владимир березин

 

СЛОВО О КРЫШЕ

“Крыша” – слово в русском языке странное, шелестящее, будто трубочист, скатывающийся по жести к гибельному краю.

В знаменитой истории про профессора, что, приехав в город Берн, не заметил цветок на окне, есть такой эпизод: профессора спрашивают на проваленной явке:

- У вас надёжная крыша?

- А я живу на втором этаже, - ничего не понимая, отвечает тот. И все понимают, что пришёл лох и раскинул уши по ветру. Потому что “крыша” на сленге разведчиков всего мира означает “прикрытие”. А теперь это ещё и глухой звук палёных стволов, круглое движение стреляных гильз под ногами и безвозвратные кредиты.

Тот профессор, кстати, выдавал себя за шведа. Беда была в том, что фальшивый швед не умел летать долго. Его единственный полёт был короток – всего несколько этажей. И настала ему крышка.

Зато искусство долгих полётов освоил другой, настоящий швед – в меру упитанный мужчина в полном расцвете жизненных сил. И крыша у настоящего шведа была что надо – прочная, такая, что можно было поставить на ней домик с крылечком и зелёными ставеньками.

Мы были рады Карлсону, между тем это настоящий негодяй, прожорливый врун, вечно лгущий обжора. Персонаж, чья башня сорвана, а крыша давно съехала - типичный трикстер. Часть той силы, что вечно желает зла, но по ошибке делает добро.

Каждый ищет Карлсона по-своему. Один – для того, что бы вместе с ним играть приведения, сыпать мусор на головы прохожим и дарить ему тефтели. Другой - заготовил кирпич в кармане, чтобы мстить за слёзы домоправительниц, порезанные простыни разбитую посуду. Ищет, чтобы истребить хаос. Убить пересмешника.

Вот мы выходим – туда, наверх, двигаемся по гремящим листам жести или по мягкому разогретому битуму. Карлсон там – за трубой или белой стенкой.

Впрочем, Карлсону всё равно, найдут его или нет. Ему прекрасно живется в маленьком домике на крыше, на крыльце которого он курит трубку и смотрит на звёзды.

Как-то раз один трубочист вдруг увидел домик Карлсона. Он очень удивился и сказал самому себе:

-- Странно... Домик?.. Не может быть! На крыше стоит маленький домик?.. Как он мог здесь оказаться?

Затем трубочист полез в трубу, забыл про домик и уж никогда больше о нем не вспоминал.

Этому трубочисту повезло больше. Гулко бухая ботинками в жесть, он ушёл от Карлсона живым.

 

СЛОВО О ГАЙДАРЕ

Писатель становится персонажем. Гайдар, как не крути, гений. Злобный сумрачный гений. А самый гениальный рассказ у него про военную тайну, в котором есть всё - войны, крымские татары-убийцы, сказки, правда и кривда, бесполая и бестелесная любовь. В одном из самых известных рассказов Гайдара есть следующий пассаж:

- Это белые.

И тотчас погас костёр, лязгнули расхваченные винтовки, а изменник Каплаухов тайно разорвал партийный билет.

- Это беженцы...

И тогда всем стало так радостно и смешно, что, наскоро расстреляв проклятого Каплаухова, вздули они яркие костры и весело пили чай, угощая хлебом беженских мальчишек и девочек, которые смотрели на них огромными доверчивыми глазами”.

Я эту историю как-то рассказал при странных обстоятельствах. Сейчас, кстати, обстоятельства ещё более странные - потому что сейчас я наблюдаю в телевизоре человека, который стоял на трибуне передо мной, а тогда он отговорил свой доклад, перед главными чиновниками Северной Осетии, а потом вылез я и рассказал, в частности, историю про Каплаухова. Ух... Вот вам и ух, извините.

Слава Богу, они спали.

 

СЛОВО О БАЗАРЕ.

Я вот что скажу: “Господин Гексоген” мне не нравится.

Я напишу это в ночь с пятницы на понедельник, потому как нормальные люди в это время веселятся, а те, кто попросил меня высказаться, может, ознакомятся.

При чём мне Проханов в качестве персонажа какого-то большого спектакля скорее интересен, чем неприятен. Это какой-то военный вариант Сенкевича с “Клубом фронтовых путешествий”, в каждой бочке затычка, европеец из анекдота про тёмную пещеру – “Всё-то мой хозяин знает, всюду-то он побывал”. Некая пародия на Набокова со своими бабочками, да и аббревиатура названия его последней книги смотрится как аллюзия на “Лолиту”.

А текст “Господина Гексогена” мне не нравится, потому как метафоры его, хоть множественны, но неточны. Вот электричка везёт героя от площади трёх вокзалов “с Казанскими белокаменными палатами, Ярославским изразцовым теремом, Петербургским ампирным дворцом”… Ну от чего это ампир так Проханова перемыкает – не знаю, от схожести с “империей”, что ли. Во всём этом не хватает здорового классицизма Тона. Хоть, конечно это вокзал классицистический, но уж не ампирный дворец – это точно.

Метафоры эти в большинстве рассыпаются как карточные домики. Это мало отличается от того Проханова, который в девяностом что ли году писал примерно так: “...вписаться в полифонию газетных баталий во всей её многогранности...”

Собственно, роман Проханова хорошо бы ложился в серию “Русский проект” издательства “ОЛМА-Пресс”. Этих книжек читал я несколько десятков – вон, желающие могут отбежать на месяц назад и посмотреть текст про пчёл и мировой заговор, а, равно как и прочие вещи из книжки Алексеева.

Мне не нравится этот текст, потому что он сводит трагедию к фарсу, гремят внутри него какие-то фельетонные погремушки, и нет там смерти, а только прокисший клюквенный сок.

Но всё, что я говорю, это частное мнение.

Это не рецензия.

Это не литературный анализ. Хрен вам, дорогие товарищи, а не анализ.

Это – частное мнение. Моё.

Но ещё меньше, чем роман мне нравится, что есть много людей, которые начинают “Г.Г.” рекламировать из каких-то своих соображений. Я, правда, не говорю о тех людях, которым он просто нравится.

Чем-то это мне напоминает молодых интеллектуалов, взявших девку на Коровинском шоссе, купивших на рынке петуха и принявшихся чертить на женском животе сатанинские знаки. Хрен у них чего получится, но если вылезет откуда-то чёрт и потащит их в ад, то нечего жаловаться. Нечего, блядь, жаловаться – потому что бесплатных эстетических экспериментов не бывает. Собрался дать пощёчину общественному вкусу – готовься, что тебе надают пощёчин в общественных местах.

Если сказал, что, дескать, люблю смотреть как умирают дети - отвечай. Сказал - и хорошо, гляди как они умирают, просмотри десяток смертей. Погляди как выглядит девочка задевшая растяжку. И представь, что это твоя дочь. Мне отчего-то кажется что тогда этот чистоплотный поэт видел достаточно мало трупов. Ну, а начнёшь говорить об эстетической ценности расстрелов - оп-паньки, чур не возражать, когда тебя выведут к оврагу.

Можно подстёгивать какое-то явление хворостиной, гнать его на поле кормёжки, которым является массовая культура. А можно не подстёгивать. Пока ещё не надо быть первыми учениками в этом пастушеском деле.

Беда в том, что авангардисты любого розлива не отвечают за базар. Они очень обижаются, как журналист из известного фильма “Прирождённые убийцы”, когда в него начинают стрелять во время тюремного восстания. Ему – можно, а в него – нельзя.

Причём наша история уже наглядно показала, что происходит с интеллигентными людьми, которые вызывают дьявола. Их, натурально, выводят к оврагу, уцелевшие эти овраги копают потом под охраной.

Тут главное – не обижаться. Отвечать, скажем так, за базар. Отчего-то главными пропагандистами войны становятся откосившие от армии, а главными эстетами от терроризма те, кто не умеет грамотно заминировать мост, а из боевого железа запомнили только школьную сборку-разборку автомата Калашникова.

Последние несколько абзацев этого рассуждения связаны с традиционным явлением массовой культуры – тем, что феномен текста замещён феноменом базаров о тексте. Я вообще боюсь, что вдруг начну работать в газете, что будет смесью журнала “Птюч” и газеты “Завтра”. “Завтра – Птюч”. Надо, кстати, кому-нибудь предложить это название.

Ладно, в следующий раз я расскажу про тот же “Г.Г.” но уже с точки зрения наблюдателя.

Это будет история про “Шишкин лес”, Жида Ваську и семейный мировой заговор.

 

СЛОВО О ВОДЕ “ШИШКИН ЛЕС”, ЖИДЕ ВАСЬКЕ И СЕМЕЙНОМ МИРОВОМ ЗАГОВОРЕ

Я как-то пошёл на презентацию. Это была не простая презентация, и даже не она, собственно, а встреча читателей той самой книжки “Господин Гексоген”, о которой я говорил раньше.

Первое, что меня насторожило (sic!) было то, что там не было красивых девушек. А наличие красивых девушек для меня остаётся некоторым индикатором качества мероприятия. Красивые девушки знают себе цену. У них есть выбор - куда ходить по вечерам, и они, конечно, выбирают лучшее.

Во-вторых, когда я пошёл курить, то увидел настоящий национальный стол с закусками. Рядом на столе было расставлено примерно два ящика водки, ящик вина и десять бутылок чистой негазированной воды “Шишкин лес”.

Когда я второй раз пошёл курить, то увидел, что половина водки выпита, почато две бутылки вина, а “Шишкин лес” стоит стойкой нерушимой стеной.

Когда я пошёл курить в третий раз, то обнаружил, что на столах осталось три бутылки водки, исчезло четыре бутылки вина, а “Шишкин лес” не потерял ни одного дерева.

Вечер падал в ночь, я был угрюм и не весел. Настоящие русские патриоты допили водку.

Тогда я, оглянувшись, чтобы меня никто не видел, украл бутылку “Шишкиного леса”, пригрел её на груди. Шишкины мишки грелись у меня на груди, Савицкий мне подмигивал, Левитан был за нас, и я пил тёплую интернациональную воду, шагая по улице. На полпути к моему дому, я зашёл к своему другу Жиду Ваське. Он, страдая радикулитом, валялся на кушетке.

Я рассказал ему о своём бесчестном поступке и дал отпить русской воды.

Он причастился и сразу проникся уважением к читателям “Г.Г.”. Сглотнув, Жид Васька попросил пересказать содержание романа. Когда я это сделал, то он печально сказал:

- Видишь ли, я много знаю о мировом заговоре. Моя тёща, например, уверена в его существовании. Она в нём не сомневается. Только, в отличие от твоих писателей, она убеждена, что существующий заговор направлен не против России, а против неё лично.

И, пригорюнившись, мы с Жидом Васькой допили весь оставшийся “Шишкин лес”.

СЛОВО О ЯИЧНИЦЕ.

У меня копирайт на слово “лавбургер”, закреплённый публично. Я его придумал страшно сказать как давно. Кому хочу - тому дарю.

А вот история, выходящая за рамки лавбургера.

Моя покойная родственница рассказывала, что всю жизнь делала своему мужу яичницу-глазунью. Потом, спустя много лет, как-то заболела и он сделал эту яичню сам. Оказалось, что он глазунью ненавидит, и жрал её из любви.

При этом положение усугубляет то, что был он человеком чрезвычайно известным, приближенным к Первым лицам, можно сказать, был одним из этих самых Лиц, домработница туда-сюда, поэтому яичня была как бы актом любви, её знаком, специально и любовно приготовляемым.

 

 

СЛОВО О СОВЕТСКИХ ОФИЦЕРАХ

В старых школьных учебниках раньше был рассказ про какого-то советского Ивана Сусанина, который завёл немецко-фашистских гадов в болото. Про этого народного героя один мой бывший родственник написал сочинение. В сочинении этот современный Сусанин гордо говорил фашистскому офицеру, который хотел выбраться из болота за деньги:

- Советские офицеры не продаются за такую маленькую цену!

 

СЛОВО О ПИСАТЕЛЕ ЛИМОНОВЕ

Писатель Лимонов сидит в Лефортово. И подписывает свои бумаги “Лефортовская крепость. Камера № 24”.

Так и хочется добавить: “Спросить Лимонова”.

СЛОВО О БЫТОВОЙ ХИМИИ.

“Парфюмер” Зюскинда есть история о злом гении. Это ещё история о химии.

Зюскинд написал роман о волшебнике запахов, сюжет этого романа быстр, как сюжет хорошего рассказа – вот рождается ребёнок, вот он движется по жизни, коллекционируя все существующие запахи и создавая свои, новые. Противоположно Мидасу, всё, к чему он прикасается превращается в прах и тлен. Это не изгой, не унтерменш, это существо-функция, катализатор. Живое превращается в неживое. Это химия распада. А распад всегда пахнет сладко. Специфика запаха разложения в том, что она притягивает. Империя, великая французская империя, загнивает на корню, как неубранный урожай. Человечество готовится к опыту настоящей народной революции.

Зюскинд написал успешный роман-метафору. Он успешен потому, что это, одновременно, и триллер, и философский текст, синтез массовой культуры и элитарной эстетики. Он увлекателен и стимулирует логические построения.

Во-первых, Зюскинд написал роман о соотношении гения и злодейства. Ещё пример Вагнера показал, что можно быть подонком и гением одновременно. У Зюскинда эта мысль представлена в чистом виде. Парфюмер-персонаж именно функция. Не тварь дрожащая, не право имеющий. Бездушная функция, химический катализатор процессов. И, наконец, парфюмер - это упырь. А упырь питается чужой любовью и ненавистью. Вообще, чужой жизнью.

В данном случае, он живёт чужим запахом. Запахи для него инвариантны, они лишены эмоций – только инструмент, формула инструмента Вот он, карабкаясь к цели, убивает двадцать шесть девушек - здесь есть привкус сакральной цифры, недаром некоторые считают, что панфиловцев обсчитались и на самом деле их было столько же, сколько бакинских комиссаров.

Гениальный карлик-нос (здесь кажет нос ассоциация с персонажем сказки Гауфа) занюхивает до смерти своих жертв, это для него естественно как дыхание. А гибель самого карлы случайна в локальном пространстве, но закономерна в общем. Никто не может завоевать весь мир, нет вечных империй, характеристические сроки отмеряны, текел и фарес им в руку. И парфюмер не может занюхать весь мир - против него стоит закон больших чисел.

Во-вторых, тема романа – бытовая химия. Именно с химией связан наш быт. Химия, кстати, долгое время была в литературе тенью физики. Пугало ядерного оружия и планетарных катаклизмов делало своё дело в массовом сознании, но на рубеже веков физика отдалилась от обывателя, а химия медицинская и парфюмерная начала отвоёвывать свои позиции.

Физика окончательно залезла в чёрный ящик, красота квантовой механики и построений единой теории поля недоступна обывателю. А слово “химичит” недаром имеет особый смысл в русском языке. И недаром Маяковский просил о воскрешении именно химика.

Большинство героинь американских фильмов о любви и любовных романов вначале сомневаются в своём чувстве – “ведь это просто химия”, убеждают они себя.

Зюскинд написал о химическом парфюмерном оружии. Особом оружии современной цивилизации.

 

 

 

СЛОВО О ТРАМВАЯХ ХАРМСА

У Хармса много что происходит в трамваях – “Там всё приспособлено для сидения и стояния. Пусть безупречен будет его хвост и люди, сидящие в нём, и люди, идущие к выходу”. Все говорят друг другу “ты”, а как раскроются двери, из нутра трамвая пахнёт тепло и вонюче. Трамвай особый городской зверь. В чреве трамвайного кита два человека беседуют о загробной жизни.

И, правда, близок трамвай к смерти, как харонова лодка. Вот ехал у Хармса какой-то человек, там и помер – от ненасильственной смерти. А ещё едут в трамвае Ляпунов и Сорокин, купивший электрический чайник. В окнах трамвая проплывают Биржевой мост, Нева и сундук.

Покинув гостеприимное трамвайное брюхо, граждане тут же валятся под автомобили, а зеваки падают с тумб.

Наследником трамвайной темы стал Гребенщиков.

СЛОВО О ХРЮКЕ

 

Любая история про Хрюк – история щепетильная, поэтому уговоримся считать, что всякая Хрюка, как и все действующие лица, а также события – вымышленные.

Итак, нужно было мне как-то написать рецензию на один триллер с державной интонацией. Я раскрыл его и тут же прочитал: “...Вадим Богомолов подарил на днях Хрюке оранжевого пищащего ёжика из толстой резины. Бедная псяка чуть не сошла с ума от счастья, прыгала и кувыркалась”...

Это оказался, однако, боевик. И про Хрюку была его первая фраза. Очень меня этот стилистический ход заинтересовал. И, вообще, я давно заметил, что чтение массовой литературы приводит к действительно массовым филологическим находкам. Вот, например: “Третий Кожаный скользнул в машину, а четвёртый выхватил газовый РГ-89, явно заряженный дробью. Ситуационный барраж славянского эгрегора, пройдя фотооптическое преобразование, молнией блеснул в грязном московском воздухе, и чудовищный импульс Силы Дуникс на миг сделал опера фосфоресцирующим.

- Сокрушу! - с диким ревом он мгновенно ликвидировал дистанцию с рисковым парнем и мощным ударом в лоб снёс тому верхнюю часть черепа. Мозгов внутри почти не оказалось, поэтому особого шока зрители этой интересной сцены не испытали”.

И вот теперь не поймёшь, откуда я это всё списал, пародия это была, или автор относился к тому что наделал серьёзно.

Поэтому я расскажу о Хрюках вообще и моих с ними встречах. И ещё это будет история про иллюстрации. Однажды мне подарили книжку - новый перевод Винни-Пуха на русский язык.

Я-то в принципе не против переводов. То есть, не против новых переводов известных вещей. Поколения всё же меняются. Только это был странный перевод и странная история - всё началось с того, что меня разбудил телефонный звонок.

Незнакомый голос говорит:

- Здравствуйте, я тут издал своего Винни-Пуха, хочу подарить...

А я спросонья плохо соображаю, уж думал, что покойный Алан Милн, Царство ему небесное, мне откуда-то звонит.

Какого качества был этот, обретённый мной спросонок, перевод - отдельный разговор. Говорили, что он - полный. Потому что Заходер там какие-то главы выпустил, а другие - местами переставил. Ну так в новом переводе Пятачка зовут Хрюка. (“Хрюша”, понятное дело, уже было занято известной телевизионной звездой). Так вот, на обложке этого нового издания изображён был маленький Хрюка в красных плавках. С ружьём - огромным, кремнёвым, с какими-то узорами на ложе. Не духовое это было ружьё – очевидно.

Однако, в тексте, на внутренних иллюстрациях жил самый настоящий Хрюка в полосатой короткой маечке, в которой мои знакомые женского пола сразу признали топ. Выглядел Хрюка как похабная эротическая модель. Кроме топа на Хрюке ничего не было, так и сверкал он своим поросячьим окороком из-под топа. Причём в этом виде махал лопатой, убирая снег.

Давным-давно, одна девушка говорила мне ласково: “Ну ты просто Хрюк на ёлке”. Этим она хотела подчеркнуть мою неаккуратность.

Но Хрюк, понятное дело, не Хрюка. Да и любимая девушка совсем не то, что незнакомый изобретатель имён.

Ну и понятно, что имена бывают разные. Вот был на одном месторождении человек Захер.

Так и он писал в срочных телеграммах: “Срочно вышлите обсадочные трубы. Захер”.

А в другой геологической экспедиции была главбух, Леночка Балавас, вроде бы всё ничего... Только она на всех бумагах так и подписывалась - Е.Балавас... И был на Новой земле, что тогда значилась, кстати, Московским военный округом, такой заместитель по снабжению с эстонской, по-моему фамилией Келли-Пели. Этот снабженец время от времени слал разгневанные радиограммы типа: “Срочно доставьте...” за своей подписью. Ему как-то ответили коротко: “Борта не будет. Трали-вали”.

Но это я к тому рассказываю, что Хрюка Хрюке рознь. И на имена в жизни скидок не делают.

Поэтому я взбеленился и разругал новый перевод на чём свет стоит.

История получила странное продолжение. Несколько месяцев спустя, лёжа в больнице, я стащил у соседа-бандита эротическую газету, в которой, как и положено, был порнографический рассказ со всеми своими необходимыми атрибутами: “он вошёл в неё сильно и мощно”, “она ощущала внутри себя его огромный член”… Посмотрел на фамилию переводчика и удивился ещё больше. Если я ничего не напутал, так это был тот самый. Изобретатель Хрюки.

Вот и не верь после этого предчувствиям.

Да и боевик, о котором шла речь вначале этого рассказа, оказался, кстати, мерзким и патологически-кровожадным.

СЛОВО О ПОДПЛАВЕ

Владимиру Реммеру

Про подводников всем ещё интересно. Про подводников еще несколько месяцев всем будет интересно – а когда пройдёт годовщина печальных событий, о них понемногу забудут. Появятся другие события, что не события вовсе, а то, что называется словами “информационные поводы”. За это я и ненавижу то, что называется обтекаемым термином “широкая общественность”.

С этими мыслями начал я читать хорошую книгу Александра Покровского “72 метра” о подводниках. Была она тем хороша, что не было там информационных поводов, была она сама по себе. Но глухая тоска от этого чтения начала наполнять меня, будто вода, прорвавшаяся в отсеки подлодки. И не собственно про подводные лодки, про подплав, была написана эта книга, была она про флот, про жизнь, в конце концов. Страшная книга, притворившаяся весёлой. Это книга флотских баек, а байки похожи на стихотворения, не убавить ни прибавить.

Я давно заметил, что самые забавные истории – это истории про

А вот с чем мы окончательно простились, так это с романтикой. Сначала мы довольно быстро простились с армейской романтикой, но долго завидовали тем, кто на флоте. Мы говорили себе – там, на флоте, другое понятие боеготовности, там нужно не только траву красить, там корабли по морям ходить должны. Те, кто в зелёном, завидовали романтике тех, кто в чёрном. Мы много что говорили, и наши щёки не дёргались нервным тиком, когда мы слышали песни типа “На пирсе тихо в час ночной. Тебе известно лишь одной, когда усталая подлодка из глубины идёт домой”. Или, когда мы читали Симонова, про то, как “Над черным носом нашей субмарины взошла Венера — странная звезда, от женских ласк отвыкшие мужчины, как женщину, мы ждём её сюда”. И мы представляли как движется эта самая подлодка и стоит на неё поэт, неплохой, кстати, поэт, чем-то похожий на Киплинга, обязательно с трубкой, и всматривается вдаль, и Венера светит, и всё как-то складывается. И всё кажется более осмысленным, чем твоя служивая жизнь.

А подводник Покровский ещё раз, с шутками и прибаутками, рассказал, что всё как всегда, что там, то и здесь, и романтика опять уволена – за выслугою лет. И дело там страшное, и служба тяжела, а её тяготы и лишения, какую присягу не приноси, как не переноси эти тяготы и лишения, остаются не всегда осмысленными.

И вот шутят морские офицеры, то, что называется “травят”, вот слова всяко разные чуть более складно произносят. Слова здесь действительно разные, и хорошо, что у Покровского они живут без сносок и объяснений. Тот кто знает, поймёт, а кто не знает, будет слушать всё это как музыку, как песню иностранную, состоящую их ДОСов и ДОФов, РДП и ВВД, и других загадок. Но песня эта не иностранная, песня не романтическая, лднако красивая. И, иногда смешная - про о как пьют и от патруля бегают, про то вот, как коменданту лошадь в квартиру загнали, а она там кучу наложила, да сервант лягнула, когда вытаскивали. Вот офицер старшему по званию в лоб заехал, да за дело, так что тот и мстить не стал, а вот лейтенанта медика послали мифические гробы в десятом отсеке искать, а он и докладывает командиру:

– Гробов не хватает. Они по двадцать четвёртой ведомости, разборные такие, они в десятом отсеке позавчера в шхере лежали, в районе дейвудового сальника

– Что за чёрт, – удивляется командир, – чьи гробы?

– Ваши, товарищ командир, с замполитом. Остальных так кладут – сами понимаете. В районе дейвудового сальника.

И понятно, что надули лейтенанта, понятно, что шутка, да вот только все по-настоящему смешные шутки довольно трагичны. И все начинания на флоте действительно кончаются наказанием невиновных и награждением непричастных. Как и везде, впрочем.

А начальство есть разное – умное и не очень, шкурное и твою, подчинённого шкуру спасающее, службу знающее и паркеты вышаркивающее, и то и это – тоже, как и везде. Поэтому книга не о подводных лодках, а о жизни. А в моей жизни, небогатой на близких людей, был один очень красивый человек, который говорил так же, как персонажи Покровского. Он был мой дядька, и когда приходил в дом, на вешалку, как огромная птица, садилась чёрная фуражка. И байки его вминались в память, оставаясь надолго, как остаётся след от каблука на свежем асфальте, асфальте цвета морской формы.

Он всё шутил над моим отцом, что, дескать, ты изобретаешь лампочку и пишешь в заявке на изобретение: “лампочка, которая отличается тем, что находится на носу подводной лодки”. Надо изобретать лодку и писать так: “изобретённая подводная лодка отличается от предшествующих тем, что на носу у неё находится лампочка”… Отец, впрочем, занимался совсем не подводными лодками, но они нравились друг другу. Но дунуло время, и один ушёл в подводный рай, и второй улетел в ракетный, и никто уже не объяснит мне, что ещё нужно изобрести, чтобы всё наладилось.

И романтики никакой – романтика осталась в песни Пахмутовой на слова Гребенникова, где предлагают испытать глубиной погруженья глубину твоей чистой любви, и ещё что-то там предлагают с усталыми подлодками и со стихами про звездой-Венерой. А есть самоотречение и страх, мужество и скотская жизнь, боязнь начальства и верность долгу. Вот что я нашёл в книге, что читал по служебной обязанности, в которой если и найдёшь какую песню - то с неприличными словами. А на деле всё кончается так: “Ты, наверное, думаешь, что все давно умерли, захлебнулись в той самой волне, которая гонялась за нами по отсекам, нагнала и поглотила, и мы утонули, и последнее, что мы видели - это лампочки аварийного освещения, растворяющиеся в глубине, а всё, что после - всего лишь отблески происходящего, запись умирающего сознания. Запись в виде звука, образа. Это оно так цепляется за ускользающий мир. Запись есть, а нас нет.

Честно говоря, иногда мне тоже так кажется.

Поэтому я и не сплю...”.