Светлана ЗЛОБИНА-КУТЯВИНА

 

МОЕ ПОСЛЕДНЕЕ ЛЕТО

 

 

 

 

Русская жизнь

XPOHOC
ФЛОРЕНСКИЙ
НАУКА
РОССИЯ
МГУ
СЛОВО
ГЕОСИНХРОНИЯ
ПАМПАСЫ
МОЛОКО
ГАЗДАНОВ
ПЛАТОНОВ

Посвящается Инке.

Двадцать последнее ноября, пятница, 86.

Утро, 13.ОО.

Телефонный звонок. Инка!

- Привет, спишь?

- Нет, уже не сплю...

- Говорить можешь? Как жизнь?

- Отлично!! !

- Ой, Светка, как здорово! Я тебя люблю, а то, с кем ни поговоришь - “Ну, все ужасно...”, “Ну так, ничего, сама понимаешь...” И тут - ты! Ну, давай, рассказывай...

- Открылась выставка на Кузнецком. Авангардисты. Они замечательные...

- Кто-кто, а они и вправду замечательные. Мы тут ходили на “Звуки Му”, и они там были, все прикинутые, и каждый в своем имидже. Приятно, что это есть хотя бы внешне. Ой, Фенька, мне там один ужасно понравился!

- Эх, и мне тоже!

- Тебе какой?

- А ты опиши сначала, какой тебе!

- Ну, одет под 50-е годы, высокий, светлые глаза, ну, волосы - назад, с внешностью... знаешь, советского разведчика того времени...

- ...и пальто длинное, тоже годов 50-х...

- Да!!! Кто это?

- Не знаю, тот ли, но если тот, то - Коля Филатов.

- Вот так, Инчик, как в старые добрые времена, мы с тобой влюбляемся в одного, иначе и быть не может, все меняется, но наши с тобой вкусы остаются.

- Да уж, завидное постоянство. Только я-то в него не влюблена, я ж мужа люблю, а этот просто классный...

- Так я ж тоже! Вот! Десятого ЕГО однодневка, пойдем и все выясним! А выяснить есть что - вот что.

Позавчера открылась выставка на Кузнецком - 17-ая Молодежная. “Молодых художников Москвы. Мы со Шварциком за день до сего “исторического” события решили испить кофе в Доме художника. У ворот МАРХИ встречаем Катю Микульскую с Антошей и Зайделя, направляющихся туда же. А там все вешают, ставят, клеят. Художницы колдуют вокруг картонных манекенов, прикрепляя яркие клипсы к их черным, плоским головам.

У входа в кафе висит огромная картина, и на ее фоне возникает еще одна - человек в красном свитере и черных галифе. Все кидаются к нему с воплями и поцелуями: доходит очередь и до меня.

- Коля, ты, по-моему, единственный, кто так на картине расписался: Филатов! - сразу видно. А как называется сие произведение? - говорит Антоша.

- “Марионетка”; впрочем, придут умные дяди и тети-искусствоведы и все объяснят. Пошли лучше кофе пить, я уже очередь занял.

Заказывая десятую чашку, Коля наконец: “Ага, вспомнил, где виделись”. - “Ага (это уже я “вспомнила”), у Бажанова в мастерской, на концерте “Алисы”. У тебя еще болела голова, и Шварцик кормила тебя анальгином”. - “Только не помню, как зовут ”.- “А мы и не представлены. Светлана...” - “Можно и Фенечка!” - радостно вопит Шварцик, и мы наконец-то садимся за стол.

Хочется курить, но у всех, как назло, либо “Астра”, либо “Легерос”, Поймав мой жаждущий никотина взгляд, Коля с очаровательным львовским прононсом, кажущимся еще более очаровательным в красно-черно-галифешном антураже, как цветок, протягивает мне сигарету:

- Барышням исключительно с фильтром!

Курим, болтаем. Но вот бычок потушен в кофейном блюдце и я спешу в ЦДЛ на “Плюмбум”, а Шварцик-маленький к Шварцу-большому.

В лучших традициях Принстона и Йеля (я-то это по Фицу* знаю, а вот он, наверное, по “Детскому саду”?**), Коля вылетает за ними на улицу, и происходит трогательный обмен телефонами.

 

Вот как оно бывает:

- Я же забыл телефон спросить - если завтра будут трудности с пригласительными... позвоню...

- Ну, записывай, раз трудности,- я и диктую свой номер.

- И мой запиши, на всякий случай, - говорит Шварцик.

Может быть, он и смотрел бы нам вслед гораздо дольше... но уже и так посинел от холода.

Николай Филатов

Группа авангардистов.

Для потомков пишу: Дом Художника. Кузнецкий мост. Perestroika, Glasnost. А. Сундуков, Игорь Ганиковский, Максим Кантор, Сергей Шутов, Никола Овчинников, Свен Гундлах, Жора Литичевский, Гарик Виноградов (БИКАПО), Женя Дыбский, Богдан Мамонов, Андрей Ройтер, Гоша Острецов, Коля Филатов, Владимир Брайнин, Леонид Табенкин, Митя Канторов, Русанов и др. др.... - всего намного больше ста участников.

Народищу тьма-тьмущая, картин не видно из-за людей. В буфете Машка Пастухова, красивая, светская, об авангардистах пишет.

- Нико-о-ола, ну посиди с нами, поговори!

- Пардон, не могу. Коля, пойдем, поможешь “стены” ставить.

- Никола, ну дай же с девушками пообщаться, - говорит Коля, усаживаясь между мной и Шварциком. Обговорив всё и всех, решили ехать в гости к Полине. Пошли в “сороковой”. К Полине далеко, куда поближе? Опять на Кузнецкий. А там все “стены” таскают...

В конце концов, мы оказались в мастерской у Лени Бажанова.

“Мой адрес не ром и не улица, мой адрес Советский Союз!” - песня вечера. Модный Никола, утопая в огромном кресле, при первых аккордах вскочил и стал прыгать, а Шварцик в ритме танго с Жорой, открывая двери мастерской, вываливались на улицу. Все почти разошлись. Жора показывал комиксы, Гоша хихикал, а мы со Шварцом курили с ”БТ”. (“Делать было нечего, дело было вечером: кто на лавочке сидел, кто на улицу глядел, Толя пел, Борис молчал, Николай ногой качал”.)

В метро, на проспекте Маркса, Коля и Гоша раскланялись, касаясь полами огромных пальто и своими цветными шарфами пола. А мы со Шварциком умчались в туннель, на последней электричке.

“И вот а-апять убежа-ала пасле-едняя электри-ичка...

Мы с та-абою вме-есте встре-етим де-ень ра-аждения за-ари-м. КАК ПРЕ-ЕКРА-А-СЕ-ЕН ЭТА-АТ МИ-ИР, ПАСМАТРИ-И!!! ”

30 ноября, Sunday. 86.

Ещё неделю назад звонит Полинка.

- Ой, Фенечка, выпить хочешь?

- А что? У тебя есть?

- Приходи 29-го ко мне на свадьбу.

- Как? Уже!

Свадьба у Богдана в Мастерской. Было много народу, много вина, сигарет, красивых кресел, картин. Полина в каком-то немыслимом платье цвета цикламена. И Богдан в тельняшке. Посмотрев на красивую Полину, я решила почему-то, что одной свадьбой она не отделается. Народ меж собой почти не знаком, все напились и полезли в “космос”, на крышу. Там было страшно, холодно, пели песни.

- “ До четырех лет я себя не помню, а потом - ужас. Отец бил брата. Меня не бил, я маленькая была. Потом был Цейлон, где так красиво, что хотелось рисовать, я брала белую бумагу и рисовала, а отец говорил: “Рисуй”, - и давал мне черную бумагу, а на чёрной я не могла нарисовать ничего.

И - Меня воспитывали люди, в основном. На девять лет меня старше, друзья брата. Было всё просто и легко; приносили джинсы в два раза больше меня, “фигня”, “ушьём” - и у меня появились первые джинсы. И лучший подарок был казинаки.

И - Страшно быть. И я всегда этого боялась, но поняла только сейчас. Как ужасно быть на положении любовницы. Боишься всего рядом с любимым человеком, боишься его, утра...

И - За двадцать лет я поменяла три круга общения, три совершенно разных уровня общения, миллион знакомых, и ни одного человека близкого мне по духу. Другого близкого найти не проблема” - и моя случайная знакомая встала и исчезла в другой комнате.

7 декабря, 86.

Сегодня в 6.45 приехали из Ленинграда, там было красиво, дождливо, зонта не было. Как говорит Цапа: “У нас в декабре в Ленинграде начинается финиш. Я в “Прибалтийскую” сегодня хотел к мастеру подстричься поехать, так там такая лу-у-жа, не дошёл”...

Почти Новый год, везде елки горят, а у Гостиного двора стоит огромный Дед Мороз. Первый день я всё по гостям ходила, к Насте зашла. Женя и Анжей всё сидят с гитарой, Никита со съёмок приехал, а Настя такая же, как год назад, только в соседней комнате - маленькая Сонечка, за которой она совершенно не следит. Ульянкина мама ее выговаривает, и правильно делает.

И опять в мастерской у Усика, те же картины, всё так же, и на удивительно уютной кухне желтый абажур над столом. Я бы хотела жить на этой кухне. Мы пили чай, курили “Данхилл”. А на улице за это время сменились декорации: выпал неправдоподобно белый снег, черная вода канала, углы домов и напротив подъезда - старый, тёмно-синий “БМВ”, чуть покрытый снегом, как символ Ульянкиной мастерской и всего этого вечера. Меня положили на кухне и я читала рассказы Гарднера. Жужжал комар.

Утром поехали в гости к Цапе, пили рижский ликер, смотрели “Вог”. Усик с Женюсиком, как всегда п...... про ударное лето в Юрмале, про танцы на стойке бара в ночном ресторане и про всех продинамленных мужиков. Это у них развлечение такое - роковые 17-ти летки выходят навстречу новым приключениям, а когда дело после ужина доходит до разборок, вынимают из сумочек паспорта, лакированным пальчиком - тюк-тюк в год рождения и вопросов больше нет.

А сегодня мы с Майкой сбежали на выставку на Кузнецкий мост. Гарик с БИКАПОнией, молодые поэты: Ерёменко, Парщиков. Был Коля. И бабуля-гардеробщица: “А этот в галифе, он поэт?” - “Нет, бабуль, он художник!” Потом поехали к Полинке в мастерскую, испили чайку, мы Полинку не бросим, хоть она и замужем.

10 декабря. 86.

Сегодня ездила продаваться в “Лесную промышленность”, там обещали красивую жизнь в командировках. Вечером пришли родственники и я сорвалась на Кузнецкий, должна была быть “Мода и живопись” + однодневка Коли Филатова, но ни того, ни другого не было, видимо, выставку поближе к концу решили прикрыть. Но тусовка было всем тусовкам тусовка: не успевала со всеми здороваться. Полинка со Шварцом всё говорили, что любят меня, а Коля не любит, зато “зовёт на флэт”: “Звони, - говорит, - заходи к нам”. И дал бумажку с номером телефона. “Гоша. Коля.” - в лучших традициях-то. Стоял в окружении двух девиц в шубах у своих так и не развёрнутых холстов. Все поехали куда-то в гости, а я домой.

 

22 декабря. 86.

- “В начале будущего года выйдет альбом ленинградского ансамбля “Аквариум”... Во всяком случае, стихи его руководителя Бориса Гребенщикова отличаются метафоричностью, оригинальностью, парадоксальностью”, - вещает радио.

“Но пока нет твоей любви, мне всегда будет хотеться чего-то ещё”, - поёт Б.Г. “Дайте мне глаз, дайте мне холст, дайте мне стену. В которую можно вбить гвоздь. Завтра вы придете ко мне сами” (во всяком случае, это действительно, парадокс). А я сижу на кухне, где самое уютное место в квартире. Телефона только нет. Не беда! Уют и телефон!

Парадокс?

Парадокс!

В прошлое воскресенье посмотрели в Доме кино два фильма Киры Муратовой. Премьера состоялась через 18 лет. Парадокс? Увы, нет.

И Натали Саррот в Париже, мечтающая посмотреть “Лапшина”. Парадокс?

“Московское время 23 часа 50 минут”. Иду к себе. А я, как пришла, всё ела-ела-ела, ужас, как ела. Теперь сижу и пишу. А в метро меня преследовал запах пирогов с капустой.

 

28 декабря, воскресенье. 86.

В среду мы со Шварциком пошли к Мессереру на день рождения. Было много выпить, поесть. Мессерер пьяный: “Всё так спонтанно, я специально никого не звал, правда вчера всему курсу сказал...” + ещё человек 20, что было правдой. Грустно и шумно. Потом зашли к Зайделю на Тверской, он там сейчас живет.

- Ты Колю Филатова знаешь? - спрашивает Зайделёчек.

- Не вопрос!

- Ой, у тебя ремень крутой!

Это ещё что! У меня совсем уматной был, Коля всё меня за ремень хватал, по-моему, ему больше всего во мне ремень понравился.

- А он вообще на вещи западает. Мы с ним, когда познакомились, я думал, он гомик: мы сидим, а Коля всё меня за куртку хватает - понравилась.

 


Не поленилась - посмотрела в тетрадь за прошлый год. Протоколирую с 4 декабря 1985г.

Сижу и тупо в книжку я гляжу. Отнесла в редакцию материал и влюбилась в редактора. Ах! Василий Александрович! Василий Александрович! Вы не должны об этом знать. “Я от себя любовь таю, а от него тем более...” В субботу я случайно встретила в Консе* (* Московская Государственная Консерватория (разг.) и мы пошли в гости к Мессереру - Сашечке. Он такой милый и весёлый ( плоский и зелёный, он ложится на газон и его совсем не видно”, - афоризм старухи Шапокляк). Но, если его и не видно, то уж слышно-то везде. Человек, который, начиная курить сигарету на кухне, тушит бычок на подоконнике гостиной, либо может вернуться опять на кухню, но проделав массу непостижимых телодвижений, при этом что-то рассказывая. Он поведал нам об очередной своей несчастной влюбленности, отпаивал нас. Обледеневших, чаем с коньяком и приглашал в гости. Отогревшись, мы пошли, прыгая в сугробы на Тверском, к Саше Ларину, который был угрюм, суров, но вежлив - и не пил. Шварц сидел в кресле-качалке, покуривая сигаретку и запивая красным вином серый дым, легонько покачивался в полусвете, положив ногу на ногу. Мессерер падал на колени: “Лена, вот хотите... я Вам сейчас буду читать Ахматову? стоя перед вами на коленях? только не при этом свете... Сейчас только баб встречу...”

А потом мы пошли в соседний дом к Саше Бродскому - на день рождения, хоть и не были званы в таком количестве. Там была Felichita и vodka. Мы упали в сугроб на Тверском и Мессерер пригласил нас на Новый год к себе на дачу. А ещё у Шварцика в МАРХИ будет карнавал, возможна тема “Beatles”. И мы решили быть “Мишелями-Мабелями”, “Облади-Обладами, “Hey, Jude’ами" и "Oh, girl’ами”. А я буду “Oh, darling"...

А сегодня Евтушенко у нас на факультете представлял “модного американского” поэта Аллена Гинзберга. Евтушенко красивый и влюбленный в себя самого. Аллен очень странно читал свои стихи по-английски, после русского перевода Евтушенко, играл на каком-то музыкальном инструменте и пел песни.

 

- Would you like to see my children*,(* Не хотите ли взглянуть на моих детей) - Е. Евтушенко - А. Гинзбергу, садясь в свою черную “Волгу”

 

- Yes, yes, - через полчаса - ответил Гинзберг, уезжая на белой “Волге” переводчика.

А я стояла и курила, падал снег. Очень хотелось есть и я поехала домой на метро. И, если бы кто-нибудь в вагоне ел банан, я бы его вырвала из рук и съела, поблагодарив.

Да-а! Понравилось мне это дело - дни идут, а ничего не меняется. Итак! Восемьдесят пятый год...

19 декабря, четверг. 85.

Снег, зима, четверг... Жуткий мороз, я хожу в шубе и мне тепло. Мы с Машкой Пастуховой опять не сдали “Б... печать” * (* Большевистская печать. Журфак МГУ). Жаль, что, если в сессию не сдам, - стипендии не будет. Она - стипендия - у меня уже один раз была...эх!

А в ночи я читала Эренбурга. Летопись о войне начинается так: “Стоят невыносимо жаркие дни. Люди одеты по-летнему, и Москва кажется большой дачей...” или “... сидя зимой в Париже..”. Ведь 20-е годы он прожил в Париже, на улице Катанген. И мне вдруг вспомнилось, как мы идем по Кировскому пр-ту в Ленинграде и я приговариваю: “тангенс-котангенс”, “синус-косинус”. Но“тангенс-котангенс” более ритмично. А вокруг осень и листья, и я сдала “Б... печать”. Тут одна моя знакомая в последнее время часто повторяет, что она любит фильмы типа “Анжелика” и жить без них не может. “Вот без Тарковского я бы прожила, а вот без “Анжелики” - нет”. Да, конечно, теперь приходится жить без Тарковского, может у кого на видео есть. А ещё я хочу написать рассказ о старом цирке, который закрыли на долгий ремонт...

 

1 января 1986.

“Мой мозг прояснили туманы - душа влечётся в примитив”. Новый год начался с легкого похмелья. Тяжкую участь похмельного утра со мной разделил Шварцик. Потрясающая новость: С ЧЕТВЁРТОГО ЗАХОДА Я СДАЛА СВОЙ ХВОСТ ПО “Б... печати”. Мы с Машкой шли по улице Герцена и наступающий Новый год казался нам европейски теплым, мокрым, радостным, жизнь и всё вокруг сразу приобрело цвета, запахи, контрасты. Мы ели оладьи и пили кофе, а по улицам были развешаны яркие афиши нового кинофильма “Как стать счастливым?”

“На карнавале музыка и краски. На карнавале смех и суета”. Моя МАРХИшная Love, наблюдаемая со вздохами издали, автоматически заменилась на другую, из МХАТа, но созерцаемую вблизи. Никита, живет на Сретенке в дворницкой и не звонит. Я страдаю. Ура! Я страдаю! Начинается пора сессии. (см. страдания в летнюю сессию). И никакого итальянского неореализма* (пока). (* Имеется в виду “Соблазненная и покинутая” - фильм Пьетро Джерми.

А сам Новый год был шумен. Весел. Сначала с родителями, а закончилось всё у нашего любимого соседа Мити, с признаниями друг другу в любви с его мамой... Вот! А-ап! И тигры у ног моих сели...

 

7 января, вторник. 86.

Рождество! Всё-таки настоящая рождественская новогодняя погода бывает по старому стилю. Вчера такой красивый снег был. Я теперь смотрю на снег с точки зрения лопаты, а на дворников, как на родных и близких. Вчера сдала “кыр-тыр-пыр-бур-жур”* (* Критика теории и практики буржуазной журналистики. Журфак МГУ) и пошла под снегом к Полинке. Она меня нарисовала, но опять не я получилась, а какая-то взрослая тетя с волосами.

Звонил Инчик, сказал, что летал в Гурзуф, на один день и на четыре часа. А я опять хочу Никиту найти... Надо у Пети, его соседа телефончик узнать.

11 января, суббота. 86.

“Под звуки джаза в чёрной полумаске...”

Я найду тебя Никита! А, как найду - так сразу разлюблю (потому-то и надо скорее найти). Я ж на самом деле такая замечательная, ну просто прелесть. У меня началась мания величия. Итак! Я ( ну допустим) не самая обаятельная и привлекательная, но девушка с шармом, т.е. с длинным носом). А нос - это самое главное. И волосы у меня длинные и густые. Хотя волосы - это не самое главное (см. главное - выше) В общем, внешне так ничего (особливо, когда зубы свои не показываю), но зубы - ерунда, можно и не смеяться. Жизнь - это ведь трагедия, исход которой предрешён, так, что уж тут смеяться. В общем, девочка крупненькая... одеваюсь я “со вкусом” (иногда), предпочтителен стиль “элегантная мешковатость”. И никаких-то со мной проблем - не скандальная, не ревнивая, не слишком уж требовательная ( мне бы только “Фолксваген”, да фенечек серебряных побольше...) В общем, как мне говаривала на ухо митина мама: “Ты женщина дорогая...” Но для любимого, возлюбленного Никиты я готова стать бедной-пребедной, “хипком поневоле”. А ещё у меня в квартире много комнат, но это, как уже известно, не есть самое главное. Короче, я просто мечта идиота ( особенно такого, как Никита), а он придурок, дурак не понимает, какое счастье на него может свалиться в моем лице. Вот и живёт, знать не знает, что счастье уж с ног сбилось, его ищет.

Но путь к счастью всегда тернист и нелегок, так что надо терпеть и твердой, уверенной, но в то же время легкой походкой идти к намеченной цели.

 

12 января, воскресенье. 86.

Завтра - Новый год! Ещё один! Ура!

А со Шварциком мы сейчас долго и упорно курили по телефону, только петухи под боком не орали - папа лишь в дверь стучал, выражая свое недовольство моими ночными разговорами, да так и не достучался. А ещё у меня пропала перчатка - правая, новая и красивая. Я так расстроилась. Что выпила 4 чашки чая, но от этого легче не стало. Даже мама, жалеючи меня, пообещала новые купить. А я такая странная стала, всё дома сижу, пора с этим заканчивать и завтра устроить загул по поводу не сдачи философии. Я так Шварциков люблю, ну прямо, очень, очень и хочу под Голубой коктебельский торшер.

А еще я хочу быть бабушкой, забирать внука из школы, идти с ним домой по сугробам и дома кормить щами. Но это будет, если вообще когда-нибудь будет, лишь лет через 25, т.е. в 2011 году - году Кота. Так что же это? Через 25 лет мне будет всего 46... Нет, я не такой молодой бабушкой хочу быть, а совсем, самой настоящей. А кайфовая из меня бабулька выйдет. Чудо, а не бабулька! Такая клёвая старушенция, подъезжает на машине к школе и, стряхивая пепел сигареты в открытое окошечко автомобиля, поджидает такого же клёвого внучонка, который - бух - со смехом на заднее сидение...

А пока вот сессию сдаю, ничего не пишу, ни ручкой, ни кистью. “Художник нам изобразил глубокий обморок сирени”. Я всех разлюбила и ни по кому не страдаю, надоело. Впрочем, это неизбежно должно было произойти... Завтра позвоню в редакцию, у меня теперь новая Love, и она, как всегда несчастная, но очень кайфовая. Ja vlublena, mne grustno i svetlo. Вот! Ну, почему у меня все любови безответные? Кого я люблю - меня не любят, кто меня любит - я не люблю. Нет в мире совершенства. Я буду рисовать дождь.

Любит - не любит, плюнет, поцелует. Ночь, сигарета, молчит телефон. “Не надо печали - мы ведь встретились случайно”, - поёт Изабелла Юрьева, а я ей подпеваю.

 

11 февраля, вторник 86.

Алена позвонила и торжественно сообщила, что собирается замуж за Дурашку. Наконец-то! Полина приехала с гор хромая и красивая. Был день рождения. Пирог с капустой. Звонил наилюбимейший всеми Цпочка - звал в гостечки в Ленинград, но я болею и сижу дома. От этого я расстроилась ещё больше и закурила “Космос”. И тут ко мне пришли Клякса с Наташкой. Клякса, же тэм* (* люблю). Я его с Коктебеля не видела. Человек с какой-то потрясающе доброй энергией. Мне стало так хорошо и спокойно, что даже спать не хочется. “Мы возьмём фотоаппарат и пойдем в зоопарк!” - сказал Клякса и начал писать мой портрет.

А вообще, я злая просто так! Вот! Время - цепь сюрпризов, а Пастернак - гениальный дачник.

 

12 марта, среда 86.

Читаю Рощина. Прозу. Нравится. Завтра-послезавтра он должен позвонить и я буду брать у него интервью, только диктофон надо раздобыть. А вообще, наступили какие-то бесполезные дни. Ходили с Майкой в воскресенье рисовать. У меня вышел некрасивый этюд, я его замазала и расстроилась на оставшуюся часть дня. А вообще, всё ерунда - хочу рисую, хочу шью, клею, режу, мажу, играю. Никак не могу собраться и начать свой “сказочный” диплом (тема - киносказка). Оказывается, и сказки имеют кучу законов, кроме чуда. А разве сказочник..? Да, именно так: кладет перед собой таблицу классификации сказок и решает: “А напишу-ка я сказку про золотую рыбку”. Смотрит в таблицу - ага, рыбы - животные. Итак, сказка о животных.

Маразм! Сказка пишется добрым сердцем и чернилами. Всё - с завтра буду “красивой”. А толку-то? А просто так, красивой без толку. Мы возьмем фотоаппарат и пойдем в зоопарк. А Клякса будет менять гамму портрета - наконец-то. Рощин долго и упорно меня “динамит.”

 

11 апреля. Пятница 86.

Каждый семестр у нас на факультете появляется объявление об очередном наборе в театральную студию, где каждый раз новый режиссер. На этот раз излишняя любовь нашего факультета к театру вылилась для нас с Майкой в знакомство с режиссером и его братом, Максом, с которым мы завтра идем на юбилей театра-студии “У Никитских ворот”. У Майки очередной “театральный роман”. “Трагические нотки в раннем творчестве”, - как сказала Машка Пастухова про безответно влюбленного в меня юного музыканта. А ещё я пишу диплом. Рощин отредактировал моё интервью и вечерним самолетом - в Ялту, как Чехов.

29 апреля, вторник. 86.

Второй день мы с Маринкой доводим бабусек из домкиношной библиотеки. Они смотрят на нас, как на Не-членов Союза кинематографистов, но аккуратненько приносят книжечки и бесчисленные номера “Искусство кино”. А в субботу на Старом-Новом Арбате было как-то по курортному жарко. Мы с Майкой ходили, бродили, щурясь от солнца, а потом зашли ко мне и поехали к Максу на дачу. Леша на глазах у изумленных соседей - обитателей нашего подъезда, высыпавших на улицу погреться на солнышке, вписался на бешеной скорости в арку, небрежно поворачивая руль левой рукой. Майка про себя сказала : “А-ага” и уже не захотела ехать домой, куда упорно собиралась... На даче должен был быть приятель с ключами, но ни того, ни другого не было. Тогда Лёшка изящно выставил стеклышко на веранде и взломал железную дверь на кухню, где находились ключи от всех остальных комнат. Майка дважды про себя отметила Лёшу и стала варить гречневую кашу, так как мой рефрен “Я хочу есть” уже всех достал.

 

21 мая, среда 86.

Наконец-то, защитила диплом. Поставили мне, гады, четвёрку, я на них обиделась. Но дома мы пили шампанское и поздравляли мою бывшую до недавнего времени безработной, сестрицу Ляльку с новой работой в ВААПе. Правда, вставать в 7 утра. А я ничего не делаю - на улице прекрасный дождь, совсем уже лето. Звонила Машка Пастухова: “Всё я знаю, всё мне доложили - диплом защитила отлично, Вартанов в соплях от восторга и жених с цветами...”

 

2 июня, понедельник 86.

Уже полетел тополиный пух, который “раздражает аллергиков и домохозяек”. Но поскольку я ни то, ни другое, он мне кажется прекрасно-новогодним... На днях мы смотрели “Записки мертвого человека” Лопушанского. Но ещё мы не просто смотрели фильм - мы были в Доме Кино. Встретили там всех знакомых, которые очень официально друг с другом здоровались. Противно. На следующий день отвезла “Рощина” в “Московский комсомолец”.

 

28 июня. 86. Коктебель.

 

“Зачем сижу до полуночи” - из репертуара вагона плацкарта “Москва - Феодоссия”. А ехали мы очень смешно - на верхних полках у нас поселились очаровательные восьмиклашки (любимый возраст), которые с нами всячески заигрывали. По этому поводу мы установили твердые возрастные рамки: “Не младше 23-х и не старше 40-ка”. Но здесь таковых по-моему не имеется. Целый день я спала, а после 12 начинается жизнь. Сигарет нет. Майка стала антиникотинщицей. Сегодня мы устроили вылазку на рынок и зашли к тёте Ляле. Дом пустой, никто там ещё не живёт, во всех комнатах “пиздоптички пищат, да охарики бегают”. И кошка Марцепан (Мурка). А “доброкачественный секс” Ляля забелила. “Да тут все приезжают, смотрят, да смеются, вот Сашкин брат приехал, так ходил всё ухмылялся, а потом милиция с обходом пришла, кто, - говорят - написал? Да я что ль прямо? Я вообще не знаю, что это такое, вот и забелила. Ты мне скажи, хоть, сто это такое - секс-то? Мы пили брагу лялиного изготовления. “Ну, значит так, килограммов десять песку, полкило дрожжей и в бидон, как у меня, так литров на 20 ”, - объясняла Ляля свой рецепт. Шёл солнечный дождь, мы сидели на кухне, курили “Приму”, пили кисловатый напиток. “Ну, ещё по стаканчику” - и Ляля исчезала в недрах кухни, вынося пол литровую банку с брагой. А как будто и года не было, такой родной наш дом, весь увитый цветущим плющом и множеством кривых неровных каменных лестниц без перилл. Бесчисленное количество комнат с жильцами, которые оказывались давно или недавно знакомыми и постоянно ходили друг другу в гости, путаясь в бесконечных ступеньках и цветах. А на заднем дворе жил белый индюк, священный белый индюк, хранитель очага. У него было большое зеркало, в которое он кокетливо смотрелся, при этом как-то довольно урча, и все его оберегали и никогда не обижали. Иногда по ночам, когда мы со Щварцом курили на лавочке и смотрели на огромные звёзды, он тихо прогуливался по закоулкам зелёного дворика, как бы проверяя свои владения. А однажды утром я увидела под кустом перо белого индюка и спрятала его где-то на дне сумки, и в Новый год подарила Шварцику... А собака, которая ночью по-человечьи выла, была, оказывается привязана проволокой к какому-то столбу соседской ограды и разодрала себе шею в кровь. Ее все любят и от жалости кормят, а на кровавую шею смотреть бояться. Она как-то ночью заглянула ко мне в комнату, когда я была одна, задыхаясь обнюхала сумку и исчезла. Я тоже ее боялась.

А голубой торшер, который всегда было видно ещё за три дома до Ляли и казалось, что он подключен к ярким электрическим звёздам, теперь стоял потухший наверху, в бывшей комнате Щварцов, а Шварцы в Москве. Как-то непривычно и даже чуть-чуть обидно, что я здесь, когда никого нет. Коктебель непривычно тихий, спокойный и в этом его июньская прелесть. Но еще прелестнее было бы вдруг - сейчас - начался август: Клякса с гитарой, Лешка с французскими балладами, красивая Ульянка в немыслимо летних нарядах, любимый Цапусик с Мишусиком, Полинка с рисунками... но нет, вечерами лишь украинские поэты претендуют на бомонд, а может и не претендуют вовсе - просто немного грустно.

День третий.

Солнце вышло из-за туч, потому что ты могуч. Читаю Фицджеральда. Эмори Блейн пока слагает стихи про викторианцев. То ли перевод плохой, то ли стихи - у меня всё просто, по этому поводу мы сегодня целый день загорали. “Я хочу загорать, я хочу загореть...”* (* песня (Гурзуф). Дальше слов нет.)

Красок нет и нет художников с холстами, только чистые белые листы альбома.

День седьмой, 3 июля. 86.

Происходит что-то странное и совсем не коктебельское. Сижу на балконе в плеере и слушаю “Daire Straits Live-85”, музыку прошлогоднего Голубого торшера и того лета.

А вчера мальчик Юрочка - 14 лет (см. выше “строгие возрастные рамки”) катал меня на мопеде - ощущений масса. Я загорела. Второй вечер мы попиваем новосветское шампанское. А “Daire Straits" всё "Once upon a time in the west". А Коктебель - он июльский, июльский. Темно и страшно. На полк лежит мочалка, а воды горячей нет. Вода лишь в море ночью теплая, купалась только что я. Сегодня был славный, весёлый день, как яркий надувной мяч, которым дети играют в воде. А у Мишечки в прошлом году был плеер и мы как-то возвращались с моря, уходя от утреннего восходящего солнца. И шли ещё по не проснувшемуся ещё коктебельскому рынку, заставленному машинами со свежими персиками и грушами. И я слушала какую-то музыку, только тогда и только ту, полу сонную, полу утреннюю, полу улыбаясь себе, полу яркому солнцу и Мишечке, который умудрился стащить огромный персик и преподнёс его мне, как самый первый подарок этого дня, который ещё не начался...

Всё, я уже улетела от этой музыки и цветов гранатового дерева - одного цветущего, а рядом - двух сухих. Как же это фильм Антониони называется, и роман Набокова, и курю я почему-то “Беломор”?

 

16 августа, суббота. 86.

Настроение грустное, сижу дома, общаюсь со всеми исключительно по телефону. Неделю назад вернулись из Юрмалы, и она осталась там. Белый песок, сосны и холодное море. Вечные походы за едой меня достали и я уехала. Сегодня напечатали мое интервью с Рощиным. А ещё я с одной стороны хочу в Кокткбель, а с другой стороны - меня ломает. Но там, наверное, столько интриг и совершенно необходимо всё выяснить. “Душа влечется в примитив”. А фонари ночью отражаются в окнах, как солнце - яркое, слепящее, искусственное. Прохладный тихий переулок, и я во вьетнамках, так по-летнему, по-домашнему. Мучаюсь от безделья. Так как не знаю, чем же, наконец, мне заняться: писать, рисовать, шить? Звонил Шварцик из Коктебеля - я зарыдала в трубку. Вчера заходил Инчик.

А настроение, как и погода, абсолютно осеннее, вернее, должно быть

осенним. Но ведь это август! А я торчу в этом прокуренном городе, с работой. Как всегда, ничего пока не выяснилось. Марианка уже вернулась из Крыма, Ульянка уже там, а я всё здесь.

 

12 ноября, среда 86.

Сегодня, наконец-то, посмотрели “Сталкера”, во “Встрече”.

“Девушку в белой шапочке и черном пальто. Смотревшую в 16.00 11.11.86 в кинотеатре “Встреча” фильм “Сталкер”, а затем уехавшую на 24 троллейбусе - просьба откликнуться (номер телефона). Саша.

 

P.S. К сожалению, не имею возможности караулить вас каждый вечер у кинотеатра, поэтому, позвоните...” Вот какие нынче записки вешают на водосточной трубе.

28 декабря 86.

Получается, что для того, чтобы испытывать “ностальгию” не обязательно уезжать из Союза. 60-тник ностальгирует по 60-м, я из конца 86 - уже по 85-му. А что же дальше будет?

 


3 января 87.

Уже целых три дня - Новый год. А первый день начался... вернее, последний день 86 года закончился кровавой расплатой. Ревнивый Лёша примчался к Майке разъяренный. Было всё так: мы с Максиком и Марианнкой собрались у Майки, и Максик Лешке позвонил, ну с Новым годом поздравить, а тот, естественно, обиделся, что Майка его не позвала. Сообщил мне, что моя подруга - падла и он не хочет с ней больше общаться. “Падла” обрадовалась и начала раскладывать салат. Тут он позвонил. Я взяла трубку (Майка с ним говорить не хотела).

А он: “Я сейчас приеду!” - А она: “Я его не звала” - А я: “Она тебя не звала!” - А он: “дай мне Маю!” - А я: “Она не хочет!” И он: “Тогда я приеду”. Наконец, Майка в трубку: “Леша. После того. Что мне передала света, я не хочу тебя видеть. До свидания”.

Через 10 минут звонок в дверь. Мы замерли с рюмками коньяка. Майя: “Я никого не жду”. “Это Лёша”, - роковой голос Макса звучал убедительно. И точно! Не ждали!

Уж коль приехал, раздевайся, проходи (хотя никто не приглашал).

Ничего, сам сообразил. И стульчик к Майке поближе. А она: “Я не буду с тобой сидеть. Если не ты, тогда я уйду!” - А он: “Майя, сядь!”. Звучная пощечина. А он: “А это за что? За то, что я тебя люблю!” Ну тут началось...

Мы с Марианнкой удалились в комнату. Макс стоял на стрёме, чтобы до убийства не дошло - ножи были под рукой. После криков и всяких сопутствующих ревности звуков, Майка вошла к нам, сохраняя предновогоднее спокойствие. Макс в течение некоторого времени бегал парламентером из кухни в комнату, уговаривая Майку поговорить с Лешей. Майка стояла насмерть! Наконец, явился сам.

- Девочки, выйдете на минуту.

Ну, вышли.

Опять начались крики. Драки, треснуло стекло. Макс их разнял и Майка убежала к соседке. Время - без 20-ти минут Новый год. Леша не уходит. Макс с ним беседует.

Короче, Майка встретила Новый год у соседей. А мы - с Лешей. Через три минуты он уехал... Вот так. Пили-ели-веселились, подсчитали - прослезились. Часа в 4 собрались к Полинке, но выйдя на улицу. Поняли, что сил хватит только до дому добраться. Эх! Старая я стала. Сил нет даже в Новый год в гости поехать.

“Это только узоры экспромта”, но и они заледенели от жуткого мороза и превратились в снег и рисунки на окнах домов и холодных троллейбусов. По-моему, троллейбус и трамвай, более лиричны, неоромантичны и так и тянет про них упомянуть что-то недосказанное. А автобус - это городская публицистика. Но домой мы ехали на такси и курили “Marlboro".

4 февраля 1987 года, среда.

Уже целый месяц новый год.

Звонила Машка:

- Света, в четверг мы с тобой идем в Дом медиков. Там наши друзья авангардисты дают какой-то музыкальный концерт. Мы тут с Катькой встретили Колю, так она на него запала, и просто взбесилась, когда я сказала, что он твой поклонник.

- Да он такой же мой поклонник, как я - его...

- Это совершенно не важно, он передавал тебе привет. В полшестого у Никитских ворот! Тебе два билета?

9 февраля, понедельник.

А в четверг Машка опоздала, но это уже не суть. Пришла Катька в потрясающей желтой кофте. Ну и, конечно, вся тусовка. Официально вечер назывался “Металлисты и наркомания”. И естественно, сначала дискуссия о вреде, наркотиков. Все это было достаточно забавно, если учесть, что часть находящихся в зале подтарчивали. Фикция. Но как-то все же должно начинаться.

Потом настала очередь поэтов, вышел один, прочитал что-то про неон и мандарин. Голос из зала: “Это что, словесный понос, социальная жвачка?” Обернулась - суровый мужчина лет 30-ти с непробиваемым лицом циника. И зал - поэту: “Продолжайте”. Продолжил. Из зала прозвучала импровизация на тему забытого в снегу мандарина, которым собирались закусить портвейн. Вариант темы поэта, но более простой и смешной, зал захлебнулся аплодисментами. Затем что-то читал Коркия. Потом вышел человек в костюме 50-х годов: большой пиджак, цветной шарф и длинные вьющиеся волосы - “Боря Юхананов” - разъяснила Машка. И полились импровизации, забавные рифмы подыскивались на ходу. “...света... - ч-черт, рифма - советы!” Потом человек из группы “Аукцион” - Гаркуша - руки сплетались, как стебли полусухого цветка, чуть-чуть промелькнуло настроение Брюсова об изысканном жирафе. Да-да, это был именно изысканный жираф и бродил он вовсе не “далеко на озере Чад”, а стоял на сцене Дома медиков.

Потом “Среднерусская возвышенность”.

- Наш музыкальный коллектив обрел большую популярность... - вещал человек в пижамных штанах, голубеньком платьице и красных трусах поверх оного - Сережа Ануфриев. - Народные и фольклорные традиции коллектива хорошо известны советским слушателям...

Триумфально состоялась премьера песни “Галя, гуляй”:

Под последнюю песню “Мама, завари мне чай” на сцену выбежали все, кто хотел, конечно, и очень жалостливо просили маму заварить им чай. Но буфет был закрыт.

 

13 февраля, пятница.

В Доме кино от Кузнецкого остались жалкие ошметки выставки. Но все можно купить, и многое продано. Две картины Филатова, по 600 рублей каждая. И Ройтера картинки - “Городская каллиграфия”. Под стеклом и в рамочках.

Отзвуки 17 -ой Молодежной проникли в стены самого перестроечного союза и в конце концов через месяц на страницы не менее перестроечного “ОГОНЬКА”. “...порой парадоксально выявляется талант молодого ищущего автора. Пример: большая картина Филатова, хотя она и напоминает образцы живописи “новых диких”, все-таки здесь видны талант, творческая интенсивность. Согласитесь, жалко было бы вычеркивать творческие потенции такого рода художника из нашего круга зрения”. (Согласимся?), -с полной ответственностью констатирует искусствовед А. Морозов со страниц вполне серьезного журнала... “...весьма спорные работы Филатова, Шутова (его пресловутый “Барсучонок больше не ленится”), Н. Овчинникова... Вещи крайне наивные по рисунку и вместе с тем провоцирующие по своему темпераменту, по эмоциональному всплеску, который они рождают у зрителя... И, конечно же, укрепленная под потолком выставочного зала конструкция Г. Виноградова (“БИКАПО”) - звуковой и эмоциональный центр экспозиции”.

 

19 февраля, 87.

Снег, зима, четверг. Почему-то все интересные действа происходят в четверг. Вот сегодня - вечер в Доме моделей на Кузнецком. Ведущие - Артём Троицкий и Света Куницына.

- Оч-чень трудно дать определение сегодняшнему вечеру - это нечто среднее между показом мод и музыкальными выступлениями. Но ближе всё-таки к показу мод в музыкальном сопровождении... Впрочем, вы сами станете свидетелями... Итак, группа “Центр”.

И я стала свидетелем:

“И вот от меня сбежа-а ла па-следня-я электри-и чка-а...”, “Мы с табою вместе-е встре-е-ти-им день ра-аждения зари-и. Как прекра-асен этат ми-ир, пасма-атри-и ...” В общем-то, сегодня песенки 70-х и выстебывать специально не надо: пой, как и пели - вот тебе и пародия: “Как прекра-асен этат ми-ир, пасма-атри-и ...”

Светлана умильно представляет Катю Микульскую: “Она сама достает вещи из сундуков, сама придумывает, сама шьёт”, (сама носит?). Вот она альтернативная мода - строгий френч с цветастой юбкой, края у нее неровные, куртка и галифе Антоши - всё это эмоциональный милитари-кантри-стайл. Ещё один костюм комментируется прямо из зала: “Комсомолка, над которой надругался красноармеец”, - на подиуме отвязанная Ариша, а на ней - гимнастека-портупея-белпенная юбчонка и огромные солдатские сапоги!

Вопрос модельеру:

- Какой стиль вы пропагандируете?

Ответ модельера:

- Я пропагандирую стиль Cheap шик* (*дешёвый шик) - заворачивается спиралью вокруг колонны на подиуме, а вместе с ней и ветхий крепдешин платьица 50-х годов с лисьими хвостами (у соседки по дешёвке...)

Дуэт “Прощай, молодость!”

- В стиле “поствертинский”, - формулировка Троицкого.

Черный пиджак с брюлликом, волосы назад, чуть-чуть грим с удивленными бровями, круглые очки - вокал. И аккомпаниатор за роялем - белые перчатки и фрак. (Филатов, как выяснилось потом, всё записал - умница). Поствертинский душевно пел про брызги шампанского и белый атлас.

Потом - традиционный авангард дома моделей, знаменательный разве что Мишей Рошалем, приплясывающим в окружении невозмутимо роскошных манекенщиц, не слишком узкие бёдра виляют...

- А я Миша Рошаль, - позже представился он всем.

А следующая модель и не представлялась - зал так и взвыл: на подиуме, в дубленке и меховой шапке прислонился к колонне Петя Мамонов...

Света, явно застигнутая врасплох множеством импровизаций, но морально к ним готовая, вовремя представила для несведущих:

- Петя Мамонов, ансамбль “Звуки Му”! Спасибо, Петя, за удачный номер!

И пошла “Галя, гуляй” “Среднерусской возвышенности:.

Свен с двумя хвостиками, очки, сапоги, блестящая рубаха; красивая девочка с аккордеоном; Никола Овчинников в белом костюме, расписанном тушью под березку. “Галя, гуляй, Галя, гуляй, Галя, гуляй, меня забывай, соки-пиво-воды-табак-пельмени - дай мне уткнуться лицом в твои колени”, - и мы с Жорочкой Литичевским подпеваем, подтанцовываем, кричим.

Жора-душкан, сзади висела его простынно-ковровая роспись “Долгая дорога на Юг”: “Ду-ду-ду, к тебе иду”, “Жу-жу-жу, на траве лежу”, “Юг - пуза друг”. Его комиксы ни на что не похожи - сюжеты простые, немного глупые, но родные и уже потому смешные

Песня “Девушка-кондитер”!

Свен + девушка в белом форменном халате и мохеровом клетчатом шарфе, в руке - коробка с тортом. При первых аккордах торт влепляется в лицо Свена. Гэг времен Чарли Чаплина в советском Доме моделей, Москва, 86 год, зал в экстазе. Явная неожиданность для всех (и в первую очередь для главного искусствоведа Дома - Андреевой И.А.) А Свен, весь в креме продолжает петь, торт пускается в зал на съедение зрителям ( вкусный оказался).

“Мама, завари мне чай”, - на подиуме модели Кати Филипповой.

Но дышать уже было нечем и мы пошли вниз - в гардероб. Мелькали красивые большие пальто - ратин, драп, букле. Мужчина в большом пальто - это мечта! Моя, конечно! Хочу мужчину в пальто...правда, можно и просто пальто, без мужчины. Важен не сам мужчина, а образ... который не замедлил явиться в лице, естественною Коли Филатова в большом пальто!!! С которым мы нежно поздоровались!!! И в компании “молодых” художников и немцев пошли по направлению к стриту. Тепло. Мокро, вечер. Яркие витрины Столешникова: КОВРЫ, ПУШКИНСКАЯ ЛАВКА, ВИНО, ПУГОВИЦЫ, ПАРИКМАХЕРСКАЯ, ФОТО - оказалось, что идем к Гоше. Ну к Гоше, так к Гоше (тем более. Что мне давно хотелось посмотреть, как они там с Колей поживают...)

А неплохо они поживают! - непонятно, сколько комнат, везде картины. Колины. Большие. Огромные. Мне одна понравилась - с ч.е.р.н.ы.м.и. б.р.ы.з.г.а.м.и.

Дух мастерской - непременный чай. Сидим, как водится, на кухне. Очень милая девочка из ФРГ ( но об этом я узнала только, когда она заговорила по-немецки, а так - легкий, южный акцент) очень мило плавится от любви к вообще очень милому Коле. Джемма - вкусное имя. Был человек с фамилией Ройтер. Не человек, а агентство целое.

Чай был выпит взахлёб, потому что Гоша и Коля спешили куда-то на Октябрьскую. Мы дошли до метро и там распрощались. Увы мне, увы...

Я ехала домой, душа была полна - за пазухой грел кусок поролона, нежно подаренный мне Колей (на “плечи”). Но - я испытывала законную гордость - имидж. Самое главное в жизни - имидж. Роковая женщина отбыла в ночь, невзирая на страстные уговоры команды, и Коли, между прочим, - продолжить тусовку. Отказать.

 

Но, как всегда, Судьба приняла совсем не предполагаемый облик: на этот раз это был Гоша - невинный, добрый, юный Гоша Острецов:

- Коля, ну неужели ты не знаешь, что у Злобиной-Кутявиной - родители, и ей нужно рано возвращаться домой?

(Очень странное утверждение, - подумала я.)

Коля-то мог этого и не знать, но откуда об этом узнал Гоша?!

 

26 февраля, четверг.

А вчера на Каширке - пресс-экскурсия по очередной выставке. Мы с Инкой туда пошли. Был Леньчик со своей новой подружкой Дуней Смирновой, очень смешная девочка, чума. Леньчик вернулся из очередной командировки, похорошевший.

На этот раз выставочный зал москворецкого района принял “удар авангарда” на себя под весьма неодобрительные взгляды некоторых представителей министерства культуры ( выставку потом и прикрыли, вместе с “культурной программой”). А пока в первых этажах блочной 14-ти-этажки за 40 копеек можно увидеть немало интересного: Сундуков, Штейнберг, Табенкин, Дыбский, чистый холст Кабакова - “На большом художественном совете”, “Бестиарий” Пригова, “Фундаментальный лексикон” Брускина, “Бюст в духе Растрелли” Орлова, “Знак качества” Булатова, “Адидас” Петрова. Впечатляет, конечно, “Утренний обход” Макса Кантора - неподалеку, в ста метрах от Союзного онкологического центра. Ну, а в зале “у рояля” - “Детский сад” - “Улыбки” Ройтера, что-то (“Борец”?) Филатова и “Кто виноват” Николы Овчинникова.

Как потом говорили представители оргкомитета, - “это - творческий процесс, часть нашего (многонационального) искусства”. Но, по-моему, они относятся к этой части нашего искусства слишком серьёзно. Замерев напротив очередного “эпохального” шедевра кисти Филатова, мы с Иньчиком грустно признали правоту нашей проницательной Катьки, которая некогда изрекла: “Коля - сам произведение искусства, и если бы он еще и рисовал хорошо, это был бы нонсенс...”

Картина Николая Филатова


Примечания:

*Фиц - Фрэнсис Скотт Ки Фицджеральд. “Великий Гэтсби”, “Ночь нежна”, “Последний магнат” и “Мой милый цыпленок”.

** “Детский сад” - Детский сад на капремонте. (Адрес: как пойдешь от Ногина, так все вверх, в сторону Яузского бульвара); члены объединения - Гарик Виноградов (БИКАПО), Андрей Ройтер, Леша Иванов (не авангардист, но скульптор: “Я буду вас лепить” - и так каждому входящему) и, of course Kolia Filatov (!!!)

Продолжение следует

 

© "Русская жизнь"  литературный журнал

 
Rambler's Top100

WEB-редактор Вячеслав Румянцев

Русское поле