Словесность
win      koi      mac      dos      translit 
Rambler's Top100 Service



Читательский выбор 2002

Очерки и эссе:
Игорь Петров



МОЯ  ЖИЗНЬ  В  ЛИТЕРАТУРЕ


1985. Дефлорация
1989. Суворовский натиск
1991. Что я делал 19 августа
1992. О поэте Кострове
1996. День города
1996. О физике лирики
1997. У меня зазвонила мобила...
1997. О моих разногласиях с правозащитным движением
1999. Жопа, как символ нравственного падения
2002. Quod licet bovi



1985. Дефлорация

Осенью 1985 года, когда я пошел в Йошкар-Оле в десятый, выпускной, класс меня временно назначили секретарем комитета комсомола школы. Обычно у нас был освобожденный секретарь, но как раз в тот год случился недород. Я же только-только вернулся из Всесоюзного лагеря для продвинутых детей "Орленок". После инцидента в финальном матче на первенство лагеря по футболу я заметно хромал. В прилагавшейся характеристике было написано "Сильно подкован". Так что ничего удивительного не было в том, что выбор райкома пал на мою кандидатуру.

Тем временем я читал Маяковского и справочник "Куда пойти учиться". Каждый вечер ко мне приходил сутулый клочковолосый физик-репетитор и с помощью гипноза внушал мне дикую ненависть к простой немецкой фамилии Кирхгоф. Мне же грезился гордый шпиль Московского Университета, и призывно журчащее слово "журфак".

Чтобы поступить на журфак, требовалось минимум десять публикаций в прессе. Моя милая учительница литературы Елена Алексеевна отправила меня в местную молодежную газету с простой аббревиатурой МК, что означало в миру "Молодой коммунист". Там работала ее когдатошняя ученица Марина С. Марина считалась талантливой журналисткой, поэтому была краткой. "Пиши, - сказала она мне, - напечатаем."

Я написал заметку на 10 строк. Ее напечатали. "Ага, - сказала мне Марина, - заметка у тебя уже есть, - ее карандаш танцевал фокстрот над чьим-то черновиком, - теперь напиши проблемный материал. Ты комсомолец?" - "Угу" - сказал я. - "Вот и напиши про проблемы комсомола. Жду тебя через неделю."

Тем временем я вошел во вкус комсомольской жизни. В сауны старшие товарищи меня еще не брали, но прогулять пару уроков в день, гордо заявив учителю: "Извините, мне нужно в райком", было приятно.

На каком-то безумном совещании я делал доклад о графике роста показателей успеваемости, а меня мягко журили за недостаточный уровень работы с несоюзной молодежью. Огорчало только то, что симпатишные восьмиклассницы на заседаниях бюро по приему в ряды строили мне глазки вместо того, чтобы излагать принципы демократического централизма.

Заканчивалась данная Мариной неделя. В последний вечер, собравшись с духом, я сел писать проблемный материал. В то время я был очень консервативен в вопросах структуры текста. Поэтому в моей статье было вступление, основная часть и заключение. Именно в такой последовательности. В три часа ночи я поставил точку и критически осмотрел плоды трудов. Логика путалась с дидактикой, и обе они скрывались в дебрях дикорастущего синтаксиса.

И тут меня пробило. В течение следующего получаса я на одном дыхании сочинил трехстраничный фельетон из комсомольской жизни. Так как Юрий Поляков в это время еще работал в соседнем райкоме, сюжет был вполне свеж. Там едко высмеивались речи по бумажкам, спящие на собраниях комсомольцы, внос и вынос знамени и тому подобные глупости. С утра, хмурый и заспанный, я отнес оба текста в редакцию. Марины не было. Я оставил их у нее на столе с соответствующими объяснениями.

На следующий день я позвонил Марине. "Ничего, неплохая статья, - сдержанно похвалила она, - немного исправим и пойдет в следующем номере. Жди". О фельетоне я и не спросил. Его печальная судьба не вызывала у меня сомнений.

В следующем номере однако статьи не было. Через один тоже. Тем временем с увольнением репетитора у меня проснулся интерес к физике. Бойль-Мариотт и Гей-Люссак бодро маршировали по клетчатым страницам общих тетрадей.

Прошел месяц после разговора с Мариной. И вот однажды утром меня прямо на крыльце школы поймала Елена Алексеевна, моя милая, если вы помните, учительница литературы. "Твой материал напечатали, - сказала она тоном вызова похоронной команды и протянула газету, - посмотри." Я посмотрел. Мне стало плохо. Я пошел с газетой в комсомольскую комнату, заперся там, и мне стало еще хуже. Я заварил себе чай, и мне стало так плохо, как никогда.

Заботливый редактор вырвал абзац из середины моей статьи, похерив тем самым концептуально дорогие моему сердцу вступление, заключение и прочие тезы-антитезы. Этот кусок, напечатанный жирным шрифтом, заканчивался словами "Так и произошло на последнем комсомольском собрании в нашей школе". После чего сразу шел текст фельетона.

Из чего читатель легко должен был сделать вывод, что все неприглядные пороки и гиперболизированные недостатки, высмеиваемые в фельетоне, без всяких оговорок относятся именно к моей родной школе.

Дополнительную динамику тексту также придавали редакторские знаки препинания: такие - (!), такие - (?), такие - ..., и даже такие - (?!!). По количеству кавычек на погонный метр текста мы с редактором без труда обошли всех без исключения деятелей искусства.

Праздничной хлопушкой взорвался телефон. "Привет, - сказал мне грустно мой райкомовский куратор, - мне тут звонили из горкома, спрашивали, действительно ли секретарь комитета комсомола считает, что дела в его коллективе обстоят так, как он это описал?"

Через неделю в нашей школе был новый освобожденный комсомольский секретарь.

Через полгода я поступил на факультет управления и прикладной математики Московского физико-технического института.

Марина С. до сих пор работает журналистом. Только она перешла из "Молодого коммуниста" в "Марийскую правду".





1989. Суворовский натиск

Я служил в армии на Камчатке. В свободное от политзанятий, околачивания плаца и лазанья по деревьям в ОЗК время мы занимались обнаружением ядерных взрывов вероятного противника. Оперативные дежурства мы несли на выносной точке, оборудованной в зоне повышенной сейсмочувствительности.

На второй год службы, когда наряды по столовой и махание ломом над кучей промерзшего нахрен угля были погребены под более приятными воспоминаниями об увольнениях, дискотеках и видеотеках (о, "Эмманюэль"!), а количество написанных в армии стишков приблизилось к сотне, меня охватила жажда славы.

Долгими оперативными ночами под мерный стрекот самописцев я печатал свои нетленки на пишущей машинке и отправлял их по всем возможным адресам. То, что я посылал письма с гражданской почты, увы, мешало армейским цензорам насладиться моим творчеством. Зато как я вырос в глазах офицеров, служивших на точке, когда ко мне стали приходить конверты из журналов "Огонек", "Юность", "Новый мир"... В конвертах правда, в основном, содержались четвертинки туалетной бумаги со стандартными отписками "К сожалению, не имеем возможности напечатать Ваши стихотворения, однако надеемся на дальнейшее плодотворное сотрудничество".

Но я не сдавался, как и Джек Лондон в одноименном романе. Ареал рассылки все увеличивался. Первым сломался "Камчатский комсомолец", а потом настала очередь краснознаменной газеты Дальневосточного военного округа "Суворовский натиск". Это такое название, без всяких шуток. Там с ходу напечатали аж два моих стишка под смелой рубрикой "Новое имя: ефрейтор И. Петров" с таким предисловием:.

"Демократизация. Гласность. Плюрализм мнений. Эти понятия вошли в нашу повседневную действительность и благотворно действуют на нее. Один из результатов такого действия - явное оживление общественной активности людей, стремление без опаски выразить свое "я". В делах, поступках, в творчестве. Сегодня мы представляем двумя стихотворениями начинающего армейского поэта - ефрейтора Игоря Петрова. Что можно сказать о них? Несомненно, что они тоже рождены временем перестройки. Есть в них и юношеский максимализм, и перехлесты. Как пишет сам Игорь, "в жизни все сложнее намного". Искушенный любитель поэзии найдет, наверное, в этих стихах и немало погрешностей. Но главное, что автор неравнодушен, искренне выражает свою позицию".

Хотя я был совершенно не искушен, как любитель поэзии, но погрешности легко обнаружил и сам. На 40 строчек приходилось 18 исправлений неизвестного соавтора. Он легко менял размер, выбрасывал рифмы и даже вставлял свои четверостишия. К примеру,

А в жизни все сложнее намного,
В жизни - война - не картинки, а кровь...
Пора б киношникам идти с нею в ногу,
Показывая армию - нашу любовь.

Ударная строка "А в жизни все сложнее" транзитом перекочевала в предисловие и в заголовок с любезной ссылкой на мое авторство.

Я однако не смолчал, а отослал суворовцам письмо, наполненное едким сарказмом и циничными намеками на умственное состояние моего недалекого соавтора. "Я хочу видеть этого человека", - практически возопил я. На удивление, ответ пришел сразу. Заведующий отделом политики майор Т. честно признался, что тоже пишет стихи, и посему позволил себе внести необходимые исправления в мои кособокие вирши. А также, что рад знакомству и предлагает мне стать внештатным автором газеты и описывать погонные радости моих армейских будней.

Должен заметить, что наша часть была прямого московского подчинения и никакого отношения к Дальневосточному округу и его, соответственно, газете иметь не могла. Тем не менее от предложения я отказываться не стал. Недавно назначенный к нам командир - полковник Гробовой (фамилия начштаба была, для полноты впечатления, Могильный) - в это время как раз равнял болты и затягивал гайки.

Я сочинил злобный памфлет о нравах, царящих в нашей части. Конечно, в нем опять были спящие на политзанятиях солдаты, показная борьба с неуставщиной и истошный вопль полковника Гробового: "Сирно! Ранение напрао!". У полковника был фефект фикции.

К моему дикому удивлению, памфлет (под оригинальным псевдонимом Б. Иванов) напечатали практически без искажений, под рубрикой "Бревном в глаз" или типа того. То ли майора Т. обуяла поэтическая солидарность, то ли поступила разнарядка на гласность, 1 шт.

Прошло три недели. И появились отклики на статью. Два были ни туда ни сюда (похоже, их сочинили в самой газете), но третий меня порадовал необычайно. Его написал (и подписался собственным именем) Главный Тормоз нашей роты рядовой Панюшкин. Он был знаменит месячным заплывом в посудомойке и мохнатой бляхой, по которой уже полтора года не скользил луч солнца. Отклик Панюшкина начинался со слов: "Ситуация, описанная в статье Б. Иванова, очень похожа на ситуацию, сложившуюся в нашей части..."

Возможно, газеты так бы и остались пылиться нечитаными в подшивках гарнизонных библиотек, если бы не анонимный доброжелатель. По слухам, это был наш начальник клуба, злой на весь мир капитан, доживавший последние минуты до пенсии. Он аккуратно сложил две вырезки в конвертик и послал в Москву, в вышестоящую часть.

Через месяц грянул гром. К нам приехал проверяющий из Москвы. Но это был не простой проверяющий, которого завсегда можно ублажить трехлитровой банкой красной икры и сауной, а некто майор К., еще полгода назад служивший у нас в политотделе. Сами понимаете, сколько обид накапливается у простого майора за время службы на разных там подполковников.

Первым делом он собрал будущих дембелей в ленинской комнате. "Я все понимаю, ребята, - улыбнулся он и потряс пресловутыми вырезками, - но зачем в газету-то писать? Придите на узел связи, попросите соединить со мной, и я, ваш старый добрый майор К., всегда буду рад вам помочь. А в газету больше писать не надо. Так, - он достал карандаш и бумагу, - теперь слушаю ваши претензии. Анонимность гарантирую."

Через пару дней майор К. провел первое демократическое собрание в истории части. Когда начальник политотдела объявил состав президиума, К. поднялся и ласково спросил: "А почему это вы, товарищ подполковник, не выбираете в президиум представителей от солдатcко-сержантского состава? Предлагаю избрать ефрейтора Петрова", - и, не дожидаясь голосования, демонстративно освободил мне стул. Стул ему немедленно принесли другой, и на протяжении всего собрания он громко (чтоб на трибуне было слышно) шептал мне: "Ну ты смотри... ну ничего не умеют... ну всему учить надо".

В течение целого месяца после отъезда майора К. старшие офицеры части ходили как-то в раскоряку.

Так и не придя в сознание, они уволили нулевую партию дембелей 7 апреля, всего через 10 дней после приказа и примерно на месяц раньше, чем обычно. Если кто не знает, месяц в армии - это практически вечность.

Я ушел на дембель в следующей партии, 12 мая, тоже где-то недели на три раньше, чем мне было обещано изначально.

Рядового Панюшкина уволили в запас в последний день приказа, 30 июня, вместе с еще одним моим сослуживцем, ухитрившемся наблевать на самописец в тот самый момент, когда на нем рисовался сейсмический сигнал от подземного ядерного взрыва на полигоне в штате Невада.





1991. Что я делал 19 августа

19.08.91 в 9.00 я должен был явиться к Литературному институту и написать вступительное в него сочинение.

За пару дней до этого было собеседование, но я был в каком-то сумрачном настроении и ни с кем из будущих однокурсников не познакомился.

Выехал я пораньше и, дабы настроиться, полчаса гулял вокруг Патриарших, глядя преимущественно под ноги. Исключительно возвысился духом.

Пришел к институту, стою в сторонке с независимым видом. Уже 9.15, но приемная комиссия не чешется.

Народ кучкуется, чего-то обсуждает. Слышу отдельные реплики: "64-й год... Хрущев...". Вот, думаю, дураки, нет, чтоб о Прекрасном размышлять в преддверии экзамена, они о политике треплются...

Часов в 10 усадили нас, наконец. Огласили темы. Пушкин, Гоголь, Тургенев, как полагается. Четвертая свободная - "Чернуха в современной советской литературе".

Ну, взялся я за чернуху, конечно. Писал по "Острову Крым" и "Мемуарам срочной службы" Терехова. Пишу. Чернушность отрицаю, фарисеев бичую нещадно, заодно и советской власти достается. Полчасика до конца, я уже на чистовик переписываю.

И тут мальчик, сидящий рядом, маленький такой интеллигентный мальчик в очочках, тянет руку:

- Можно вопрос.

- Пожалуйста, - говорит экзаменатор, холеный мужик лет сорока с бородкой и барритоном.

- Вы знаете, - мальчик явно стесняется и запинается, - я вот пишу сочинение по четвертой теме, ну вот про чернуху в советской литературе..., - замолкает.

- Да, да, в чем вопррос.

- Ну, понимаете, мне тут по тексту необходимо употребить слово... ну такое, понимаете, - мальчик краснеет, - ну неприличное...

Экзаменатор в восторге:

- Без прроблем, пожалуйста. Как говоррила Анна Андрревна, все мы литерраторры...

И вдруг как бы спохватившись:

- Хотя, конечно, в свете сегодняшних событий...

И расплывается в улыбке. Аудитория с готовностью подхихикивает.

- Что за события-то? - толкаю я локтем интеллигентного мальчика.

- Да Горбачева свергли, - шепчет он.

Я медленно перечитываю текст своего сочинения и думаю мысль, что правильнее всего будет порвать его в мелкие клочки и покинуть сие благословенное помещение...



Получасом позже я давился бигмаком в Макдональдсе, пытаясь успеть, пока их обоих не запретили, разглядывал через стекло танки, стоящие на перекрестке Тверской и бульвара и гадал, почему я ничего не заметил с утра.

Творческая концентрация - страшная сила, ага.





1992. О поэте Кострове

Наш семинар в литинституте вела Олеся Николаева. В принципе, у каждого семинара было два руководителя, но у нас всегда была одна Олеся, и как-то я не задумывался над тем, что боекомплект не полон.

Но вот, я уже чуть не год там учился, прихожу на семинар - Олеси нет, а сидит такой бодрый мужичок старшего среднего возраста. И никто как-то не удивляется, вроде все так и должно быть. Тут я вспоминаю, что в расписании написано "семинар Кострова - Николаевой", ну и догадываюсь (молод был, сообразителен), что это он, Костров, и есть. А так как соратники мои на год раньше в семинар пришли, они его уже, наверно, а прошлом году видели.

Что он пишет, я, конечно, и понятия не имел. То есть ясно было, что стихи, и, судя по внешнему виду, явно не верлибр, но не более того...

Ну, семинар. Разбираем какую-то очередную жертву. Девчушка отчитала стихи, оппоненты попридирались, дело идет к закрытию лавки и открытию пива...

Тут кто-то с места делает какое-то замечание, вроде в таком-то слове ударение неправильно стоит или эпитет неверный подобран, не помню...

И вдруг Костров вступает. В первый раз за все полтора часа семинара.

- Вот вы поймите, дети, - говорит он, - вот эта вот неправильность, она ж может стать той изюминкой, которая людЯм запоминается. Из-за нее все стихотворение может сыграть.

Вот расскажу вам историю из моей практики.

Вы, конечно слышали мою песню с припевом "надо-надо-надо па-падумать" (народ не реагирует, видимо, не новость, а я сползаю под стол).

А потом там идет, помните: "думай-думай-думай-думай-думай-думАй, думай-думай-думай-думай-думай-думАй".

Вот этот перенос ударения, я его не сразу придумал, но потом как осенило.

И что интересно. После того, как эту песню спели по телевизору, мой телефон просто разрывался от звонков. Одни коллеги говорили: "Свежо и изящно!" А другие, честно говоря, большинство, наоборот: "Ну, старик, ну, как ты мог, ну это же не по-русски, ну так же нельзя"

И что? Народ принял, народу полюбилось. Значит, все правильно. Это и получилась та самая изюминка, понимаете...

Для меня это был серьезный урок литературного мастерства. Очень жаль, что я больше никогда не встречался с поэтом Костровым.





1996. День города

Сижу дома, смотрю футбол. Вдруг телефонный звонок:

- Здравствуйте, это вас беспокоят из Союза Писателей России...

Молчу обалдело.

- Ваш телефон нам дал Б.

(Тем летом я совершенно случайно познакомился с Б., он прочитал мою книжку, сделал какие-то замечания, мы договорились, что когда я вступлю по его рекомендации в Союз, я угощу его в ЦДЛе... Но бегать с бумажками мне было, как обычно, лень, рекомендация не потребовалась, и я больше никогда не увидел Б., он умер в прошлом году.)

- Вы понимаете, у нас проблема. Надо выступить с чтением стихов на Дне города. А все поэты такие несговорчивые. У кого дача, кто простыл... А вы человек молодой, здоровый... Вы нас не выручите?



В назначенный час я прибыл к кинотеатру Россия.

Праздник шел полным ходом. На площадке между двумя рядами ступенек располагалась импровизированная сцена, где плясали какие-то ряженые.

На заднике безымянным последователем О.Бендера было накарябано "МОСКВЕ - 849"

Внизу разогревалась пивком рабочая молодежь.

Я пробрался за сцену и нашел распорядителя.

- Так, от Союза, - пробормотал он и поставил галочку, - ага. Готовьтесь. Три самые ударные ваши вещи. Чтоб мороз по коже... Сейчас театр моды, и за ними поэзия. Проректор Литинститута, вы от Союза Писателей и ЛИТО при газете "Гудок", их там человек восемь.

Я огляделся по сторонам.

Невдалеке стояла группа мрачных людей пенсионного возраста в одинаковых пальто. Один держал на коротком поводке гитару. Я хотел было познакомиться в плане обмена опытом, но тут произошло изменение диспозиции.

Ряженые похватали разбросанный за импровизированными кулисами реквизит и испарились. Их место заняла толпа девушек. Девушки начали споро сбрасывать с себя одежки.

Я посмотрел на соратников по литературе. Они, демонстративно отвернувшись, изучали фасад кинотеатра Россия. Некоторое время во мне шла борьба воспитанности с вуайеризмом, но последний победил нокаутом.

Девушки раздевались, одевались, выбегали на сцену, возвращались, раздевались снова... Все они, если говорить мягко, были несколько худощавы...

(Это наблюдение за жизнью стоило, кстати, мне разрыва отношений с подружкой без права переписки. Подружка тоже была не кустодиевского типа и зачем-то приняла фразу о том, что я впечатлился худыми неодетыми девушками на пару лет вперед, на свой счет).

Рядом нарисовался молодой человек с блямбой ПРЕССА и стал активно щелкать затвором фотоаппарата. Я попытался убедить его, что здесь как бы гримерная, а сцена с той стороны задника, но он, кажется, не поверил.

Гудки сперва косились на нас с фотографом с нескрываемой завистью, но потом стали понемножку вращаться вокруг собственной оси.

С одним, который был помоложе, я даже познакомился. Естественно, он тоже закончил физтех. Глупо читать стихи на Пушкинской площади, не закончив физтеха. Не успел он ввести меня в курс патриотического дискурса, как театр моды иссяк и появился потный распорядитель.

- Так, там народ внизу требует дискотеку, так что давайте покороче. Каждый по два стиха, недлинных.

Первым на амбразуру пошел проректор Литинститута. Некоторое время доносился свист, потом все стихло. Проректор вернулся назад с изменившимся лицом. "Ну как там?" - робко спросил один гудок.

Проректор бросил в ответ взгляд, который запросто мог бы испепелить несколько гектаров джунглей.

Вторым пошел человек с гитарой. Стало слышно скандирование "НА-ХУЙ-НА-ХУЙ. ДИС-КО-ТЕ-КУ".

Распорядитель, делая круглые глаза, командовал:

-Давайте, по одному, самому короткому, 5-6 строчек, не больше...

Четвертым пошел я.

Хотелось бы сказать, конечно, что гул затих, я вышел на подмостки, но это было бы поэтическим преувеличением.

Мои будущие слушатели явно жалели, что не взяли с собой гнилых даров природы...

В этот момент я впервые в жизни понял, что значит "дрожат колени". То, что было до этого, оказалось так, подрагивание... А теперь они вибрировали в такт моей душе. Когда я переносил тяжесть тела на одну ногу, вторая начинала подпрыгивать - со стороны казалось, наверное, что я танцую шейк.

Я оттарабанил стишок, но даже слово "оргазм", на которое я возлагал особые надежды, не нашло отклика в черствых сердцах зрителей.

На пятом гудке, зарядившем от полноты чувств поэму строк на пятьсот, поэтическая часть была прервана под угрозой линчевания чтеца и распорядителя в тандеме.

Началась долгожданная дискотека. Гудки, тщательно обходя толпу, пробрались к метро, где достали из сумки бутылку водки и пластиковые стаканчики.

-За поэзию, - сказал тот, который читал поэму.

К ним подошел бородатый мужик с картонкой "Сочиняю стихотворные поздравления на все случаи жизни. Цена договорная. " и сказал, что тоже пишет настоящие стихи, а не только эту муру на заказ, хотите послушать?

Я купил пива и поехал домой.





1996. О физике лирики

Как-то вдруг выяснилось, что моя писанина годидзе для толстых журналов, и я сделал несколько телодвижений по поводу.

Везде, куда я отдавал стишки, меня в итоге напечатали, но вел я себя, надо заметить, по гуманитарным меркам абсолютно хамски. Т.е. если мне говорили перезвонить завтра, я внаглую перезванивал завтра, а не через неделю.

Причем делал это все совершенно чистосердечно, уверенный, что так и надо - моя работа тогда частично заключалась в телефонном общении с региональными неплательщиками, я просто вписывал среди прочих обещаний клиентов в ежедневник "четверг - позвонить в "Новый Мир" - ну и звонил ничтоже сумняшеся...

В "Новый мир" я стишки как раз постеснялся предлагать, а занес недавно напечатанную книжку и спросил, не дадут ли они кратенькую рецензию/аннотацию...

Бедная старушка в отделе поэзии... Она явно не понимала моей маниакальной настойчивости. Она же мне русским языком сказала, перезвоните через неделю, так какого же хрена я звоню ровно через неделю, а не в конце следующего месяца...

Я, признаться, тоже не понимал старушки. Ну не нравится ей книжка или вообще лень читать и тошнит от стихов, ну так и скажите прямо, какие проблемы, не графья же...

Вместо этого она импровизировала, сперва еще более-менее складно, а потом под неумолимым гнетом склероза новые версии стали вступать в противоречие с предыдущими. Судя по ее рассказам, моя книжка так быстро перемещалась в пространстве, что готовилась побить мировой рекорд по стипль-чезу для районных библиотек.

Звонок на десятый и до меня, наконец, дошло, что это кончится скорее инфарктом старушки чем аннотацией.

Кажется, ей единственной из адресатов моего ежедневника удалось так и не сказать ни "да" ни "нет".



Другая история еще нагляднее. Один мой большой стишок приглянулся одному т/ж новой формации. Его редактор позвонила мне на работу и мы договорились встретиться в субботу у нее дома, уточнить пару вопросов по тексту.

До этого однако я обещал жене совершить в субботу семейный выезд в центр. Жена тогда почти безвылазно сидела дома с ребенком, соответственно ждала субботы с нетерпением.

Звоню с утра редактору сказать, что приеду ближе к обеду. Слышу в ответ: "Нет, нет, я могу только прямо сейчас, через час у меня в театре интервью с Басилашвили, в 14.30 важная встреча, короче, сейчас или никогда...". Делать нечего, обещаю быть через полчаса.

Начинаю все переигрывать. Выслушиваю от жены свою краткую характеристику в багровых тонах.

Стрелой мчусь из Кожухова на Проспект Мира. Через 40 минут стучусь в дверь. Кроме всего прочего, стыдно перед Басилашвили, ему теперь придется ждать интервьюера...

Редактор встречает меня в халате с заметной печатью Морфея на лице.

"О, - говорит она удивленно, - надо же, как вы быстро добрались. Подождите, я сейчас приведу себя в порядок и будем варить кофе."

Немая сцена...

Пили кофе, разговаривали, о Басилашвили не вспоминали. Откланялся, рванул к "Детскому миру", встретился с женой, пошли обедать...

Стишок напечатали, за что им большое спасибо.

Журнал, кстати, был задуман концептуально: тексты печатались не абы как, а в строго определенном редактором порядке, каждый текст должен был логически вытекать из предыдущего.

Некоторое время даже гордился, что из меня вытекает Тобиас Смоллет, а сам я вытекаю аж из целого Битова.





1997. У меня зазвонила мобила...

Сижу я раз в своем рабочем кабинете, насилую программу обслуживания банковского счета. Звонит мобильный телефон.

В качестве лирического отступления надо сказать, что я ненавидел мобильные телефоны, т.к. сиднем сидел в офисе, и всегда был доступен по обычной линии. Мобильник был мне совершенно не нужен. Раздражал только, когда звонил в нерабочее время и чего-то хотел. Сначала я активно использовал его, когда по вечерам заходил в продуктовые магазины и консультировался с женой: "Милая, купить молочка? А хлебушка?" Но потом я заметил, что это негативно воздействует на кожуховскую окружающую среду и перестал. Не любил я его, в-общем. Вечно он валялся у меня разряженным. Если мобильник был в офисе, то зарядное устройство дома. Или строго наоборот. Он тоже меня не любил. Никогда не звонил. Поэтому этот звонок был, как выстрел из ружья в первом же акте пиесы.

- Алло, - говорю.

- Алло. - говорит он мне, - Это Игорь?

- Ага, - отвечаю.

- Это Игорь Иртеньев вас беспокоит.

... фраза немедленно вгоняет меня в ступор... я начинаю смотреть по сторонам, присутствуем: я, офис, банковская программа, мобильный телефон, на календаре давно не первое апреля. Иртеньев как-то совершенно не вписывается в эту стройную картину бытия. Геращенко, и тот был бы уместнее.

К тому же откуда Иртеньев знает номер моего мобильника, если его уже даже секретарша на работе забыла?

- Приятно, - говорю.

- Мне тут ваш друг показал ваше стихотворение, и я бы хотел его напечатать у нас, в "Магазине Жванецкого". Вы не против?

- Нет, отчего же, я за.

Поговорили. Попрощались. Тут я, на всякий случай, решил спросить, какое стихотворение? Но он уже положил трубку.

Потом выяснилась подоплека. Мой старый физтеховский однокашник Сережа Орлов решил показать в "Магазине" свои рисунки. И зачем-то взял с собой еще и мой стишок, который нашел на каком-то физтеховском сайте. Стишок был в таком нарочитом новорусском дискурсе. Иртеньев выразил желание со мной познакомиться. Сережа продиктовал ему телефон. "Это домашний или рабочий?", - спросил Иртеньев. "Мобильный", - гордо сказал Серега. У него были и обычные мои телефоны, но он, видимо, решил вписать меня в контекст...

Стишок, кстати, напечатали. С иллюстрациями А.С.Пушкина, что особо приятно.





1997. О моих разногласиях с правозащитным движением

Дело было числа 30 декабря. Я встречал Новый Год в городе своего детства. Надо сразу честно признать, что эта история имеет к литературной жизни только то отношение, что в качестве пролога я крепко набрался в славной компании йошкаролинских литераторов.

Так что к пяти вечера я был уже довольно тепленький, даже местами горячий.

И решил тогда, что пора зайти проведать моего старинного друга Игоря Палыча. Он работал главным редактором органа местного правозащитного движения. Каковый орган располагался в двухэтажной деревянной развалюхе, похожей на избушку-ко-мне-передом (задом она была предусмотрительно повернута к местному МВД) и делил жилплощадь с агентством недвижимости, брокерской конторой, нотариусом, службой знакомств и собственно правозащитником по фамилии Вероналов, который на доходы от своей богоугодной деятельности купил эту халупу и заселил ее вышеуказанными юридическими лицами.

На втором этаже в коридоре стоял длинный стол, украшенный пластиковой посудой. Игорь Палыч очень мне обрадовался и сказал, что сейчас вся контора будет праздновать Новый год, и он приглашает меня принять участие в. И действительно, изо всех дверей начали вываливать люди и занимать места за столом. Мы сели с торца и налили по первой. Торец напротив расплывался в каком-то тумане и оттуда все время доносились тосты за наш замечательный трудовой коллектив и за новых деловых свершений.

Игорь Палыч объяснил, что там располагается лично товарищ Вероналов и приближенные к его телу.

Тут я заметил, что девушки вокруг (а вокруг нас было довольно много девушек) заметно погрустнели. "Случилось что?", - в промежутке между третьей и четвертой я маниакально неравнодушен к чужому горю. "Да шеф от щедрости выставил на 15 баб аж две бутылки шампанского. Всё уж выпили - чего веселиться", - объяснила девушка Лена.

"Для своих-то у него в кабинете накрыто" - наябедничала девушка Наталья Александровна.

"А в чем проблема? Я тут киоск за углом видел".

"В деньгах", - хором сказали бухгалтерши, риэлтерши, бандерши и прочие прекрасные представительницы правозащитного бизнеса.

"Фых", - фыркнул я и через три минуты вернулся с охапкой полусладкого. Количество девушек на нашем конце стола заметно выросло. Тосты же из прекрасного далека стали какими-то блеющими и неубедительными.

Через час шампанское закончилось снова, а вместе с ним и водка, поэтому во второй поход мы пошли с Игорь Палычем. Проходя мимо Вероналова, я увидел его лицо и догадался, что мы не будем дружить семьями. Даже порефлексировал, мол, чего я в чужой монастырь со своим бухлом, но снижать градус безумия не хотелось.

Когда мы вернулись, позвякивая на два голоса, начальственный конец стола был пуст.

Дальше началось форменное веселье. Счастливые бухгалтерши кружили меня в вихре танца, а девушка Наталья Александровна даже призналась мне на ушко, что ей очень понравились мои стихи, читанные днями в альманахе "Каприз мелиоратора".

Девушка же Лена со словами, что нам совершенно необходимо поговорить с глазу на глаз, увлекла меня в какую-то постороннюю комнату. В ней стоял стол, но уже не с пластиковыми стаканчиками, а с хрустальными фужерами. Уровень объедков тоже был заметно выше коридорного.

Тут я от полноты чувств споткнулся; пытаясь удержать равновесие, махнул рукой и метко сбил фужер, стоявший на самом краю стола. Он с такой готовностью полетел вниз, что, по-моему, разбился уже в воздухе.

И тут откуда ни возьмись выскочил правозащитник Вероналов с совершенно красной рожей (подозреваю, что он прятался под стулом).

"Вы пьяны", - закричал он мне, махая руками от ужаса - "прошу немедленно освободить помещение".

"Я пьян", - спорить было трудно, - "но не вы меня сюда приглашали, не вам и выгонять".

"Да ты знаешь, кто я! Да я тут хозяин! Да я тут, как скажу, так и будет!"

На шум появился, покачиваясь, Игорь Палыч. Его кратко ввели в курс дела.

"Значит, ты выгоняешь его за то, что он разбил фужер?" - спросил Игорь Палыч работодателя.

"Да," - свирепо отрезал тот.

Игорь Палыч неторопливо взял еще один фужер со стола, задумчиво покрутил в руках и удвоил количество осколков на полу:

" Ну тогда и меня выгоняй."

Тут Вероналов проявил неожиданную политическую гибкость, видимо, главные редакторы не валяются в Йошкар-Оле на каждом углу.

"А с тобой мы разберемся завтра," - сказал он, косясь на четыре оставшихся фужера.

Опасаясь за целость правозащитного сервиза, я решил все-таки уйти.

Однако девушка Наталья Александровна поймала меня на полдороги и сформировав летучий отряд риэлтерш, сделала последнюю попытку меня защитить.

Тем временем мне поплохело, я сидел на табуретке и думал мысль, что если я наблюю прямо здесь, то это вряд ли будет истолковано синедрионом, как смягчающее обстоятельство.

Раскидывая риэлтерш, из комнаты вылетел громокипящий Вероналов с криком: "Почему вы до сих пор здесь? Я провожу вас до лестницы."

Я спускался по лестнице, гордо подняв средний палец. Верная девушка Лена прикрывала мой отход.

"Ты пойми, - оправдывала она уже на улице шефа, - он привык, что он здесь и царь и бог. А тут приехал какой-то хлыщ из Москвы..."

Дальнейшее поддается объяснению только частично.

То, что я решил проводить девушку Лену до дома, вполне понятно.

То, что я потом решил зайти к ней в гости, тоже не вызывает удивления.

Но вот зачем она меня к себе приглашала в 12 ночи, так и осталось для меня загадкой.

Ее муж, пришедший домой через 10 минут после нас, тоже живо заинтересовался этим вопросом.

Нет, все было совершенно пристойно. Я еще успел только найти шампанское в холодильнике и разлить.

Добавили третий стакан, делов-то.

Девушка Лена сказала, что я получил тяжелую психологическую травму и нуждаюсь в тепле и утешении.

Ее муж сказал, что Вероналов и мудак однокоренные слова, и это давно ни для кого не секрет...

Через полчаса мы пошли с ним за водкой.

По дороге он рассказывал о своей не-помню-названия партии и о том, что им бы всего тыщ 20 рублей, и выборы бы были за ними.

Мне стало казаться, что город моего детства чересчур политизирован.

Между третьим и четвертым пунктом его экономической программы я извинился и заблевал сугроб.

На прощание девушка Лена поцеловала меня, выйдя на лестничную клетку и закрыв спиной глазок.

Что способствовало..., но на этом, с вашего позволения, Шахерезада кончает.





1999. Жопа, как символ нравственного падения

Дело было в Лахте во время Летнего Лагеря ЛИТО им. Стерна. Все началось с шашлыков на берегу Финского залива. Мы расположились слишком далеко от эпицентра, поэтому вынуждены были довольствоваться какими-то объедками.

После чего мы с Быковым грустно посмотрели на животы друг друга и поняли, что пора подкрепиться и немедленно.

Горчев, Миня и Хонти пошли с нами. Сначала мы нашли гастроном, где купили колбасы и водки. Потом заведение местного общепита под вывеской "Таверна". Заведение было оформлено бильярдом и фотографиями в стиле нюню.

Там мы заказали всяких разносолов и пять стаканов с водой. Официантка страдальчески вздохнула и сообщила о запрете на распитие привнесенных спиртных напитков. Мы уверили ее, что двое из нас абстиненты, а остальные надежно закодированы.

Под соляночку разливали еще под столом, но ближе ко второму блюду стало лень прятать бутылку.

И тут случилось нечто.

По "Таверне" пронесся вихрь. Не успели мы моргнуть ни одним глазом из десяти, как бутылка переместилась с нашего стола на барную стойку. Оттуда же раздался визг достойный кисти Гойи.

Через мгновение перед нашим столом материализовалась густопокрашенная девушка в миниюбке, при этом визг постепенно стал распадаться на отдельные слова:

"Сволочи! Сволочи какие! Мерзавцы! К ним со всей душой, а они вот как! А они жопой к тебе! Ты им по-хорошему. А они насрут тебе под носом! Ты им так и сяк, а они тебе вот так".

На этом месте своего эмоционального выступления девушка повернулась к нам спиной и задрала юбку, продемонстрировав одну из выдающихся частей своего тела.

После чего покинула помещение так же внезапно, как и появилась.

Сказать, что мы были ошарашены, значит, не сказать ничего.

Сидевшая за соседним столиком Линор Горалик благоразумно сделала вид, что она с нами не знакома.

Принесшая счет официантка скорбно пояснила, что это была хозяйка заведения, и ("я же вас предупреждала") она не любит, когда приходят со своим.

Мстительный Горчев вместе со сдачей запихнул в сумку пепельницу, одиноко украшавшую стол.

Вечером Быков написал чудесный экспромт на тему (ЦГАЛИ ф. 2446, oп . 2, ед. хр. 1).



На следующее утро Горчев сообщил мне, задумчиво пия пиво: "Зря мы из "Таверны" пепельницу утащили".

"Да, меня тоже мучает совесть", - я охотно оказываю друзьям моральную поддержку.

"Дело в том, - уточнил Горчев, - что я там забыл фотоаппарат".





2002. Quod licet bovi

Он ворвался в Сбарро в своем прославленном лётном шлеме, и ангелы-хранительницы Раскова и Осипенко жужжали над ним на бреющем полете.

"Идите все в жопу, - поздоровался он с нами, - если здесь дают спагетти, я никуда отсюда не уйду."

Он был могуч, как стая туч, и прекрасен, как Вакх на шестой день тв.

Но пронесся уже по охотным рядам пиццеедов шепоток "Это он. Да не может быть? Тот самый!"

И впечатлительные девушки таяли мороженым на горностаевые шубы...

И собиратели автографов с загоревшимися желтым светом глазами уже искали на подносах салфетки почище...

"Ну хорошо, пойдем в Гнездо глухаря", - смилостивился он, и Раскова с Осипенко на радостях сделали бочку, иммельман и тройной аксель.



"А вот здание журфака МГУ, - просвещал он гостей столицы, - я ходил сюда семь лет. Два года в армии я ходил сюда заочно. Перед ним, смотрите, сидит Ломоносов. Есть поверье, что когда из дверей журфака выйдет девственница с красным дипломом, Ломоносов встанет. Пока, как видите, сидит."

"Он так заразительно смеется своим непритязательным шуточкам, что поневоле улыбаешься", - тихо съязвил за спиной Житинский. А лётный шлем несся вверх по Никитской, и метель расступалась перед нами коридором, и причастные тайнам, блестели звезды на ангельских фюзеляжах.

Перед консерваторией обреченно сидел Чайковский...



Мы приземлились в кафе и пустили по кругу его фляжку с честной надписью "Самому крутому".

Официантка узнала его и с трудом скрыла радость подносом. "Как Ваш новый роман?", - почтительно осведомился я. "Трудно идет, мучительно, но к весне доломаю, - ответил национальный бестселлер, - всего в нем будет 700 страниц. 500 уже есть. Называется Орфография. Главного героя зовут Ять. Если у вас есть вопросы по отечественной истории - я отвечаю в нем на все. Больше ничего не скажу", - и демонстративно воззрился на алсующий телевизор.

Заговорили об искусстве.

"В России немного хороших поэтов, - заметил он после третьего глотка из фляжки, - я, ты, ну еще, может, человек шестьдесят от силы..."

Накушавшись, отправились обратно.

Трогательно расставались у метро, я неумело прятал слезы в уголках шарфа.

"Си, юлэйта", - сказал он мне напоследок.

Я промолчал. Да и к чему тут слова. Тем более, я не знаю итальянского.




© Игорь Петров, 1999-2003.
© Сетевая Словесность, 2002-2003.






13.02.2003 Сегодня в РЖ Последняя любовь Ивана Петровича   Невод и т.д. Выпуск 120   Сконструированная история   Ближневосточно-кавказские параллели   Русскоязычная фантастика как теневой духовный лидер   Иракский Mono-Logos. Экспертная лента   Государыня - актриса. Татьяна Доронина   Быков-quickly: взгляд-51   Как нам избавить от комплексов 10 миллионов бюрократов   Шведская полка # 101   Северная Корея: "красный" Интернет с душком капитализма   Тело террора   А не хотят ли нерусские войны?   Экспансия, колонизация, междисциплинарность   Кривоватый профиль   Бум-спам или что такое почтовый ящик?   Журнальное чтиво. Выпуск 116   Романтический шабаш от Кента Нагано   Антиевропеизм в Америке   Война свободных граждан  
Словесность Рецензии Критика Обзоры Гуманитарные ресурсы Золотой фонд РЖ
Яркевич по пятницам Интервью Конкурсы Библиотека Мошкова О нас Карта Отзывы