Астенический синдром Фёдора Крюкова.

 

 1. Малоподвижный образ жизни.

 

 

Город был серым.

Мрачно и уверенно ползло по влажным бельмам окон одно, общее, гигантское отражение. Сырая бугристая плоскость безмолвно текла над городом, задевая за телевизионные антенны, оставляя на них клочья туманной плоти…

Серыми были тёмные утренние многоэтажки, пятнистые от влаги, тоскливые от рождения. Серой была мёртвая осенняя земля, убитая бензином и первыми заморозками. Серым было бесцветное холодное солнце, тихо просвечивающее сквозь толстый ватный фильтр. Серыми были люди, обреченно выползающие в промозглое сентябрьское утро.

Город просыпался. Сдавленный в тонкой щели между поверхностью земли и сырой равниной облаков, город вступал в свой очередной, стандартный, унифицированный день…

 

 

Ёжась от подлого сырого ветра, Крюков брёл к автобусной остановке. Механически переставляя ноги, он сонно разглядывал отражающиеся в лужах то ли ещё облака, то ли уже тучи. С земли те выглядели тысячетонными громадами, непонятным образом висящими в воздухе и, казалось, утюжили воздух своими тёмными, разбухшими от влаги основаниями...

Как обычно, остановка была переполнена. Аккуратно обойдя шеренгу квадратных тётенек со смертоносными зонтиками (их спицы хищно поблескивали на уровне Крюковской шеи), он остановился на пустом участке асфальта. Как всегда, данная территория оказалась “заливной”. Подошедший с угрожающим креном автобус с ходу въехал в глубокую лужу и окатил Крюкова грязной холодной водой с размолотыми льдинками.

День начинался на редкость предсказуемо.

В автобусе Крюкову стало плохо. Разболелась голова, поплыло перед глазами и перестало хватать воздуха. Он облизал пересохшие губы и покосился на стоящего впереди мужика. Ужасно хотелось прилечь горячим виском на его прохладную кожаную спину...

Сознание вернулось с пронзительной осенней мразью. Крюков укрепился на ходящем ходуном асфальте, встряхнулся. Немного полегчало. Осмотревшись, понял: толпа работяг вынесла его около “ракетно-бомбового” завода. Школа осталась далеко позади. Он снова опоздал. Он опять опоздал. Он как всегда опоздал…

Лезть в душный автобус больше не хотелось, и Крюков побрёл пешком по тротуару. Голова его была занята осмыслением странностей бытия. Тревожило недавнее наблюдение: на часах без пяти, урок ещё не начался, а он УЖЕ опоздал...

До школы он добрался к середине урока. Разумеется, ему и в голову не пришло дожидаться перемены: не обращая внимания на взбешенного учителя и смешки с парт, он отрешённо протопал через весь класс, украсив чистый до того пол цепочкой мутных лужиц...

Спустя некоторое время ощущение реальности снова пропало. Лица одноклассников превратились в неумелые плоские шаржи…

“А?!.. Что?.. А, это всего лишь классуха... Почему я не пишу? Да пошла ты... Нет, я этого не сказал. Только подумал.

Всего лишь подумал...

Опять вызвали эту дуру, Козлович... Вот уж где чмо...

Почему открыта дверь в лаборантскую?.. Открыта и открыта, и фиг с ней... Нет, там что-то не так...” Козлович дотронулась до пятна слизи на стене. “Ах, какая гадость!.. Милочка, это только начало...”

Чёрное блестящее тело беззвучно мелькнуло за полуоткрытой дверью. “Интересно, неужели никто, кроме меня, его не видит?”

-         Витя, сходи намочи тряпку!

Витя встаёт, идёт к двери, заходит... “Ничего... Ага, вот оно!” Глухой удар, жуткий вопль, переходящий в нечленораздельное бульканье, ещё удар, ещё, ещё, ещё, стук падающего тела...

Все вскакивают с мест. Синяя от испуга классная боком подгребает к двери.

“В общем-то она была невинной старушкой...”

Быстрый, неуловимый для глаза бросок – и тело её словно взрывается... Упругий, похожий на ребристый резиновый шланг, язык “чужого” молниеносно выхватывает сочные куски учительского мяса... Меловые буквы смазываются и плывут по доске, смытые струями крови…

“Ха, забегали, засуетились! Кричат: “Вставай, проснись!!!” Какого чёрта, мне и тут неплохо! Монстр, монстр… Ну и что? Мы с ним друзья, он на меня похож даже, хи-хи... Нет, ну они и мёртвого поднимут!”

-         Проснись, дятел, тебя к доске вызывают!

Крюков с трудом приподнял голову, непонимающе похлопал мутными глазами.

-         Всё, можешь спать дальше, я уже поставила тебе двойку!

“О, ч-чёрт, она жива... Старая, тупая, вонючая вешалка...”

-         Что ты сказал!?

“Да ничего я не говорил, подумал только...”

-         Как ты мог! Выйди вон!!

Но ведь он действительно ничего не говорил! Всего лишь подумал!..

Всего лишь...

Выйдя за дверь, он озадаченно почесал вихрастую голову, посмотрел на часы, досадливо плюнул и побрёл прочь. На улице ничего не изменилось… Брутальные, размокшие многоэтажки, жирно и сыто пузырящееся футбольное поле, обрезанные деревья в лужах грязной извести, низкое свинцовое небо…

“Ядерная зима, да и только…”

Тяжко вздохнув, Крюков побрёл по лужам, обдумывая план дальнейших действий. Как всегда, он содержал не слишком много пунктов: купить газету с программой кинотеатров, подобрать наиболее безлюдный маршрут и отдохнуть от всех этих ужасов за просмотром какого-либо кинца...

Встречные прохожие с интересом разглядывали странного бледного юношу, шлёпающего прямо по лужам. Крюков их не видел. Он не хотел их видеть. Он не любил людей.

Людям было плевать.

Кино он видел раз, наверное, восемь. Это не мешало ему получать удовольствие. Кроме Крюкова в зале сидело четыре человека, включая влюблённую парочку, которой до происходящего на экране не было никакого дела. Крюков не обращал на них внимания. Сейчас он вообще ни на что не реагировал. В кресле располагалось лишь его тело, разум же был далеко отсюда, по ту сторону экрана. И только сейчас, впервые за весь день, он по-настоящему проснулся. Раскрыв рот, радостно кивал, улыбался и поддакивал знакомым героям. Переживал. Школа, улица, люди - всё это было далеким кошмарным сном...

 

Мир, где добро побеждает…

 

Вдруг все кончилось. Крюков обнаружил себя в неуютном холодном зале дешёвого кинотеатра. Заныло, затрещало в суставах затёкшее, онемевшее тело…

Придя домой, Крюков поел и заперся в комнате. Включил старенький магнитофон, уселся за стол и извлёк откуда-то из его недр толстенную папку.

В потертых картонных “корочках” помещалась груда исписанной и изрисованной бумаги. Здесь было всё: рисунки, статьи, рассказы, сценарии, комиксы, песни, чертежи, проекты, заметки, развёртки, схемы... Было даже две незаконченных поэмы и компьютерная программа на дискетке. Папка эта носила порядковый номер “четыре”. Предыдущие были зарыты где-то в глубинах комода и извлекались на свет крайне редко.

Это было его сокровище, его тайна, его утешение. Здесь он прятался от повседневной жизни, сюда приходил отдохнуть от суеты и беспросветности...

Покопавшись в папке, он извлёк оттуда распухшую общую тетрадь, раскрыл на нужной странице и … перестал существовать в материальном мире…

 

* * *

 

Тело... Своё тело он ненавидел даже больше, чем своё имя. Звали его Фёдором... Смешно, пожалуй. Это тёплое и мягкое имя никак не вязалось с его долговязой фигурой. Впрочем, с ней вообще ничего не вязалось.

Тело Крюкова состояло из отдельных кое-как слепленных вместе частей, каждая из которых, казалось, жила сама по себе. Скоординировать их действия Фёдору удавалось крайне редко и на весьма малое время. Длинные костлявые ноги в огромных ботинках шаркали по асфальту и периодически натыкались на окружающие предметы и друг на друга, отчего обувь имела изрядно сбитый и поношенный вид. Чуть менее длинные, но столь же костлявые руки постоянно за что-то задевали, это что-то падало и, как правило, разбивалось. Крепились конечности к флюорографического вида туловищу с цыплячьей грудкой и торчащими крылышками лопаток. Венчала же всё это безобразие лопоухая, вековой нечёсанности, голова с унылым длинным лицом в круглых металлических очках.

При ходьбе все части тела оживали и принимались злорадно диссонировать друг с другом, выписывая в пространстве дьявольски сложные, трёхмерные фигуры Лиссажу, досаждая при этом как своему непосредственному хозяину, так и всем окружающим…

 

* * *

 

На следующий день случилось чудо: Крюков проснулся с головой прозрачной и свежей. Это было так приятно, что хотелось петь. Петь Крюков не умел, зато чудесная голова его разразилась таким потоком идей и проектов, что его мгновенно охватил восхитительный творческий зуд. Пределом мечтаний, конечно, сейчас было бы остаться дома и как следует поработать, но этому существовало неодолимое препятствие: родители.

Выйдя на улицу, Крюков вновь огорчился: изгнанный из родных стен, он намеревался посидеть с тетрадями где-нибудь на крыше, но погода оказалась просто свинской.

“Похоже, придется идти в школу…”

Угнездившись на самой дальней парте, Крюков принялся творить. Первым делом он зарисовал приснившийся ему на днях странный агрегат, назначение и  механизм работы которого ещё только предстояло разъяснить. Затем из портфеля была извлечена пачка незаконченных комиксов. Крюков яростно набросился на затянувшийся сюжет, с грохотом рассыпая по парте фломастеры, но успел нарисовать только два кадра, как новая идея охватила его. Уже год, как он разрабатывал мудреный алгоритм какой-то странной программы на “дельфи”, и вот, только что, в голове его вспыхнул невероятно изящный логический ход, разом укрощающий все те головоломные дебри, в которых Крюков барахтался несколько месяцев подряд. Экспрессивно орудуя ручкой, он только успел набросать схему алгоритма, как кто-то заржал у него прямо над ухом. Оказалось, что урок уже кончился, и над его столом возвышается, комкая в лапах листы комиксов, верзила из пришедшего следующим класса. Не приходя в сознание, на ходу продолжая развивать свои идеи, Крюков свалил всё в портфель и побежал догонять класс, врезаясь в мелюзгу и спотыкаясь на ступеньках…

К середине шестого урока Крюков начал сдавать. Фантазия по-прежнему работала на всю катушку, но вот исполнительные механизмы – глаза, руки и задница, начали уставать.

Прикрыв глаза, Крюков удовлетворенно растирал ноющие кисти. “Это было великолепно!.. Почти как раньше!.. Да-а… Но все-таки, раньше было лучше… Потому что так было постоянно. А теперь очень и очень редко…”

Для разнообразия он взглянул на доску. Ну-ка, ну-ка… Расщелкав в три минуты систему, над которой весь класс бился уже пол-урока, он моментально забыл о ней и снова бросился рисовать. Недавно во сне ему привиделась следующая картина: на белую, толстую гусеницу, ползущую по дереву, пикирует кровожадного вида насекомое (вроде осы). Подлетая к гусенице, оно недвусмысленно разевает свои жвала и садиться ей на “спину”. В этот момент тело гусеницы словно лопается по продольной оси, превращаясь в неровные зазубренные губы. Насекомое проваливается внутрь, губы смыкаются, и снаружи остаются лишь жесткие невкусные крылья, которые через некоторое время осыпаются вниз… Крюков, обожавший всякие природные уловки и секреты, решил развить идею и использовать потом где-нибудь в описании инопланетной фауны. Он не был специалистом в биологии, но некоторые неточности, вполне простительные для сна, не ускользнули от него. Поразмыслив, он решил, что гусеница вряд ли может быть самостоятельным живым существом – скорее всего, это лишь имитация, часть какого-то более крупного создания, которое, к примеру, может прятаться в дупле… (Крюков тут же набросал жуткую многоногую тварь, челюсти которой приобрели форму и цвет аппетитной гусеницы.) “Впрочем, продолжал он, форма и цвет тут не главное. Для насекомых, с их примитивным зрением, основным органом чувств является обоняние… А по части запахов у нас – растения… Нет, враньё… Стоп… Не враньё, - ассоциация! Именно растения! Видоизменённые плоды, или листья, или что там у них, и запах… Растение – хищник… Красота!..” Зарисовав и эту “красоту”, Крюков заметил, что довольно далеко отошел от первоисточника. Всё-таки там была настоящая гусеница, бледная, полупрозрачная, с внутренностями, и она действительно ползла по дереву…

“Всё-таки, какая странная штука, эти сны… Откуда это всё взялось? Непонятно…”

Крюков задумался. Взгляд его остекленел…

 

 

В последнее время с ним творилось что-то странное, – едва ли не каждая ночь дарила очередное невероятное видение. Хотя, казалось бы, что тут невероятного – каждому по ночам что-то снится! - но сны Крюкова действительно были необычны.

Если бы его спросили, что же в них такого особенного, ничего конкретного Крюков ответить не смог бы. Каждый сон был по-своему уникален, каждое утро Крюков решал, что в этот раз он видел диаметральную противоположность вчерашнего, и каждое следующее утро он удивленно понимал, что количество диаметральных противоположностей бесконечно… Сны были потрясающе реальны. Они были осязаемы, они пахли, в них было больно, в них можно было смеяться, бегать, думать, что-то решать, выбирать свои поступки, одним словом, в них можно было жить!.. Но и реальны они были каждый по-своему. Однажды Крюков оказался в каком-то несуществующем фантастическом фильме в качестве одного из действующих лиц. Нет, он попал не на съемочную площадку этого фильма, и даже не в мир, показанный в фильме, он попал именно в сам фильм! То есть, реальность вокруг была совершенно материальна и ничуть не уступала той, обычной, но в то же время, она жила по другим законам - законам кино. Она была СМОНТИРОВАНА, в ней присутствовали замедленные и ускоренные съемки, крупные и общие планы, спецэффекты, панорамы камеры, возможность наблюдать происходящие одновременно в разных местах события, и всё это подчинялось четкому голливудскому сюжету со злодеем и “хэппи-ендом”…

Поначалу ошарашенный Крюков каждое утро мучительно восстанавливал в памяти ночные приключения и записывал их в дневник, но теперь он уже несколько привык (насколько к этому вообще можно было привыкнуть) и лишь изредка пополнял свою коллекцию ночных видений.

Иногда сны производили на Крюкова настолько сильное впечатление, что весь последующий день он ничего не видел, бродя с остановившимся взором по пустырям и оврагам, а вечером ложился в кровать с твердым намерением “досмотреть, чего там дальше”.

Сны никогда не повторялись…

 

 

Визгливый окрик грубо вернул его к действительности.

“Да решил, решил я эту муть, уже полчаса прошло… Чего?.. Ну и что?.. Ну, решил и решил, и фиг с ним, зачем выпендриваться? Ой, ну ладно, ладно, ставь ты свою пятерку… А дневника нету! Кто его знает, где он… Коту подстелили… Вероятно…”

 

* * *

 

Начался последний урок. Крюков терпеливо сидел на задней парте.

Препод НВП что-то мудро втирал о том, как себя вести в зоне ядерного взрыва, причем вид у него был такой, словно он этих самых взрывов навидался дочерта и больше… “Ага, ага, головой к грибу, ногами к кладбищу… И в простынку завернуться…”

Смертная тоска обволокла Федора. Творить он больше не мог. Злейший, ненавистный, неумолимый враг снова овладел им. Чьи-то большие теплые руки мягко, но непреклонно обхватили мозг Крюкова, стиснули его, душа все шевелящиеся мысли, надавили на веки, прошлись по подбородку, и … остановились в таком положении, заполнив черепную коробку вязким густым туманом. Голова стала пустой, но не гулкой, а словно набитой ватой… Мыслить стало невозможно. Все едва зародившиеся идеи запутывались, задыхались, тонули в этой мути, в этом гное, в этом дерьме… Оно шевелилось, оно жило своей жизнью, оно бдительно следило за малейшими проблесками сознания, топча и забивая собой рот, нос и легкие любых порывов и желаний, кроме одного… Это подлое желание было – спать.

Голова стала походить на воздушный шарик – пустой, но почему-то очень тяжелый. Её неумолимо влекло вниз, на прохладную поверхность парты. Глаза не закрывались, нет - они отказывались открываться! Крюков некоторое время мучительно и безрезультатно ворочался, пытаясь устроиться таким образом, чтобы локти не разъезжались в стороны, затем отвернулся к окну, дабы не провоцировать препода, и прекратил сопротивление…

Закрыв глаза, он не заснул. Так было почти всегда. Спать хотелось дико, но, поддавшись, он впадал в какое-то подвешенное, полубессознательное состояние. Думать было можно, но медленно, несложно, простыми коротенькими мыслишками, которые то и дело терялись во мгле, не оставляя следов…

 

 

Болезнь пришла недавно. Ещё несколько лет назад окружающие поражались бьющей из Крюкова энергией. Никогда, с самого детства, он ни минуты не сидел без дела. Нельзя сказать, чтобы те же окружающие имели хоть какую-то пользу от этой энергии, но не удивляться они просто не могли. Начиная с того момента, когда карандаш перестал выпадать из детских пальчиков, Крюков с ним не расставался. Вокруг него нарастали горы рисунков, чертежей, моделей, исписанных тетрадей, но он ни на секунду не останавливался. Лишь сейчас, в минуты мрачной меланхолии, Крюков, сначала украдкой, а потом во весь голос, задал себе очень простой, односложный вопрос: ЗАЧЕМ?..

Зачем в четыре года он рисовал фломастерами и клеил силикатным клеем “Энциклопедию об очень редких существах”, в которой были собраны существа, прямо скажем, отнюдь не редкие, а просто несуществующие? Зачем вот уже одиннадцать лет он разрабатывает сюжет, придумывает новых персонажей, подбирает интересные режиссерские планы, и рисует, рисует, рисует какой-то бесконечный комикс, который за всё это время видели всего три человека? Зачем в седьмом классе он ходит в библиотеки, роется в горах специзданий академии наук, строит системы уравнений и рассчитывает конструкцию летательного аппарата дисковидной формы? Зачем?

И тот же современный Крюков, в те же самые минуты мрачной меланхолии ответил сам себе: для сохранения здоровья! Просто, если бы он не давал выход всему, что пёрло через него непонятно откуда и неизвестно куда, не выплёскивал на бумагу тот чудовищный поток фантазии, что хлестал из него каждую секунду, он бы просто взорвался! Разумеется, это произошло бы на гораздо более тонком уровне, нежели физический, и, возможно, окружающие даже ничего бы и не заметили, но все равно, это была бы катастрофа…

Ничего подобного не произошло, Крюков рос и продолжал удаляться от реального мира, отгораживаясь от него горами своих прожектов. И вот, классе где-то в девятом, пришла странная болезнь, имени которой никто не знал.

Крюков дал ей название.

МУТЬ.

Что она была такое, никто понять не мог. Благодаря тому, что странная маленькая страна вступила (а, вернее, просто рухнула) в непонятное нечто, называемое “рыночным социализмом”, родители Крюкова убили не один семейный годовой бюджет на бесчисленные исследования, но так ничего и не выяснили. Врачи разводили руками, пожимали плечами, отводили глаза, но исправно брали на лапу.

Крюков тихо разлагался. Учеба покатилась под уклон. Пятерки в дневниках (до сих пор он учился мгновенно, опережая одноклассников на годы) сменились записями типа “не готов”, которые затем уступили место “отсутствовал”, а затем и сам дневник исчез из поля зрения учителей навсегда. Творчество начало приобретать все более мрачные черты, одновременно теряя в количестве. “Муть” поглощала его. К одиннадцатому классу она уже не на миг не покидала Крюкова. Он просыпался с головой, забитой желтым гноем, и с ней же ложился спать. Когда он пытался бороться с болезнью, упорно работая над затянувшимися на годы проектами, голова начинала раскалываться от боли. Поэтому даже к своей заветной папке Крюков обращался все реже и реже…

А недавно пришли сны…

 

 

До вечера муть не кончилась. Крюков устало поужинал, посмотрел какой-то скучный фильм, лег в кровать, подумал о том, что, в принципе, он мог бы жить и с этой заразой, если бы только не было таких вот “просветов”, после которых вообще жить не хочется, и крепко заснул.

 

* * *

 

Сон его был непродолжителен.

Вскочив с кровати, он потянулся, разминаясь, и направился к балконной двери. На балконе он втянул полную грудь свежего ночного воздуха, улыбнулся, вскарабкался на перила и легко шагнул вниз.

Жил он на двенадцатом этаже.

Бесшумно мелькали навстречу облупленные разноцветные балконы… У самой земли он лихо перевернулся и взмыл вверх… Раскинув руки, он парил в небе над спящим городом… На лице его сияла блаженная улыбка.

Сделав несколько петель, он понесся вдоль извилистых многоэтажек, заглядывая в окна и пугая сонных голубей. Ему нравилось рисковать, проносясь с бешеной скоростью в сантиметре от стен… С отраженным свистом пронеслась мимо серая глыба новостроя, замелькали ряды фонарей, пустой троллейбус, полетела навстречу широкая лента шоссе...

В соседнем районе, в длинной, извивающейся, словно дохлая гигантская змея, многоэтажке, жили почти все его одноклассники…

Вот окно Архипца. Толстый дегенерат, сынок каких-то “новых”. “Не буду заглядывать”.

Окно Жука. Этот здоровенный лом постоянно измывался над Крюковым, доводя его своими тупыми шутками. “Вот он, гад, веселиться! Пьянка в самом разгаре…” Даже здесь, во сне, Крюкова охватило мерзкое ощущение непобедимости Жука. Сделав для успокоения несколько отчаянных петель, он приблизился к окну Светки Синицыной.

“Ничего не видно. Спит. Ну и правильно. Нечего подглядывать. Хорошая девушка…

Эх-эх… (Крюков завис вверх ногами) Очень хорошая… Во всем хорошая. Животных этих бритоголовых, одноклеточных, не любит. Жука терпеть не может… В театры ходит, в кино… Стихи там разные, фильмы черно-белые… “Новая волна”,  Бунюэль, постмодерн…”

Тут он до омерзения четко увидел ЕГО. Этого пижона, фраера, волосатика из лицея… Крюкова передёрнуло.

“Худ-дожник… Мать его… Да ведь я в сто раз круче рисую, хоть меня и не учил никто! А уж ЧТО он рисует, так это лучше промолчать! Ди Каприо, б-блин…

И что она в нем нашла?.. Он пуст!.. Плоский, одноразовый пошляк!

Во, во – только гляньте – идет себе по проспекту… Штанишки на нем широкие, по последней моде, с карманчиками, маечка наоборот – цыплячью грудку обтянула, сумочка ещё холщовая, с фенечками…

И вообще, какого уха вокруг все так ярко и красиво!? Это мой сон или чей!?

Вот он в магазине. Его артистичные пальцы пробуют ворс новой кисти…

Они могут быть так нежны!..

Что-о-о!!? Что за ботва!!! Что за фигня в моём сне!!! Вон пошёл отсюда!!! ВОООН!!!”

Свет вокруг разом померк. Артистичные пальцы обуглились и потекли грязными каплями, поперёк всего расползлась уродливая рваная трещина с шевелящимися оплавленными краями…

Сорвав руками оставшиеся клочья изображения, Крюков бросил их под ноги и яростно растоптал. Отдышался.

Всё вокруг стало на свои места.

 

* * *

 

Когда прохожих долго не было, ее поверхность успокаивалась, становясь удивительно ровной и прозрачной, и лежащие на дне рыжеватые листья озарялись столбиками чудесного глубинного света…

 

 

Уже полчаса Крюков разглядывал большую, глубокую лужу, удобно расположившуюся в углу школьного двора. Откуда-то издалека доносились бубнеж училки, чавканье Жука, жравшего яблоко, и шушуканье девчонок с передней парты. Крюков взглянул на Синицыну. “Мама моя! Чего это с ней?.. Будто кого похоронила…”

Ненакрашеная Синицына хлопала опухшими красными глазами, поминутно тёрла их кулаками, шмыгала носом и ничего вокруг себя не замечала. Тень какой-то странной догадки мелькнула в голове у Крюкова…

На перемене он попытался держаться ближе к девчонкам, развернув в их сторону свои грандиозные уши. Собственно, он хотел и в то же время боялся услышать только одно слово. И он его услышал.

СОН.

Волна противоречивых эмоций захлестнула Крюкова. “Да что же это такое, в конце концов?! Дар? Или болезнь? А может, просто совпадение?”

Муть налетела с такой сногсшибательной силой, что он едва не свалился прямо на Синицыну. Кое-как дополз до парты и лег головой на руки. “О-о-о… Похоже, все-таки, болезззззззззззззззь…”

Крюков заснул.

 

* * *

 

Он включил телевизор и плюхнулся на диван. Настроение было поганое, творить не хотелось. В голове было глухо.

Показывали “Nightmares on the Elm street”. Довольно странно для такого детского времени… На экране одинаковые американские подростки одинаково выясняли одинаковые отношения... Крюков вяло подумал, что их выращивают в специальных голливудских инкубаторах из какого-то стандартного, политкорректного ДНК, дабы у жующего попкорн буржуя лишний раз не мелькало в глазах. Посему большинство американских фильмов сливаются в один грандиозный бубльгумо-сериал…

-         Looser! – заорало на экране.

Крюкова передёрнуло. Хуже этого бывали только патриотические звездополосатые речи аккуратненько подкрашенного “серебрянкой” президента. В очередной раз он пожалел, что у старенького “Рекорда” нет дистанционного управления. Собрав волю в кулак, он уже начал сползать на пол, одной рукой шаря в поисках программы передач, но тут на экране мелькнул знакомый красно-черный свитер. Крюков возликовал. “Ща он им покажет, кто тут лузер! Федя Крюгер – наш человек! Почти тезка…”

Почти тезка выпотрошил восьмерых, но девятый оказался якобы круче остальных. Одинаково героически он якобы победил… Выглядело это ужасно фальшиво…

“Спецэффекты, правда, для своего времени неплохие”.

Крюков закрыл глаза и перестал бороться с сонным дурманом.

Не хотелось ничего. Ни есть. Ни пить. Ни жить. Вот так вот лежать в этой тёплой густой тьме – и всё…

 

 

Всё…

Всё…

Ну всё, хватит!

Он отнял нож от точильного круга. Лезвия сверкали и сталь переливалась радужными цветами. Отменная все-таки сталь! Японская… Ах, да, надо бы шляпу почистить…

Шляпа оказалась покрытой пятнами толстой липкой плоти, чистке не поддавалась. К тому же, в нескольких местах она оказалась прожженной насквозь, и сзади из поля был выхвачен немалый кусок ткани. М-да. Придется распаковывать резерв. Надо будет сказать продюсерам, чтобы выделяли больше на костюмы. В конце концов, почему я должен всем этим заниматься сам?…

Приведя костюм в порядок, он оделся, придирчиво осмотрел себя в зеркало, прищурился, чтоб остался один лишь красно-черный силуэт, покорчил рожи, и, удовлетворенный, отправился в путь.

Первый клиент жил в каком-то бесконечном доме из серых бетонных плит. Федор только покачал головой. Отменные все-таки у них стилисты. Ничего мрачнее и брутальнее он ещё не видел. Фамилия у клиента была странная, хотя и короткая – Джьюк…

 

 

-         Алё-о-о, подъём! Хватит дрыхнуть!

Крюков разодрал веки. “Опять я вырубился посреди дня. Хреново это как-то. Страшновато даже. Сколько же можно спать?.. Того и гляди, не проснёшся…”

Тут его осенило.

“Вау! Это же неплохой сюжет! “Мальчик, который ушел в себя и не вернулся!..” Ну-ка, ну-ка… Ага-а!.. Жил да был себе такой умненький малыш, с опупенной фантазией (ну я, я). Всю жизнь он, значит, чей-то малевал, сочинял, изобретал, отдаляясь при этом от реальности физической, но приближаясь к реальности мысленной, ноосфере. Здоровье у него было – никуда, и с каждым годом становилось все хуже, то есть связь с реальным миром терялась, а мозги вот наоборот, развивались не по дням, а по часам, причем именно в сторону воображаемого, идеально-виртуального. И дошло до того, что начал он конкретно чувствовать эту самую всеобщую ноосферу (надо сказать, что все мы её видим, когда спим, но видим плохо, фрагментарно, потому что наш мозг более приспособлен к физическому миру). Со временем он все больше осваивается “там”, начинает узнавать других людей (тут можно ляпнуть, что человек из мяса – это типа как верхушка айсберга от его реальной сущности). Наконец, здоровье его (которое он всю жизнь нещадно насиловал, не заботясь о восстановлении) просто-напросто кончается. М-да… Вот так вот, детки… Очутившись, наконец, целиком в этой своей ноосфере, он поначалу радуется, резвится, увлекаясь своими новыми возможностями (кстати, придумать их – действительно нехилая задачка), но потом начинает скучать. Ноосфера огромна, она создана умами каждого из миллиардов людей, живущих (и живших) на планете, но создана бессознательно, по ходу дела, и герой оказывается там, по сути, совершенно один. А, так как мальчик был хиленький, всю жизнь притесняемый, затюканный, он звереет и начинает издеваться над беззащитными человеческими “корнями”, торчащими там под всякими углами… Приходит во сне, так как для большинства людей это единственный контакт с ноосферой… Вот. Так и появляется Фредди Крюгер, хи-хи-хи… Напишу и отправлю в Голливуд. И скажу, что все, чего они там наснимали – полный фуфел для детишек, а вот у меня-а-а…”

Крюков потянулся на диване, зевнул. “Надо бы записать, пока опять не забыл, да лень… Кому оно надо?.. “Экшна” никакого, мысли одни… Хотя мысли, наверное, можно было бы и неплохие развить, да хрен их теперь разовьёшь-то, с этой мутью в голове… Писатель, блин, нашелся…”

Наконец, он с кряхтением поднялся, доковылял до стола и вытащил тетрадь. Раскрыл на чистой странице, взял ручку, вздохнул, и пробормотал: “Это было бы смешно, если бы не было так страшно…” 

 

* * *

 

Дни в сером городе тянулись одинаково неторопливые, упругие,  влажные и скучные, как резиновые колеса... Каждый день Крюков приходил в школу, получал от одной до пяти двоек, шел домой, смотрел телевизор, читал и ложился спать. Серые стандартные дни спрессовывались в унылые брикеты недель и шлепались куда-то внутрь, к остальным… Крюков уже не пытался с этим бороться. Он привык и смирился. Смирился с тем, что сегодняшний день похож на вчерашний, а завтрашний – на позавчерашний, а заодно и на тысячи прошедших и ещё не наступивших дней…

 

* * *

 

Сидя на задней парте, он смотрел в окно и совершенствовал свою новую теорию бытия. Как всегда, она опровергала все предыдущие и была весьма мрачна. В ней, в частности, говорилось о том, что существующее деление человеческой жизни на детство, юность, зрелость и старость, основанное на глупом и неубедительном представлении о линейности времени, ни в коей степени не соответствует действительности. По мнению Крюкова, основной, наиболее полноценной и интересной частью жизни следует считать детство. Оно же является и её наиболее продолжительной частью, если доверять собственным ощущениям. (Потому что, если им не доверять, то и вовсе жить не стоит…)

По теории Крюкова, период активной жизни (или просто – жизни) длится лет до двенадцати-тринадцати, затем начинается так называемый “переходный возраст” - период общего дряхления и умирания мозговой деятельности (организм пытается бороться, но это уже агония), а после наступает мрачная, беспросветная, но, к счастью, недолгая, старость…    

Крюков тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от любимой лужи.

 

Совсем недавно дни тянулись медленно-медленно, голова была ясной и прозрачной, а тело – полным энергии и жизни… За день можно было сделать миллиард дел, изобрести сотню велосипедов, побывать в тысяче мест… А сейчас жизнь взбесилась. Раньше плавная и широкая, она вдруг понеслась дикой горной рекой, не давая поднять голову, отдышаться, осмотреться, заставляя поминутно и непрерывно бороться за существование… Крюков волочился по дну, врезался в скалы, застревал в промоинах. Поначалу он пытался затормозить, хватал руками песок дней, но песчинки проскальзывали сквозь пальцы, упирался ногами в скользкие валуны лет, но течение несло его, и годы уносились прочь, в зеленоватую мглу… Сейчас ему уже было всё равно. Он сжался в комок, закрыл голову руками и плыл по течению…

 

“Если всё и дальше так будет нестись, то оставшаяся жизнь получиться не длиннее одного года детства…” - думал Крюков, борясь с наползающим на глаза туманом. “Ещё эта зараза… Ну, вот, что это за погань с моей головой? Опять туман, спячка… Может у всех так?.. Может, так надо?..” Утешало одно – недолго осталось. “Годик отмучатся, а там… Жизнь я прожил неплохую – насыщенную, интересную… Теперь вот перекантуюсь со старичками, и на покой…”

Вязкий туман заполнил пространство черепной коробки, вытеснив и задушив все мысли. Отключившийся Крюков медленно сполз с ладони и рухнул в тетрадь. Из носа закапала красивая яркая кровь. Фёдор задумчиво повозил пальцем по парте, размазывая кровь неприличным словом, потом закинул голову и закрыл глаза. Училка что-то от него хотела, но он даже не пошевелился.

Кровь больше не шла. Крюков посмотрел на часы и с тоской обнаружил, что прошло всего пятнадцать минут урока. Взглянул на доску. Дети. Первую такую задачу решали неделю назад. Даже нифига не соображая в физике, можно открыть свою поганую аккуратненькую тетрадочку и аккуратно же всё срисовать…

 

Крюков соображал в физике. В журнале за его фамилией пятёрки перемежались с двойками. Других оценок не было. Полумер Крюков не уважал: тройки и четвёрки были “для всех”. Правда, в итоге, из двоек и пятёрок складывалась именно тройка, но Фёдору было плевать. Иногда он даже не знал, что ему поставили за четверть: дневник он не вёл, с учителями не разговаривал.

 

Крюков поковырялся в сумке и извлёк оттуда потёртый плеер. Когда одолевала спячка, и думать становилось невозможно, это было последним средством. Музыка странно хорошо ложилась на забившую голову гнойную гадость, слегка приглушенно, но как-то цельно и понятно.

Крюков воткнул кассету, перелистал тетрадку по физике (она же являлась конспектом по математике, а также по английскому, русской литературе и истории…), нашел чистую страницу и записал:

“Вчера во время урока представил Катьку голой. На перемене она подошла, и дала мне по рылу. Прикольно…”

 

Музыка – вот ещё одна дурная привычка, приходящая со старостью. Этот наркотик засоряет нежные человеческие мозги и подчиняет зараженного человека своим аккордам и ритмам. Ведь в детстве музыка не нужна! Разумеется, если мама не загонит в кружок игры на баяне, и в садике не капают на мозги всякими “чунга-чангами”. Впрочем, в большинстве случаев это действует благоприятно: ребёнок, страдающий врождённой склонностью к музицированию, приобретает стойкий иммунитет. И в природе нет ничего, похожего на человеческую музыку. А чего нет в природе, то просто-напросто не нужно. Вот в этом Крюков был уверен на все двести с лишним процентов.

И, тем не менее, он любил музыку. Одной болезнью больше, одной меньше…

Музыка делала с его сверстниками страшные вещи. Класс Крюкова был разделён на две неравные враждующие половины: “гопников” и “неформалов”. Фёдор понимал, что это всего лишь старческий маразм, и устало наблюдал за их стычками и перепалками. Обе половины, не сговариваясь, обозвали его “тихим панком”. По их словам: “ему всё, всегда и везде пофигу…” Он не спорил. В чем-то такое прозвище ему даже льстило. (По крайней мере, оно было лучше другого – “Укроп”…) Да и сам “панк” временами весьма точно соответствовал состоянию Крюковской души, хотя в основном он предпочитал крепкий “интеллектуальный рок” 70-х, с его длиннющими гитарно-барабанными периодами и джазовыми импровизациями. Еще Крюков уважал советский “андеграунд” 80-х, в основном за то, что это было настоящее подполье, во всех смыслах этого слова. Многоликий Гребенщиков захватывал его таинственной непонятностью текстов и странной смесью инструментов и мелодий всех народов мира.

Никто в классе не разделял его вкусов…

 

Перемена омрачилась очередным “наездом” не в меру игривого сегодня Жука.  

Началось все с порции плоских шуток в адрес Крюкова. Федор уныло поулыбался, Жук заржал и захрюкал на весь класс, явно созывая народ на веселье. Народ не заставил себя ждать. Как истинный шоу-мен, Жук разогрел публику несколькими “саичками” и “фофанами”, а затем приступил к главному номеру – легко подавив сопротивление, он схватил тщедушное крюковское тельце, оторвал его от земли, прошествовал в угол класса и там под одобрительные свист и вопли аккуратно вставил Федора головой в мусорку, после чего отпустил. Разъяренный Крюков грохнулся на пол, перевернулся, схватил ведро и со всего размаха запустил его в Жука. Ведро, однако, полетело совсем в другую сторону, щедро всех осыпало огрызками и врезалось в окно. Стекло загрохотало по полу.

Жуку, похоже, только этого и хотелось. Подскочив к Крюкову, он схватил его за свитер и прошипел со злобной ухмылкой:

-         Ну, наконец-то, Феденька, ты схватишь по полной программе!

Крюкова затрясло от бешенства. Он лихорадочно зашарил руками вокруг себя, схватил карандаш с соседней парты и изо всех сил ткнул им Жуку в морду, но руки не разжал, и, когда Жук отпрянул назад, Крюков с яростным воплем рванул карандаш на себя… Ворвавшиеся в кабинет учителя оторопели. Жук очумело трогал пальцем кусок мяса, торчащий из скулы, кровь капала на разбитое стекло, девчонки с ужасом таращились на Крюкова, парни многозначительно переглядывались. Крюков всё ещё сжимал в кулаке металлический китайский карандаш.

Поняв, что Жук не бьётся в конвульсиях, оба глаза у него на месте, и за все происшедшее теперь придется отвечать ему, Крюкову, Федор огорчился и решил делать ноги.

-         Ж-жалко, промахнулся… Я-то в глаз целился! – играя на публику,  выдавил он и ухмыльнулся криво и ломано дрожащими губами. После этого обратил взор на опешивших учителей, картинно облизал карандаш и аккуратно положил его обратно на парту. Пройдя к своему столу, он взял вещи, вспрыгнул на хрустящий подоконник и исчез в осеннем тумане прежде, чем кто-либо спохватился его задержать…

    

* * *

 

Несколько дней он прошлялся глухими пустырями, делая вид, что ходит в школу. Крюков так никогда и не узнал, что родителям снова пришлось убить немало нервов, успокаивая классную и обещая ей как следует поговорить с Фёдором…

Дни становились все короче, но Крюков был этому только рад. Каждый вечер он ложился спать в предвкушении близкого кайфа, и каждое утро пробуждение было все мучительнее. Однажды он просто НЕ ХОТЕЛ просыпаться, и измученная мать уже собиралась звонить в “скорую”, когда он, скрепя сердце, начал “всплывать”…

 

* * *

 

… после очередного ночного путешествия Крюков брёл по лужам, погруженный в воспоминания. Маршрут он не выбирал, топал по грязи автоматически. Справа хлопнули двери, и раздалось знакомое ржанье. Крюков повернул голову.

Из ободранного подъезда шумно вываливала компания коренастых бритоголовых ребят, одетых в одинаковые черные куртки с оранжевым нутром, и впереди всех лихо спрыгивал по ступенькам заклеенный пластырем по самые глаза Жук.

Первобытным чутьем Крюков понял, что “попал”, и взгляд его заметался в поисках укрытия, но было поздно.

-         Ё-о-о-ож твою! Федька, друг! Сколько лет, сколько зим!

Жук направился к Крюкову. Дружки, не понявшие его иронию, решили, что Жук действительно хочет пообщаться, и остановились чуть поодаль.

-         Ну что ты, с-сука, падаль, глазками хлопаешь, жертва ты концлагеря... – зло процедил Жук сквозь зубы. Крюков опустил взгляд, ища что-нибудь для самообороны, и рухнул на землю, переломленный ударом. Собутыльники Жука сообразили, наконец, в чем дело, и поспешили на помощь.

-         Блядь, Жучило, как такого бить, это ж зародыш какой-то! – вопросил один из них, разглядев корчащегося в грязи Крюкова.

-         А вот так, бля! И вот так ещё! И так!.. – заорал Жук, меся ногами жалкое крюковское тельце. - В глаз он мне, сука, целил!.. Н-на тебе!

Крюков молчал, лишь изредка булькая в грязь выдавленным из груди воздухом…

-         Да всё, всё, хватит! Слышь, бля, Жук! Сдохнет, бля, стой ты! – дружки повисли на Жуке, продолжавшем яростно молотить ботинками…

Наконец Жук опомнился. Крюков лежал в истоптанной грязи странным вензелем. Коричневые и лоснящиеся от грязи ноги и руки были судорожно скрючены и прижаты к телу в тщетной попытке защититься от ударов, покрытое комьями земли и крови, синюшное лицо смотрело в небо, улыбаясь перекошенным черным ртом, один мутный глаз был приоткрыт, но не моргал, а рядом лежали разбитые и растерзанные очки… 

Жук испуганно попятился, и, сначала медленно, а потом бегом, скрылся вместе со всей своей компанией.

 

часть 2 >>>