опасно беседовать на такие темы. Я уверена в твоих способностях Пилота, но... Аэрон ненадёжен, давай сядем.

    Что в ней говорило тогда, действительно страх или всё же Его внушение? Он — не всесилен. По крайней мере — был. Я всё ещё уверен в этом.

    И, уже там, внизу...

    — Человечество... сколько минут до отправки оно тебе намеряло?! Полёт, Миссия, План... чего только не наговорили нам Учителя про наше прошлое да про наше будущее, как много высоких слов, да все подкреплены фактами! Оглянись вокруг, Действительный Пилот, что ты видишь? Планета, которая должна была стать подарком нам всем, превратилась в консервную банку, выброшенную за ненадобностью прочь с дороги! Ты же любишь этот мир, зачем же ты тоже... с ними...

    Ох, как я тогда кричал, как молил... старался высказать все свои неосознанные страхи, всю свою неуверенность...

    А она...

    — Человек уподобился штамму мерзких бактерий, не способных мыслить, не способных восхищаться, только расти, плодиться, вперёд, вперёд! По костям неведомого, исследовать которое нам некогда было сказано. Да что жалеть о том, что не понимаешь, чего не видишь, о чём и думать забыл!.. Просто живи, строй, выкачивай из недр очередной планеты ресурсы, так чтоб под самую завязку, чтоб уже совсем ничего не оставить позади себя!

    Я изнемогал под градом справедливых обвинений, я и сам всё это видел вокруг, я падал ниц, безвольный...

    — Цивилизация... куда мы пришли с нашими поисками? Вырождающаяся популяция, разрешены даже браки между родственниками, противоречащие любым законам природы. Мы не можем даже просто сохранить старый уровень коллективного бессознательного, а уж двигаться вперёд старыми темпами! Учителя уже не готовят новое общество, они пытаются удержать в руках ускользающее старое. И слепота. Абсолютная, непробиваемая, могучая. На этой планете мы — разведчики, исследователи, а не смогли углядеть самого главного. Что нам жизнь, откуда ни возьмись оказавшаяся вокруг? Так... плацдарм для прыжка.

    Я соглашался, я не мог не согласиться. Он был здесь вокруг, повсеместно, сколько нужно таланта, чтобы даже не попытаться Его заметить?! Но именно это было с её стороны неправильно. Ибо Мари всё равно не смогла... она увидела страх в моих обезумевших, верно, глазах и... сделала то, чего ни в коем случае делать было нельзя. Отступила.

    — Пойми, я не смею тебя винить в этом всём, не имею такого права, но и жить по твоей логике не могу.

    По какой логике?!! Я в тот момент был уже совершенно неспособен соображать, и уж точно — не находил в себе сил сопротивляться, просто тупо стоял перед ней и молчал.

    — Простое высказывание: мне хочется нашему сыну хорошего будущего. Здесь оно не может быть хуже, чем там, куда ты нас так зовёшь...

    Я не звал, просто молчал... А она уже достаточно приспособилась к ситуации, что уже спокойно мне вычитывала.

    — Ты же должен понимать, я всё равно останусь без тебя, пусть в этой треклятой банке, пусть здесь. Та судьба, которую ты себе выбрал — она уводит от нас. Ведь это только в сказках, что читал нам  в детстве Учитель, отважные Пилоты за «год и девять месяцев» доводили Полёт до конца, а потом жили долго и счастливо... ты же умрёшь, как два предшественника Третьего Действительного Пилота Илиа, так и не отыскав свою долгожданную Новую Планету. Это — реальность, а не сказка, проснись!

    Если бы я оказался менее щепетильным, если бы она не принялась бы увещевать меня, словно это я её ребёнок, если бы наша общая боль по-прежнему осталась остра... стоило бы попытаться, а так — ситуация стала патовой ещё в середине игры. Мы оба проиграли...

    Я просто поцеловал её, уже глядя на часы, уже снова жёсткий и энергичный. И План у меня уже был. И я уже готов был его воплотить в жизнь, сколь тяжёлыми бы ни были мои личные потери... на такой план не было жалко и всей жизни. Да, получилось так, что Мари сама меня убедила — я прав, пытаясь уверить меня в обратном.

    Аэрон позволит ей вернуться домой, среди Его... людей были и Медики, так что во время родов с ней должно быть всё в порядке. Отчего-то, глядя на неё в последний раз, я думал не о том чувстве, что нас связало раз и навсегда, а о той мерзкой интриге, которую мне пришлось учинить, чтобы дать возможность состояться этому нашему разговору. Бессмыслица... сейчас же я понимаю, что мы сделали всё, чтобы стало ещё хуже. И если бы только себе...

    — Прощай! — крикнул я ей вослед. Она так верила в судьбу... что ж, пусть мои шансы и невелики, но я тоже начал в неё верить. План должен сработать, иначе к чему я, и вправду, Лечу?

    Мари растворилась в небесах, а я вызвал по браслету другой аэрон. Он должен был отвезти меня в район Стартовой Площадки, что располагалась тридцатью километрами южнее пустого теперь здания Центра Управления. У меня оставалось ровно шесть часов.

    «Тьернон», впервые — не «мой «Тьернон», он ждал меня там... в небе...

    Странный человек, всей душой я стремился остаться, наперекор фактам, в противовес собственным страхам и собственному же призванию, как я его понимал тогда... чудовищный, жуткий кусок моей собственной души оставался здесь, на этой планете. Его уже никогда не вернёшь, не пристроишь обратно, я понимал это даже отчётливей, чем теперь, но — не остался.

    Прыжок во мглу небытия прошёл для меня таким обыденным, таким посторонним... будто это был не я сам, а кто другой, и тот человек не стоил и капли моего драгоценного внимания. Страшно... хм, я так думал, рассуждая об этом раньше, но когда мне пришлось поверить в абсолютную реальность произошедшего, в его неотвратимость... мне пришлось к тому же, одновременно, пересмотреть ту цену, которой мне оно стоило.

    Шаг мой был твёрд, глаза напряжённо вглядывались в окружающую меня реальность, руки мои точно знали, что делать. Какое, в таком случае, кому дело до моих душевных переживаний. Рок вёл меня именно туда, где прятались в тенёчке все, как есть, демоны ада. С логикой старушки-судьбы не поспоришь, из всех зол она выбрала большее, видимо, тщась надеждой увидеть во мраке своего бессмысленного, по сути, существования хоть толику чего-то интересного, я же... я ей помог в этом.

    Последний челнок отправлялся полупустой. На его борту было всего несколько дежурных сотрудников следящих станций да я, Действительный Пилот, стремящийся навстречу собственному Кораблю. На меня оборачивались, а я сидел абсолютно недвижимо, без тени эмоций на лице, и, кажется, даже задремал, поскольку абсолютно не помню момента причаливания к шлюзам «Тьернона». Выходя из пассажирской кабины челнока, я перехватил напряжённый взгляд его Пилота, отчего-то замершего на пороге, тот явно хотел что-то спросить, но не решался.

    — Персонал, не относящийся к группе прямого доступа, должен через два часа уже быть зафиксирован в личных капсулах. Вы разве не слышали приказа по Флоту?

    Он дёрнулся, как от пощёчины, в эту группу он, как и следовало из его довольно низкого ранга, не входил. Напоминать об этом лишний раз, будь я в нормальном состоянии, мне ни за что бы ни пришло в голову, тогда же нужно было что-то совершить нечто такое... что сделало бы меня более... действенной фигурой во всём происходящем. Хотя, что такое группа... лишние несколько дней, а потом всё тот же сон без сновидений, существование в виде бездушного груза, упакованного в индивидуальные гибернационные камеры. Я должен остаться один. Теперь — именно должен.

    Кабина Пилота, некогда обставленная и оформленная лично мной, уже добрых полгода бывшая мне вторым родным домом... я почувствовал здесь только пустоту, заполнявшую некоторый объём пространства, пустоту и отчаяние. Но пути назад я уже не видел, как не вижу и сейчас.

    Странно... а я, оказывается, забыл стартовую последовательность... Хм, думать сейчас об этом смешно, конечно, я всегда могу прочитать её по листку, записанному ещё когда. Но сам прецедент... я действительно начал забывать. Понемногу, но необратимо, безвозвратно. Успею ли я? Теперь — не знаю, но по-другому и быть не может, иначе — всё — бессмысленно. Точка. А посему, бросим эти мысли.

    Спустя четверо суток «Тьернон» отчалил. За эти дни я не смог поспать ни секунды, даже когда выдавалось свободное время. Я не мог даже тривиально мыслить. Я просто делал своё дело. Когда же, повинуясь моим судорожным движениям, капсулирующее поле Ходового Реактора «Тьернона» начало впитывать невероятную мощь вторичных генераторов, когда крошечные цифры у меня перед глазами разом завертелись, замелькали, размазавшись в бесформенную серую полосу... десять, сто, тысяча метров в секунду... тогда я испытал неописуемое, долгожданное облегчение. Дальше не было места сомнениям, я начал то самое путешествие в никуда, которое все и всегда называли Полётом.

    Что я испытывал, глядя на чудовищное в своей реалистичности изображение удаляющейся во мрак Космоса планеты? Планеты, которая, как казалось Пилоту, чьи записки я с таким интересом в своё время читал, должна была стать раем для всего Экипажа... не суждено, что бы ни говорили те, кто остался вопреки всему. Но есть шанс всё это исправить. Посему я уже почти ничего не чувствовал, лишь проводил взглядом, да отчего-то перекрестился. Глупость...

    А спустя ещё несколько почти незаметных по времени вахт, я остался и вовсе — один.

    Сорок Пятая Вахта.

    Сомнения... первые месяцы, когда работа за Пультом ещё в достаточной мере отвлекала внимание, всё было вполне хорошо, но позже, с появлением свободного времени, непрошеным сомнениям уже ничего не мешало вернуться. Часами я бродил по мостику, пытаясь заставить себя...

    Космос. Годы прошли с тех пор, но я уже просто не могу отделаться от прежнего ощущения. Несмотря ни на что он оставался для меня запредельным раздражителем, способным повергнуть в ступор шока — в любой момент, не желая испрашивать моего на то дозволения. Когда на меня находило, я просто замирал посреди рубки, не в силах вымолвить ни слова, поражённый до самого донышка измордованной своей души. Это помогало некоторое время, а потом меня посетила мысль, отделаться от которой я не смог до сих пор.

    Выбор мой... он основывался на предположениях, пусть порождённых фактами, но фактами исключительно вторичными, не могущими служить прямым доказательством... Это меня изводило, заставляя бросать Пилотирование. Хотя бы на секунду, необходимую для того, чтобы хоть попытаться сосредоточиться. Хоть на миг — частица свободы... Доказательства остались там, позади, за тушей Двигательных Отсеков, они продолжали удаляться с катастрофической скоростью, а я мучительно недоумевал, как же мне быть со всеми этими страхами, как упрятать их от себя подальше. Пилотирование не терпит такого к себе отношения, если всё будет продолжаться, то я, в конце концов, допущу ошибку. А тогда моим планам в срочном порядке придёт конец. Вместе с «Тьерноном» и миллионами его безмолвных пассажиров. В тот день я всё-таки сдвинулся с мёртвой точки, сдвинулся так, что до сих пор не могу остановить своё падение в неожиданно разверзшуюся подо мной бездну.

    Какой до странности шаткой штукой оказалось то, что я полагал вовсе неизбывным. Меня предал я сам.

    Одна фраза, неведомо зачем засевшая у меня в мозгу, она всплыла на поверхность моего уже тогда, я это прекрасно сознаю, воспалённого сознания в самом начале моей Сорок Пятой Вахты. Ровно через полгода после Старта. С самого утра по Корабельному Времени.

    «Все данные говорят о том, что ваша нервная система уже была неоднократно, а, быть может, и будет впредь подвергаться коррекции самого глубокого уровня, не зная наверняка, где искать, я бы ни за что не обнаружил изменений». Эта фраза, некогда оброненная бездушной машиной, теперь свербела во мне день за днём, раз от раза всё сильнее обжигая мою внутренность, отвлекая от прошлого, ведя меня, как мне тогда показалось, в будущее... Мешало лишь одно.

    «Результаты неутешительны, попытка высвободить блокированную память повлечёт за собой катастрофические последствия».

    Что-то такое было в моём положении — иметь при себе возможное решение всех задач и даже не попытаться туда заглянуть... да и ограничивающий фактор... мне он, в общем-то, я сейчас вижу это со всей определённостью, был почти безразличен. Душа моя болела так, что даже возможность запереть её в более сырую, чем была, темницу, скорее развлекала, чем страшила.

    Я знал, чёрт побери, я всё знал с самого начала! Из состояния стойкой апатии, напряжённого всматривания в самого себя, я мгновенно обратился к яростному гневу. Мне отчего-то стала очевидной та глубина интриги, мастерски разыгранной Им вокруг нас. И тогда, на третьи сутки метаний, я решился.

    Хорошо звучит... «решился»...

    Я шёл по пустому коридору привычной своей походкой-побежкой, мимо меня проносились упрятанные в промежутках между шпангоутами бестеневые лампы, но вдруг я словно наткнулся на стену. Мне на миг показалось... ужас тот мне вспоминается до сих пор, мне на миг показалось, что я не могу вспомнить цвет глаз Мари. Немыслимо... зачем мне вся эта глупость, которую я называл Планом, если...

    Боже, как страшно.

    Я сидел на холодном шершавом полу, обхватив колени руками, и дрожал. Я уже вспомнил и глаза, и тонкий изгиб её бровей, но сама мысль... Мой мозг, теперь я в этом был уверен, предаст меня при первой возможности... а дальше мне не жить.

    «...попытка воздействия...»

    Что мне с того?! Что мне эта гипотетическая опасность?!!

    Я — Действительный Пилот, человек, с раннего детства приученный к тому, что ему предстоит долгие годы бороться с неведомыми опасностями Космоса, я знал свои силы, я знал свои возможности, и я вполне мог оценить ту степень риска, которая бы перевесила все мои рассуждения, хором говорившие «за». И понимал, по крайней мере тогда, что этот порог ещё далеко не перейдён. Я не учёл одного... ту цену, которую придётся заплатить мне лично.

    Хотя... судить не мне, я-то заплатил её до конца.

    Медицинский Отсек был расположен в той же части Головного Модуля «Тьернона», так что мне не пришлось долго сомневаться.

    Конечно же, нужно было изрядно повозиться со снятием различного рода блокировок, немедленно всплывших в Сети медотсека, стоило мне только выразить вслух несколько первых приказаний. Затем около недели ушло на различные процедуры подготовительного характера, странное время, когда я, выбираясь из медотсека, шатался, как пьяный, но всё же шёл выполнять свои непосредственные обязанности, чтобы потом за всю корабельную «ночь» не суметь уснуть, а «с утра» снова, жаворонком, в медотсек. Под конец я уж и не думал о том, что мне предстоит, я просто ждал своего часа.

    Когда же он наступил, я оказался к нему не готов.

    Что это? Как можно это передать словами человеческого языка? Мой мозг был полем битвы, я сам, моя душа стали полем битвы... и в сражении том лишь я был участником, и в баталии той лишь я был жертвой... Как много ролей мне приходилось играть с тех пор! Я не сумел стать лишь одним — победителем.

    Но!

    Ощущение того, что я скатываюсь в какую-то бездну. Вот на меня начинает ощутимо давить уж и вовсе чудовищный столб атмосферы. Вот я чувствую на искусанных губах соль проступившей крови. Вот меня обдаёт жаром разверзающегося в моей душе кратера, а оттуда... лица, слова, дни и ночи! Бредовый поток того, что было моим собственным бытием... плотина та была мною прорвана осознанно, так что расплачиваться — по проступку.

    Меня рвали на куски и вновь собирали вместе, меня терзала толпа рассерженных демонов, я же терпел как мог...

    ...Ветер оказался более холодным, чем можно было ожидать в такой солнечный день. Странности природы. Я шёл по парку.

    Было что-то неестественное во всём происходящем, будто не было у меня сегодня выходного, а вовсе должен был я быть сейчас в Центре, где меня ждали несданные тесты. Пожмём плечами, мало ли какие у кого ощущения, просто тебе мама посоветовала пройтись по парку. Я краем глаза заметил какую-то девушку, отчего-то слишком напряжённо сидящую с самого края парковой скамейки, каких было множество вокруг.

    — Я сдал Тест, Мари!

    Зачем я сказал это? Зачем в моём голосе столько радости? И отчего я сказал эту бессмысленную фразу именно этой одиноко сидящей на скамейке девушке?

    Девушка уже не спала, её руки были сложены на животе, а взгляд устремлён в потолок. Выражение лица говорило о каких-то раздумьях.

    Каких?!

    — Ты тоже видел этот сон? Где мы — вдвоём?!

    Значит, я опять не одинок. Всё-таки.

    Потом был крик, я кричал от боли, приходя в себя.

    Да, первый удар стихии, называемой моей собственной памятью, я принял прямо в своё по-дурацки открытое забрало. Столько глупости сразу на моей памяти не существовало ни в одном человеке...

    Мне... да что там, мне — всему Экипажу просто повезло, что я не сорвался, не наделал в те первые, самые страшные месяцы, ошибок в Пилотировании. Я и в самом деле практически не был способен совершить хоть что-то осмысленное. Я выплывал из бездны небытия на какие-то мгновения, цепляясь за скользкий этот край, и соскальзывая вновь. Не один раз я приходил в себя в колбе реанимационной камеры, куда, видимо, меня помещали автоматы. Я боролся из последних сил.

    Самыми сложными были детские страхи, в единый миг хлынувшие в моё сознание из неведомых кладовых подсознательного. Я научился не обращать на них внимания. Затем я долгое время пребывал в недоумении, кто я, где я, когда я?! Локальное время просто перестало для меня существовать, я мог быть одновременно и маленьким мальчиком, и бессмысленным новорождённым, и подростком в одном лице. Я научился вычленять воспоминания, требующиеся мне в данный момент для воссоздания собственной личности.

    Я победил, и только благодаря этому вы можете читать мои записки, но я и проиграл. То, что я пишу сейчас, я не могу забыть, но то, что я забыл... оно теряется навсегда вместе с кусочком моей опустошённой души. Это страшнее всего, когда смотришь бессмысленным взглядом на предмет и не можешь понять, что это. И никто на свете теперь не сможет тебе этого объяснить, в мозгу у тебя на этом месте выжженная дыра.

    Я проиграл во многом.

    Я — лишь тень собственной памяти, ставшей мне теперь такой же чужой, как и весь этот Корабль... Я забываю. Постепенно теряются незначительные детали... я почти не помню «Тьернона», даже те палубы, что расположены поблизости от Головного Модуля... я почти не помню цвета небес родной планеты, я не помню её имени, но радоваться я могу уже оттого, что имя Мари не истёрлось, что её взгляд теперь навсегда со мной.

    Я проиграл во многом.

    Личности Действительного Пилота «Тьернона» уже почти не осталось, даже имя моё уже звучит настолько чуждым, что я даже не нахожу в себе достаточно желания, чтобы отразить его в этих записках.

    Я проиграл во многом.

    Около шести лет полубессознательного состояния, наполненного невыразимой душевной болью, которую я был бы готов променять на любые физические мучения. Около десятка лет борьбы за самого себя. И ещё сорок пять лет Полёта в полной тьме и одиночестве.

    ...Однажды, я помню это отчётливо, автоматика сумела прорваться сквозь систему моих запретов и разбудила Второго Пилота. Я валялся без сознания, а когда пришёл в себя, вынужден был срочно действовать. По-видимому, когда он, наконец, выйдет из своей гибернационной камеры, ему придётся несладко — я крепко приложил ему по черепу чем-то тяжёлым. Ничего, от этого ещё никто не умирал...

    Я — лишь тень, но я сумел выиграть в этой бесконечной гонке главный приз. План мой всё ещё непогрешим, разговоры мои с Ним я помню добуквенно, каждую интонацию, каждый обертон Его беззвучного голоса. Я — прав.

    В этом моя победа. Что ж... остаётся совсем немного. Неделю назад «Тьернон» лёг брюхом на песок. Эту планету я нашёл по координатам, обозначенным в Бортжурнале «Поллукса». Именно отсюда прилетели наши предки, именно эта планета полностью соответствовала моим планам. Отсюда нельзя улететь, ибо нельзя построить новый Корабль, на него просто не хватит ископаемых редкоземельных металлов. Здесь должна закончится наша чрезмерно затянувшаяся Экспедиция.

    Мне осталось демонтировать несколько Модулей «Тьернона», соорудив из них нечто, способное преодолеть разделяющее меня и мою Мари расстояние. Экипаж же... он пробудится через некоторое время, более неспособный, при всём его желании, оторваться от планеты, так сильно похожей, по словам Третьего Пилота, на мой родной мир... или это он на неё похож... неважно.

    Им придётся встретить новую Эру, пойти на контакт с Ним, Он научит их... Погоди, с каким... здесь же никого нет! Никого!!!

    Боже...

    Господи...

    Да как же!!!

    [далее текст до конца страницы неразборчив, буквы срываются косыми зигзагами ломаных линий, словно человек, пытавшийся что-то в тот момент написать, бился в конвульсиях, бумага сильно измята и местами надорвана; с помощью графологических программ удалось расшифровать одну или две фразы: «оно наступило раньше обычного, однако тяжесть осмысления содеянного мною», «слизняк на склоне тёплого камня... как ты мог быть таким самонадеянным?» и уж вовсе непонятно, к чему: «он хотел предупредить», остальное совершенно неразборчиво; однако следующая страница, последняя в пачке, уже написана почерком вполне твёрдым, как будто между ними прошло некоторое время]

    Я улетаю.

    Годы лежат между мной и теми событиями, что здесь были описаны.

    Океан времени...

    Я был некогда совсем другим, и так уж получилось, что только мне теперешнему суждено оценить всю глубину заблуждений, в которые некогда был погружён мой собственный разум. Осмысление. Как же много боли приносит этот процесс... особенно, если он вот таков — ретроспективная мозаика образов, промелькнувшая перед моими глазами за эти дни... зачем ты мне?

    Пропасть никому не нужного теперь знания лежит между мной, начинавшим писать эти записки, и настоящей секундой. Смысл в них, как ни странно, появился, вот только куда мне его теперь применить, этот смысл?

    Если я что и усвоил из жизнеописания того странного человека, что мелькает постоянно перед моими раз и навсегда ослепшими глазами, так это его веру в ценность человеческой Судьбы. Не жизни, нет... сама жизнь — ничто, но именно сплетения множества таких Судеб образуют процесс, недоступный ничьему пониманию, именуемый Историей.

    Это ведёт нас вперёд, толкая в спину против нашего на то желания, причиняя боль, заставляя страдать. Судьбой нужно дорожить... я дописал свою исповедь, мои читатели. Правда, последние, самые ценные страницы вынужден вложить в середину, там они будут больше соответствовать моей цели...

    Объяснить, рассказать...

    Всё наносное вымарано такой же уверенной рукой, какая поведёт это чудо творения рук моих в небеса. Всё остальное представляет собой вполне связный и логически выверенный текст, способный объяснить пусть не мою жизнь, но мой поступок уж точно. Я оставляю вас, мои читатели, наедине с рукописью. Попытайтесь понять, не судите строго, я и в самом деле уже не могу носить славное имя человека... я — лишь тень его воспоминаний, лишь горькое нечто, рвущееся вперёд в надежде всё-таки добраться до цели и спасти...

    Космическая капсула с ничтожным количеством человеческого материала на борту и яростное желание хоть частично восполнить...

    Я принуждён самим собой не пытаться даже оценить вероятность благополучного исхода. Я увижу Мари, я увижу нашего ребёнка. Я...

    Кто такой этот «я»? Не знаю.

    Я улетаю. Ключ на старт!

    Назад, в прошлое... ох, если бы успеть до того, как меня и вовсе засосёт эта жуткая стремнина, что была разбужена одним неосторожным движением. Моим ли?.. как давно это было... да было ли это всё на самом деле?!

    Я улетаю. Навстречу с Судьбой.

    А вы остаётесь. Вместе с неповоротливой тушей «Тьернона». Уже не «моего». Да и был ли он хоть когда-то моим...



    На этом текст обрывался. Может, Пилот, как его для себя называл Ричард, и хотел сказать что-то ещё, но, в любом случае, в окончательной редакции больше ничего не уцелело. Странностей всяких и недомолвок в тексте оставалось предостаточно, однако многочасовое сидение над иссушёнными временем листами оказалось не напрасным. Главная подоплёка разыгравшейся на этой планете трагедии мне стала ясна. Детали же... пусть их недостаток, и вправду, значительно подмывает фундамент Ричардовых рассуждений, однако ещё оставался шанс, пусть крошечный, но вполне ощутимый, что ему станет ясно всё. Вот, например, этот момент. На сто тридцать первой странице сказано...

    Мысли Ричарда, привычно метнувшиеся по накатанной уже колее, были прерваны. Взвизгнула ни на что не годная пневматика двери, впуская внутрь широкую в плечах фигуру его напарника. Войдя в комнату, тот первым делом брезгливо повёл плечами, обводя взглядом груды рухляди, заботливо распиханные Ричардом по углам. Не обращая внимания на раздражение, ясно читающиеся в глазах приятеля, он подошёл к столику, за которым восседал Ричард, и демонстративно провёл пальцем по столешнице, оставив чёткий след в покрывающей её пыли.

    — Всё возишься... и талант же у тебя — находить самое гадкое место на всей планете и там ворочаться, вздымая тучи пыли.

    — Издевается.

    — Угу, а ты как думал! Пошли, этот дом сейчас тебе на голову рухнет, да ещё и, чего не хватало, меня придавит вдобавок. Давай-давай!

    — Ты знаешь, мне здесь легче настроиться на...

    — Угу. Я в курсе. Пойдём, историк недорезанный. Есть предварительные результаты.

    Он мягко ухватил Ричарда за плечи и легко поставил его на ноги, при этом даже не покачнувшись. Прямо так, через тёмную от времени широкую столешницу. Ричард только и успел, что уцепиться за драгоценную папку, увлекая её за собой.

    Так они и отправились — по улице полуразвалившегося от времени посёлка, Ричард привычно почти бежал, делая вид, что ему широкий шаг напарника ничуть не мешает существовать спокойно и расслабленно.

    — Да ты пойми, я фактически разгадал загадку!

    — Не зная, что именно в этой загадке такого загадочного? Не зная вопроса, ответы давать собираемся... ну-ну...

    Если что и могло взбесить Ричарда в другом человеке, так это проявления непробиваемого скептицизма. Как они умудрялись работать бок о бок друг с другом так много лет, было непонятно. Ричарда его напарник временами не просто раздражал, он выводил из себя.

    — Ладно, выкладывай, только учти, тот ответ, что я нашёл здесь, останется правильным, что бы ты мне ни говорил.

    Напарник только хмыкал и молча шагал дальше, покуда они не добрались до уютно разместившейся в ложбине между двумя холмами Шлюпки. Там кипела жизнь, техперсонал готовился к старту.

    «Неужели я так долго просидел в доме?» — отчего-то Ричарду вовсе не казалось, что он хоть чуточку устал или, например, проголодался. Других же способов измерения времени он, как всякий истинный Космолётчик, не признавал вовсе. «Значит, скоро улетаем... видно, и вправду нарыли чего-то серьёзное, раз и без меня посчитали миссию законченной».

      В Ричарде вновь проснулась жажда исследователя, его уже не нужно было никуда тащить, он забежал вперёд, первым ворвался в Рубку, мигом подсев к голографическому экрану, по которому семенили крошечные циферки сведения массива каких-то данных. Беглого взгляда было достаточно — это были результаты, полученные первой и второй Исследовательскими Группами, вот уже битый месяц рыщущими по планете в стремлении разрешить загадку мёртвого Космолёта.

    Глядя, как у Ричарда торжествующе загораются глаза, его напарник расплылся в довольной улыбке. «Проснулся, родимый. Делом тебя нужно занять, а то ты так над бумагами век просидишь», — читалось на его лице.

    — И что, поселения на планете ничего не дали?

    — Нет. Фокус тут... небольшой наблюдается. Поселения абсолютно потеряли связь с породившей их цивилизацией, приблизительный возраст самых культурных местных сообществ оценивается по Шкале Мэннграма в пятьсот-семьсот лет, возраст же отложений на броне Космолёта не превышает трёх столетий. Неувязка.  

    Ричард покраснел от распирающей его охоты прямо тут же и в красках обрисовать те тайные знания, что ему удалось раскопать среди неразборчивых записей, но, крепясь, продолжал молчать, лишь поглядывал на монитор.

    — Второй группе тоже не удалось отыскать ничего особенного. Абсолютно типичная картина для этой Ветви Миров. Половина планеты загажена до невозможности, руины брошенных заводов, горы отходов производства, недра планеты на всю толщину континентального и частично океанического шельфа перекопаны, полезных ископаемых — почитай ноль. Всё вычищено под завязку. Они должны были улететь. Но — не улетели. Почему?

    — Продолжай... не торопись.

    Большего из Ричарда вытянуть не удалось.

    — На орбите всё тот же Фактор Илиа (кстати, покуда необъяснённый!) — никаких попыток разрабатывать недра других планет этой Системы, богатых тяжёлыми металлами, вплоть до субурановых. Они просто разграбили, как и в остальных местах, свою планету, построили несколько Космолётов, отправили их дальше в Полёт, оставшиеся жители погрузились на последний из них, и... дальше картина не складывается.

    Ричард поднял голову и некоторое время просто смотрел в упор в глаза нависшему над ним напарнику.

    — Какие есть данные по Космолёту?

    — Да ничего особенного. Кроме, разве того, что один осёл из технического отдела что-то напутал при трансляции пакета, и нескольких узлов в сборке модели Космолёта, построенной в результате, не доставало. Хватило наглости оправдываться.

    — Что, опять «никто не виноват, оно само так выдало»?

    — Угу.

    Ричард вдруг сделался серьёзным и вернулся к монитору, вызвал схему Космолёта, невесть почему  рухнувшего на поверхность этой планеты из черноты Пространства. Покрутил так и эдак.

    — А что скажешь, напарник, может ли эта штука в таком виде летать?

    — Да ты что, практически без системы энергоснабжения, без здоровенного куска головного модуля, без основных топливных баков?! Да ты посмотри, эти фокусники мне прислали не Космолёт, а обглоданный кильками остов... а почему это тебя так заинтересовало?

    Но Ричард уже был увлечён совсем другим, ему некогда было отвечать на дурацкие вопросы.

    Он закрыл все действующие процессы, кроме базового, после чего дал команду на контакт с Кораблём-носителем, несущимся где-то над ними в черноте Пространства. Потом в полной тишине, заполнившей Рубку, принялся настраивать приборы на установку связи с Центральной Базой.

    Повезло, связь установилась с первого раза. Ну что ж, как и в случае с теми записками, хвалёное везение его и в самом деле не подводило. Хотя и заранее настроенный канал, хмыкнул про себя он, тоже подспорье.

    — Шеф?

    Напротив них появилась, словно живая, знакомая физиономия на фоне медленно вращающегося диска Земли. Видимо, на Базе опять отказала система ориентации, её чинили уже, видимо, несколько столетий, но положение всё не улучшалось.

    — Да, Ричард, я тебя слушаю.

    — Есть ли результаты от того запроса, что я присылал в прошлый раз?

    — Есть, имеется в точности такой же Зов, как у вашего падшего Космолёта, зарегистрирован из другой Системы. Координаты сейчас тебе транслируются. Вот только зачем тебе это всё? Неужели есть шанс разгадать эту загадку?

    — Есть, ещё как есть. Прибудем на Базу — непременно всё расскажу, а сейчас, с вашего позволения...

    — Да чего уж... энергию экономить над...

    Ворчание шефа на полуслове оборвалось, и только тогда Ричард позволил себе тихо вздохнуть. Да, трудно было представить, что Земля была от них за сотни парсеков. Ричард с удивлением почувствовал, как огромная ладонь напарника сползает с его плеча. Неужели этот бесчувственный чурбан ощутил тоже самое?

    Ричард поднялся, стряхивая с себя наваждение.

    — Снимаемся. Ты прав, напарник, тут уже нечего искать. Пора свёртывать Миссию. Отправляемся по тем координатам, что передал Шеф. И не смотри ты на меня так, все разъяснения потом, я не хочу быть голословным. Когда всё подтвердится, тогда ты всё и узнаешь.

    Помолчал немного и, не выдержав, добавил:

    — Ну, неужели у тебя нет ни одной версии произошедшего здесь?!

    Напарник некоторое время спокойно улыбался, словно в микроскоп рассматривая сарказм Ричарда, а потом одним точным молчаливым движением усадил того в ложемент, поспешно выйдя и заблокировав за собой Рубку.

    — Команда, доложить о готовности к старту! Начальники Исследовательских Групп, как протекает погрузка оборудования?

    Слушая чёткие ответы, он привычно погружался в суету и беготню, царившую сейчас на борту. Эх, хочешь летать, умей сидеть на грунте... чего и говорить. Старт даже такого маленького Корабля, как Шлюпка, был занятием муторным и утомительным. Сейчас эту процедуру придётся проделать ещё раз.

    Прошло более суток корабельного времени прежде, чем прозвучала команда «На старт!»

    Чернота вечной ночи царила здесь безраздельно. Да и что иное может существовать здесь, на месте абсолютной пустоты, подчиняющейся лишь непробиваемым её законам, не знающим исключений, не знающим преград? Любая самая устойчивая структура распадается здесь бесплодным болотом абсолютной энтропии, любое яростное горение здесь оказывается на поверку лишь тлением углей под непробиваемой бронёй мёртвого пепла. Здесь нельзя плавно скользить, подобно любому движению нашего мира, поглощая, переваривая и отбрасывая прочь миллиметр за миллиметром, зная наперёд свою тропу во Вселенной. Здесь — только мельком, украдкой, затаившись, а потом тихонько шмыгнув, лишь бы никто не заметил! Вырвать чуточку времени из-под неусыпного внимания этой вечной пустоты, и, вырвавши, бежать без оглядки в свой мир обычного солнечного света, обыкновенного пространства, мир, где вещество могло существовать необычайно долго.

    Здесь всё не так.

    На миг сверкнёт нестерпимо яркая молния, отдаст в самой глубине пустоты гулким эхом, и вот уже живая, горячая точка прожигает себе путь в одной только ей ведомый уголок пространства. Она спешит, не столько зная, сколько чувствуя, как корчится пустота, уже возжелавшая пожрать нарушителей её вечного спокойствия, как тянет она свои липкие ручонки, вот... вот...

    Но — снова блиц молнии, подобной тысяче сверхновых, и снова — тишина и спокойствие. Тишина в который уже раз за последнюю половину вечности не успела изловить свою жертву, но она не успокоится никогда, единственное, на что она была способна, так это ждать. Будут ещё небесные путники, рискнувшие бросить вызов её могуществу. Охота ещё не закончилась.

    Ричард выдирал свой Космолёт из небытия. Невыносимо болела спина, но он продолжал, не обращая внимания ни на неё, ни на заливающий глаза пот, досылать в одуревшую машину команду за командой. Кажется, опять кривая вывезла... Ещё нет на панелях зелёных финишных огней, ещё не появилась в проёме люка извечно наглая физиономия напарника, ещё нет вокруг ничего, кроме тьмы и ужаса, но...

    Он уже почувствовал свою удачу, ту самую, незваную, непрошенную, ненавидимую и любимую одновременно. Именно из-за неё он раз за разом нырял в бесконечный океан Большого Космоса. Он так же, как и все, ненавидел пустоту, даже больше, чем многие его знакомые, никогда не покидавшие собственного дома. Он так же, как и все, любил Землю, даже сильнее, чем многие его друзья-домоседы. Но у него была его удача, и была она способна довести самого себя и ещё сотню людей до другого края гибельного мостика, соединяющего миры. Однажды к нему пришли и сказали: ты способен стать одним из нас, а ведь он ещё помнил сказки матери, говорившей ему, что там нет ничего, что небеса — извечный обман доверчивых людей. Что сотни лет прошли с тех пор, как последние Корабли покинули их мир. Что они так и не вернулись, навсегда привязав человечество к Матери-Земле. Прозревшее человечество...

    И вот он снова здесь, снова прошмыгнул мимо хищного оскала изнанки Вселенной, алчущей горячей человеческой крови... Да, он познал всё это. Он видел сотни гиблых кораблей, вслепую пропарывающих последние уготованные им световые годы, он сам ходил по этим бесконечным мёртвым коридорам, оставшимся навеки чудовищным памятником безумной попытке человека покорить Вселенную. Он видел эти разграбленные в угоду неуёмной жажде миры, видел жалкие клочья великой цивилизации, оставленные этим бессмысленным потоком покорения там и сям, по всей Сфере, сплошь... Одичавшие вконец поселения, грязные дети, тупые, бессмысленные взгляды взрослых. Планеты живые он тоже видел. Скорей, вперёд, навстречу Космосу!

    Иногда его начинало мутить. Иногда он заходился в бешенстве, разговаривая битые сутки с каким-нибудь живым Капитаном, спасённым ими с очередного живого Космолёта. Иногда он замирал в отчаянной тоске и был готов навеки проклясть свою работу, вернуться на Базу и, сдав все дела, опуститься раз и навсегда в гравитационный колодец родной планеты...

    Всё проходило. Оставалось лишь одно — острое чувство ответственности за дело, которое ему поручили выполнять, на которое, кроме него, на всей огромной Земле были способны даже не сотни — десятки и единицы. Он мог оставаться один на один с пустотой. И он оставался. Всегда один, ибо нет возможности переложить на другого хоть часть его врождённого везения... но в этот раз что-то произошло. Будто бы вокруг него, но, на самом деле, это происходило с ним и только с ним.

    Ричард впервые так вёл свой Космолёт.

    Переполненный эмоциями, забывший страхи и сомнения. Страдающий, но вместе с тем всё больше и больше погружающийся в неведомую ему до того эйфорию. Он впервые понял, что такое его Полёт, он первый раз в жизни почувствовал, как дрожат его руки, ставшие неотъемлемой частью чего-то большего...

    Те записки, они не выходили у него из головы. Совсем недавно ему приходилось недоумевать по поводу каждого слова, по поводу каждой интонации, сейчас же он начал понимать... и от одного только этого ему становилось так хорошо!

    Он уже хотел летать. Он...

    Космолёт благополучно покинул инверсионный поток, выбросивший его в нормальное пространство. Курсор датчика нагрузки основных силовых линий двигательного контура огромной машины даже ни разу не пересёк желтой линии. Ричард был на вершине блаженства.

    Однако, сказавши «раз», не забудь сказать и «два».

    Настроение резко сменилось. Теперь на лице Пилота играли желваки.

    Да, теперь он понял всё, он мог вообразить себя и на месте того, безымянного Второго Пилота, что очнулся по команде настроенной предшественником автоматики, он представлял, как тот ошарашено обводит взглядом руины домов, ухоженные некогда лужайки, одичавшие сады и... всё понимает.

    Он уже вполне ясно видел, как громада Космолёта, изуродованная инженерным гением Первого Пилота, отчаянно пытается оторваться от грунта, не в силах совершить этот последний подвиг... туда... ввысь!..

    И как на месте, куда рухнул остов Корабля, дала трещину сама континентальная плита, породив катаклизм, наполовину скрывший от посторонних глаз то, что стало коллективной могилой. Пилот мог неправильно оценить, насколько искалечен Корабль, он мог преодолеть все блокировки цепей управления, он мог всё, ибо его помыслы были далеки от того, к чему может привести результат...

    «...более восьмидесяти процентов экипажа погибло мгновенно, из оставшихся в живых основная масса (приблизительно девяносто пять процентов) прожила после аварии ещё некоторое время, смерть наступила в результате неминуемого отказа систем жизнеобеспечения индивидуальных гибернационных капсул. Те же, кого в аварийном режиме  автоматика оказалась способна вернуть в нормальное состояние, по большей части умерли от удушья, когда даже резервные источники питания вышли из строя, перестав поставлять в камеры кислород. Однако согласно нашим исследованиям целая секция (см. представленные дальше расчеты) могла автономно просуществовать более сотни лет, поддерживая в камерах условия, близкие к идеальным для вида homo sapiens. Теоретически, те два старика, тела которых удалось извлечь из недр Объекта, могли состариться уже после завершения Полёта...»

    Это один из отчётов, который по прибытии нужно будет предоставить Шефу. Страшная судьба для людей, которые выше всего в этой Вселенной ценили сам Полёт. Медленно сойти с ума в тесной камере, чтобы потом умереть от голода, когда остатков разума уже не будет хватать даже на то, чтобы воспользоваться полуавтоматическим пищераздатчиком... именно там, на той палубе, и были обнаружены записки, на уровне, получившем лишь минимальные повреждения. Везение... или Первый Пилот всё-таки подозревал, что произойдёт, едва его дублёр окажется в Кабине Пилота...

    Ричард всё размышлял, осторожно выводя свой Космолёт на орбиту нужной планеты ... пусть лишний прыжок — он теперь способен их проделывать с той же лёгкостью, с какой некогда нырял со скалы, чтобы достать со дна лишь один маленький, невзрачный, непонятный и не нужный никому, кроме него, камешек. Ему требуется ответ, и он его получит... любой ценой.

    Как же повезло им, исследователям мёртвых трасс — каждый Космолёт, откуда бы он ни стартовал, всегда издавал Зов, непонятно кому адресованный, непонятно, что в себе несущий. Словно то был крик радости живого существа, впервые выбравшегося из тесной норы, в которой он был рождён, и теперь пробующего свои силы в безумном расходе драгоценной энергии.

    Зафиксировать свой Космолёт на суточной орбите Ричард поручил автоматике, сам же, лишь приняв душ и кое-чего перекусив, принялся со всей тщательностью готовиться к высадке.

    — Напарник, спускаемся только мы вдвоём. Скафандры высшей биологической защиты, из оборудования только аппарат для съёмки, из тех что покомпактнее. Можно даже простейший двухмерный сканер.

    — Что за спешка и отчего при всём этом такие предосторожности?

    — Не спрашивай, я тебе всё объясню. Но — потом.

    Напарник пожал плечами, но всё же не преминул уточнить вопрос, что, по-видимому, вертелся всё время у него на языке.

    — Если там всё-таки опасно, то с какой стати тебя туда брать?! Экипаж повиснет здесь надолго, если с тобой что-нибудь случится.

    Но Ричард лишь покачал головой.

    — Я должен видеть это сам.

    Разговор так и повис в воздухе, напарник прекрасно знал, что если уж Ричард упёрся, то ничего с этим поделать нельзя.

    Капсула ухнула вниз ровно через час после прибытия.

    Долго разыскивать нужную географическую точку не пришлось.



    Небольшой холм, почти сплошь заросший редким кустарником.

    Абсолютная тишина, даже приличный для этих широт ветер не был способен извлечь из сучьев ни звука. Мёртвое молчание.

    Они стояли вдвоём и смотрели на склон, туда, где вертикально стояли три надгробных плиты.

    «Пье Сена. 3876»

    Большая, серого гранита плита. Не полированная, скорее просто источенная эрозией. Надпись очень грубая, словно выдолблена каким-то примитивным орудием вроде долота.

    «Мари Сена. 3874»

    Маленькая, приблизительно в три раза меньше первой, полированная плита, явные следы тщательной обработки. Тот же самый серый гранит. Надпись по исполнению, в отличие от предыдущей, можно назвать даже изящной, явно использованы специальные инструменты.

    «3905»

    Без имени. Просто кусок гранита, на котором нацарапаны едва заметные цифры. Имени то ли не было никогда, то ли оно окончательно истёрлось.

    — Вот и всё, напарник.

    — Теперь ты доволен, — он снял с плеча аппарат, которым тщательно фиксировал происходящее, и поместил его в контейнер для опасных материалов.

    — Да.

    Ричард усилием воли вернул своему лицу нейтральное выражение.

    — Пойдём, теперь я тебе смогу всё рассказать. Я начал о чём-то догадываться ещё в тот вечер, когда с Объекта привезли нашу находку...

    Напарник шёл рядом и делал вид, что слушает рассказ Ричарда.

    Ох, как много всего он мог бы рассказать... Он знал, от какого года отсчитывается цифра 3876. Он в подробностях знал, как этот мир остался необитаемым. Он узнал даже этот тяжёлый бессмысленный взгляд, что тянулся за ними вслед из ближайшего леса. Он мог в деталях пересказать, как прошли последние минуты Первого Пилота, как трудно давались тому последние шаги от капсулы, что лежала за холмом и по сей день, до могилы женщины, которую любил. Как тот умирал, опустошённый духовно и физически, потерявший последние связи с реальностью, не думающий ни о чём,  ничего не понимающий... пустая оболочка некогда сильного и прекрасного душой человека.

    Но он не имел права обо всё этом рассказывать. Оставалось просто идти рядом с разошедшимся Кандидатом и размышлять про себя о тех эмоциях, что были и остаются главенствующей целью его поступков.

    Боль и горечь.

    «О, Вселенная, как же они распорядились! Как!..

    Им были даны сотни и тысячи миров, тёплых, богатых, готовых принять их души в свои нежные объятия... за так, безвозмездно, в подарок ко дню рожденья. Но они приняли за подарок совсем иное... никчёмную безделушку, только и способную, что блестеть под потолком да веселить подгулявшую компанию своей недоступностью! Полторы тысячи лет — как не было, и что поделать, если главные ошибки совершали не они, а мы.

    Хотя... никаких «мы», ты — сам.  

    Столько надежд, чаяний, стремлений, всё раз за разом возвращается к этому. К мерзостной серой пыли, покрывающей надгробия.

    Что бы ты ни делал, время продолжает играть против тебя, оно губит всё, что бы ты ни задумал, а вместе с ними — людей, судьбы, чувства, последние мгновения счастья, которые ты так стремился даровать...

    Сколько сотен поколений ты успел лицезреть?!

    Который век ты стоишь, один-одинёшенек посреди толпы безумцев, и взираешь на всё окружающее с высоты своего тщетного могущества?!

    Дело-то как раз в том, что безумцев вокруг нет, и всё, что ни происходит в этой части Вселенной — происходит лишь по воле маленького человечка, ничтожной частички, мелькнувшей в водовороте, но всё же успевшей сотворить своё ужасное чудо...

    Как тяжело даются эти уроки. Ты видел эти Корабли, навек ослепшие в свете яростных горнил бездушных чужих солнц. Ты видел остекленевшие глаза людей, позволивших себе познакомиться со Смертью и не ушедших с этой встречи безнаказанными. Ты был бесстрастным свидетелем этих безумных трагедий, но только сейчас ты стал понимать, какова их истинная причина.

    Это взгляд, что сверлит тебе спину... он тоже это понял, но воспользовался своим знанием по-своему... он нашёл Избранника, и привёл его туда, где тот смог бы совершить невесть зачем ему предначертанное».

    Да, временами от таких мыслей становилось жутко. Однако и в них была доля того драгоценного опыта, которого порой так не доставало.

    Напарник глядел на Ричарда, разглагольствующего о вселенских истинах, и продолжал думать о своём:

    «Я правильно выбрал Кандидата. Он способен меняться, он способен вести за собой, он способен понимать. Быть может, не всё потеряно, и великий подарок, доставшийся человечеству от самого себя, ещё послужит чему-то хорошему, подарит счастье, спокойствие, радость ещё многим поколениям...

    И тогда исполнится моя мечта о Третьей Галактике, и тогда Земля оправдает, наконец, своё название, данное ей в честь древнего, ненаселённого уже долгие десятки тысяч лет шарика, на котором некогда жили мои предки, на котором родился мой Учитель, на котором когда-нибудь сможет оборваться и моя жизнь...

    Я должен перестать видеть вокруг одни лишь тени прошлого, я обязан верить в будущее.

    Вечно».



    Москва, июнь'1999 - февраль'2000

  • Оставить комментарий
  • © Copyright Корнеев Роман Александрович (eternal@rbc.ru)
  • Обновлено: 25/06/2002. 304k. Статистика.
  • Роман: Фантастика
  •  Ваша оценка:

    Все вопросы и предложения по работе журнала присылайте Петриенко Павлу.
    Журнал Самиздат
    Литература
    Это наша кнопка

    MAFIA's
Top100