САЛОН


Евгений Мауль

Фантасмагорический калейдоскоп




Непостижимая мистерия зелёного платка

Бумажный кораблик по луже плывёт.
По луже плывёт бумажный кораблик.
А ты почему–то в зелёном платке…
Скажи, почему ты в зелёном платке?

Я утром в авоське консервы принёс –
Ты мирно спала, завернувшись в перину.
Потом вдруг смотрю – ты в зелёном платке
На книжном шкафу жадно ешь паутину.

Я утром домой быстрым шагом спешил.
Ты мирно спала, завернувшись в перину.
Скажи, вообще, почему ты спала?
Ты лучше со мной бы пошла в магазин!

Бумажный кораблик куда–то спешит.
Скажи, а зачем ты, бумажный кораблик?
Я много вопросов всегда задаю;
Но всё же, зачем ты в зелёном платке?

Консервы я нёс быстрым шагом домой.
Смотрю, ты выходишь из окон навстречу.
Я крикнул, зачем ты в зелёном платке?
А ты уж упала, я поздно спросил.

В больницу тебя навестить я пришёл.
По пояс закована в гипс ты. Зелёный
Платок твой уборщицей смыт в унитаз.
Врачи говорят, у тебя амнезия.

Взираю участливо я на твой лик,
Который стал бледен, как ночи светило.
Теперь не узнаю уж я никогда,
Платок почему ты зелёный любила.

Возвращение зелёного платка

Пасут в серых шапках в горах пастухи
Отары овец , улыбаясь игриво.
В пилотке малиновой злой пионер
С балкона плюёт и зевает лениво.

В сиреневой кепке усатый шофёр
Смолит, ухмыляясь, большой папиросой.
А ты почему–то в зелёном платке
Свеклу молоком запиваешь кокоса.

Лишён я покоя и ночью и днём.
В отчаяньи ногти грызу и перила
Подъезда кусаю. Зачем ты платок
Зелёный надела и сгрызла кормило?

Скажи, почему ты в зелёном платке?
Не сплю я, круги под глазами и сыпью
Покрылся уж весь, меня гложет вопрос
„Зачем ты всё время в зелёном платке?“

Прижал тебя к стенке рукою своей
В отчаяньи, гласом дрожащим промолвив:
„Скажи, почему ты в зелёном платке?“
А ты, улыбаясь, упорно молчишь.

Я ночью глубокой открыл шифоньер,
Гамаши зелёные вытащил тихо.
Затем распорол их и сделал платок –
От зависти взвыла б любая портниха…

Ты паришься в бане в зелёном платке,
И я парюсь в бане в зелёном платке.
Ах, как превосходно в зелёном платке!
Как чудно, как чудно в зелёном платке!

Загадки уикэнда

Я был на рыбалке за синей горою,
на дальних озёрах… А, может, на ближних?
Ловил там с друзьями леща…Или щуку?
А, может быть, карпа? Не помню уж точно.
Серёга, сосед мой, играл на гитаре…
А, может быть, Лёха лабал на баяне?
Да нет, это Васька терзал балалайку…
Не помню, да, вобщем–то, это не важно.
Всё, вспомнил: Серёга играл на рояле…
А, может быть, Лёха терзал мандалину?
Да нет, это Васька дул в старую дудку,
ланиты свои, как меха раздувая…
Я был на рыбалке за чёрной горою…
А, может, я c другами верными ездил
в тайгу на охоту с ружьём и палаткой?
Ну да, я же помню: Серёга и Васька
боролись с лосями, а Лёха и Петька
волков лютозрачных за уши кусали.
Да нет, на рыбалке я был… Иль с бригадой
мы всею в театр поход совершили?
Да нет, не больные мы в самом же деле?!
Нет, нет, на охоту мы ездили, точно!
Два ящика водки с собой иль четыре
мы взяли. Серёга удил носорогов
в тайге на червя, карпы в дудки дудели,
а Петька в актёров бросал помидоры.
Всё, вобщем–то, было довольно достойно.
Вот только не вспомню никак, как до дому
добрался, и как на кушетку на кухне
я лёг… Или, может быть, я на диване
в гостиной? А, может быть, даже в прихожей?
Темно, как в берлоге лесного медведя.
По буйной главе моей будто кувалдой
кузнец–великан бьёт с неистовой силой.
А завтра мне треснет ещё сковородкой
по вые супруга моя Степанида!
Да нет её Зинкой зовут… или Галей…
иль Веркой…а, может быть, даже я холост?
Сейчас бы пивка мне хлебнуть ледяного…
Свет резкий… в глаза… как ножом…Это кто там?
– Зин… Галь…или Вер… сковородкой не надо!
Мне лучше пивка бы холодного кружку…
Но кто это? Лица чужие, погоны…
– Подъём, алкаши, ну–ка быстро…быстрее!
Сейчас будет пиво, к нему ещё раки!
И где вы,орлы, провели выходные?
– Я был на рыбалке на дальних озёрах…
или на охоте… А может в театре?

Странная любовь

Томясь и млея, в трубку вы молчали,
А он вам страстно что–то говорил.
Но уроженка вы земли ижорской,
а родина его в селеньи черногорском –
вы слов его, увы, не понимали…
Отчаиваясь, на Луну он выл,

Он многажды послания вам слал –
идеограммы в письмах тех стояли.
Но вам не мил был жанр эпистолярный –
не отвечали вы, и в хлад полярный
на льдине он печально дрейфовал.
Пингвины, хохоча, его клевали

и вымпелы втыкали ему в зад.
Он ел шубную моль уныло
и рыбакам мыл уши с мылом;
стеная, он плевал в закат…

Сантехник он горбатый, марку „Прима“
предпочитает, пьёт одеколон.
А вы в Большом Театре балерина;
пристрастья ваши: опиум, со льдом

from Scotland виски, декаданс, фокстрот.
Твердят вам отовсюду: „Вы не пара!
не брит и грязен он, не чужд ему запой…“
Вы ключ храните под подушкой разводной,
кой подарил он вам на Новый Год,
на злые плюнув языки, от жара

любви сознание порой теряя…
Вдруг опостылел вам ваш дом,
и, от разлуки жемчуг слёз роняя
в стаканы с виски, словарём

потрёпанным ижорско–черногорским
решительно вооружились вы;
и отстучали быстро телеграмму,
что ожидаете в низовьях Камы
на землях этносов фино–угорских
в урочный час его, и чтобы он цветы

купил. И вот его зимой вы ждёте
в прозрачном неглиже в стогу. У глаз
замёрзли слёзы. Вы, увы, не знали, что
съел телеграмму вашу почтальон в пальто,
что в этот час ваш милый на работе
толкает щётку в ржавый унитаз.

Счастья порожний фиал

Между зубами у меня застрял говядины кусок,
Похитив мой покой, мечты о кучерявости усов.
Не позволяет гад он мне с любимою моей
Отдаться чувствам на сиденьях „Жигулей“.
Ни фееричность вакханалии зарниц,
Ни огоньки жеманные свечей
Не тешат больше взор; и грозный Челубей
Летит навстречу мне в кошмарных снах
С копьём наперевес, а ты, моя весна,
Бесстыдно груди теребишь,
В глазах, направленных к нему, зажгя огонь
Всё ближе топчет землю конь…
Беру я в руки гвоздодёр
И рву в отчаянии зуб…
Не помогло – я рву другой…
Проснулся в крови и поту.
А ты храпишь. Гремит салют –
Там праздник за моим окном.
Я вопрошаю небеса,
Хрумкая брюквой: „Как мне быть?“
В носке дыра, восток уж не сморкается зарёй.
И сохнет кактус на столе,
Моих познаний расширявший кругозор.
Лишённого зубов меня теперь уже в дозор
На родины границу не возьмут.
Давай уйдём, любовь моя,
Мы в недра серебро–свинцовых руд;
Возьмём с собою колбасу…
И там, во мраке рудника
Мы будем, очи веждами прикрыв
Перстами ковырять в носу.

Виртуальная дезиллюзионизация

Соседи за стенкой своим диким свистом
Ни свет – ни заря разбудили меня.
Грачи, прилетев, съели „Завтрак туриста“.
Промозглое утро и ржанье коня
на шахматной клетке. Нанёс вазелин
на кожу сухую. Прокисшее пиво.
На корку лимона густой „Поморин“
намазал и съел. На пейджер невесте
бы сбросить „Держись!“ – ведь она альпинист!
Что альпенштоком ей тучу разъять?! –
раз плюнуть. Сейчас где–то там на Казбеке
иль под Казбеком она. Этак пять
или пятнадцать мы лет не встречались.
На кухне опять муравьёв громкий топот.
Як Йола поехал петь песни, блин, в Сопот,
Дасаев отбил в Копенгагене мяч.
А я в Шортондах иль в Старозырянске –
не помню уж точно – жую „Поморин“…

Но хватит с меня, я решение принял:
Усы отпущу, залатаю ветровку,
вступлю в комсомол и уеду на стройку
в тайгу за почётом, за длинным рублём,
романтикой севера. Ярким огнём
глаза комсомольцев вдруг вспыхнут в ночи
и длань я мозолистую на плечо
Наташке иль Нинке, смеясь, положу.
Мы будем петь песни, горячий компот
из ягод лесных пить в тиши у костра,
поэмы читать, метафизики суть
стремиться постичь. Я, смущаясь, Наташку
иль Нинку в уста вдруг тайком поцелую.
А, может быть, даже потрогать за грудь
свою комсомольскую даст мне, краснея,
она. Но однажды, когда зазвенят
вокруг весны северной поздней капели,
пойду я в тайгу воздухом подышать
и там на пеньке под душистой сосною
увижу свою я Наташку иль Нинку
в объятьях Серёги иль Петьки, рукою
под юбкою шарящего у неё.
Скажу я тогда, закипая как чайник:
„Не по–комсомольски совсем вы ребята
со мной поступили, вы мне не друзья.“
Уйду я расстроенный, ногти грызя.
Но вскоре вернусь я к своим голубкам
и тресну Наташке по белым зубам
иль Нинке, а может быть даже Галине.
А Петьке ногою в живот, иль Серёге,
а, может быть, Вовке, и в лоб между глаз.
Потом им бревном всем по копчику сильно…
В расстроенных чувствах вернусь я на стройку,
на части пилой распилю свою койку.
Потом оболью я ту стройку бензином
и чиркну со злости сухою, блин, спичкой…
Но всё же не кину её, альтруист
ведь я, для деяний я создан благих.
Уйду я в тайгу, оскорблённый изменой,
залезу в малину лесную в трусах,
шипами её до крови я порежусь,
так сильно, что вскрикну от боли в кустах –
тогда–то вот точно я разозлюсь -
и снова вернусь на огромную стройку.
И брошу со злости горящую спичку.
„Я больше не добрый, я страшный и злой!“ -
скажу, ухмыляясь, товарищам бывшим.
Усы оторву одним махом я и
вернусь без усов и иллюзий домой…

На кухне опять муравьёв громкий топот.
Як Йола поехал петь песни, блин, в Сопот,
Дасаев отбил в Копенгагене мяч.
А я в Шортондах иль в Старозырянске –
не помню уж точно – жую „Поморин“.



Оставить отзыв
В Салон

TopList