Шкловер Марк: другие произведения.

Упражнения с астролябией

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 4, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Шкловер Марк
  • Обновлено: 18/11/2002. 65k. Статистика.
  • Повесть: Проза
  •  Ваша оценка:

      Под присмотром певчих пирамид,
      В прахе тополей пирамидальных,
      Сфинкса глаз загадочно-миндальный,
      Над пустынным маревом парит.
      Но внезапно он заговорит,
      Выгнувшись до радужного круга:
      Краткой вспышкой красный луч испуга,
      Выпорхнет из каменных орбит.
      
      Это был один из тех жарких безветренных дней, когда принять хоть сколько-нибудь разумное решение не представлялось возможным. Безволие и апатия накатывались на меня ленивыми волнами, и бороться с ними было все равно что ртом надувать паруса фрегата — абсолютно неэффективно и бессмысленно; в таких случаях самое оптимальное решение — расслабиться и плыть по течению.
      Наверное, именно таким расслаблением можно объяснить абсурд моего появления возле клетки с гигантскими рыжими гориллами (на самом-то деле это были орангутанги), да еще посреди рабочего дня. Помнится, сначала я не спеша прогуливался между другими вольерами, но животные там показались мне какими-то неживыми и скучными, как будто я попал в палеонтологический музей, а не в зоопарк. Только около горилл собралась небольшая толпа зрителей. Здесь горилла-папа, смахивающий на самодовольного языческого божка, давал представление: развалившись на выжженной солнцем траве и задумчиво уставившись в прозрачную синеву неба, он бесстыдно играл своим весьма внушительных размеров мужским арсеналом, целиком погрузившись в мир неземного блаженства.
      — Вас это не обескураживает, сударь?— раздался голос за моей спиной. Я вздрогнул, повернулся и впервые увидел Элвиса.
      — Элвис, — сказал он и протянул мне свою хрупкую, узкую руку. Я машинально ответил на его сухое рукопожатие и кратко представился. Также машинально, по укоренившейся уже привычке внимательно разглядывать людей, я окинул быстрым и незаметным взглядом своего нового знакомого. Похоже, что Элвис все-таки ощутил на себе волну моего интереса и даже придал ему какое-то особое значение: он отступил метра на два назад и то ли в шутку, то ли всерьез принял позу не то фехтовальщика, не то игрока в теннис. Фигура у него была действительно ничего себе: смесь балеруна и гуттаперчевого мальчика — таких любят пощупать румянолицые зрелые женщины и представители сексуальных меньшинств. Разве что кожа на его лице показалась мне чрезмерно сухой и блеклой, как песок в песочных часах. В такую-то жару!
      — Вас это не обескураживает, сударь?— повторил он свой вопрос.
      — Что вы имеете в виду? — поинтересовался я. Мои мозги уже можно было разливать по плавильным формам.
      — Я подразумеваю процесс мастурбации, на котором мы с вами оба присутствуем, но смотрим на это под разными углами пристрастий. Вы, сударь, возможно и не догадываетесь, что невольно оцениваете этот акт как представитель среднего обывательского класса, а я стараюсь отразить это внутри себя глазами бродячего астронома.
      За время этого короткого разговора, мы, как парочка в танце, удалились от клетки с гориллами и присели на бетонную скамейку, наделенную короткими бульдожьими ножками и расположенную в относительной тени, отбрасываемой двумя пыльными кипарисами. Редкая и сухая трава под ногами неприятно шуршала и крошилась. Не было и намека на ветерок.
      Не дождавшись моего ответа, Элвис продолжал:
      — Что делает нас такими разными в этом мире? Отсутствие умения открыться. Делать все в не таясь и не прячась за спиной у толпы. Вот вы бы, например, могли бы мастурбировать, как это животное? На глазах у всех? У детей и женщин, и даже мужчин?
      Я посмотрел на него долго и пристально. Я пытался уловить то невидимое начало, которое заставляет его бросаться подобным образом на амбразуру человеческой ненависти. Ведь за это же его непременно должны были много и сильно бить. Особенно в пределах России и сопредельных княжеств. Или, может быть, это поведение из области вновь приобретенных — сдвиг на почве эмиграции?
      Элвис по-своему истолковал мой взгляд и заспешил, и немыслимо затараторил:
      — Давайте только договоримся, только договоримся. Никакой агрессии со своей стороны. Вашей стороне. Впрочем, мы можем уже и на ты. Одиночество должно сплачивать наши ряды. Любой пафос жизни, направленный против естественных потребностей, скучен. Мне скучно заглядывать в ваши глаза, а вам в мои. Мы все стоим на пороге вымирания.
      Увлекшись, он уже не замечал, что его детские сандалии, поднимают целые облака пыли, неистово роя траншею на утрамбованной площадке земли. Я не нашел достойного ответа, а только кивнул, сожалея, что мне не достает характера просто спихнуть его обеими руками со скамейки в разрыхленную им же самим грязь или хотя бы молча встать и пойти прочь, навсегда выбросив из головы этот нелепый образ. Однако, как вы уже знаете, я не сделал ни того, ни другого, а лишь кивнул головой и отвернулся. Похоже, что Элвису мой кивок показался приглашением к содружеству.
      — На небе существует от силы более двух десятков миллионов звезд с уникальными параметрами, — резко сменил он направление своего наскока. –И у них всех одна только цель — сделать нас несчастнее, чем мы есть в действительности. Вот я смотрю на тебя и вижу, что ты слишком уж выходец из нашей звездной системы; ты привык к ужимкам этого мира и не можешь переосмыслить его. Переосмыслить его, как я…
      Я просто взял да и отключился от него. Как только я осознал, что физически Элвис вряд ли опасен, слушать его потеряло всяческий смысл. К тому же я и сам все еще находился в раздвоенном и не вполне вменяемом состоянии из-за нелепого семейного раздора, превратившего мою дальнейшую жизнь в адский сюрреалистический спектакль без ночных антрактов. Наверное, сценарист моей жизни свихнулся задолго до того, как его прокуренные пальцы наплели изощренный и действительно бездарный сюжет, целиком построенный на одной единственной и вместе с тем удивительно пошлой интрижке.
      Ничто в тот вечер не предвещало беды: не было ни давящего предгрозового затишья, ни томительной пустоты в груди, ни голоса извне – ничего, никакого сигнала или знака. Можно сказать, что мои помыслы были кристалльно чисты до тех пор, пока я не вошел на кухню и не увидел голую Лену в ярком желтом свете низко свисающей с потолка люстры. Лена склонилась над столом и, облокотясь на левую руку, изящно, но как-то по-звериному прогнула свою гибкую спину у самой ее тонкой талии. Она стояла вполоборота ко мне, так, что я мог одновременно видеть нежную линию ее позвонков, и правую грудь с торчащим розовым и очень узким соском, и подмышку, и темное пятно в том месте, где происходило смыкание ее бархатно-кремовых бедер. Она не была красавицей в общем смысле этого слова, но, бесспорно, она была замечательно хороша собой и свежа так, как того можно только пожелать самому себе в самых смелых грезах. Подруга моей жены, она предпочла остановиться у нас на время кинофестиваля, на который приехала в качестве одной из ведущих русских журналистов или чего-то еще в том же духе.
      Кухню пропитывал исключительно тонкий и, как это ни парадоксально, едкий запах французских духов, сандалового дерева и парного молока. С улицы доносились приглушенные ритмы блюза. Как я уже отметил ранее, Лена стояла, склонившись над столом с задумчивым видом и с хрустом поглощала огромный салатный лист, отрываясь только, чтобы поднять наполненный апельсиновым соком стакан и сделать быстрый и громкий глоток. Я наблюдал эту сцену довольно долго, так долго, что мое инкогнито становилось все более и более сомнительным. Бесспорно, она уже давно угадала мое присутствие здесь, но продолжала играть свою игру, руководствуясь собственными представлениями об искусстве женского жеманства. И вот это наигранное бесстыдство, примитивное даже в рамках собственного жанра, привело меня в состояние невменяемости и временного помешательства. Уже распластанная на столе, утонув грудью в луже оранжевого сока, она продолжала дожевывать лист салата, разве только в значительно ускоренном темпе. Именно в этот момент на кухню вошла моя жена, разбуженная поднятым нами шумом.
      Вот и все. Всему конец! Теперь, по смутно долетающим до меня слухам, моя жена совершает Средиземноморский круиз на яхте с выжившим из ума стариком-миллионером, сын мой насильно вывезен к бывшей теще на подмосковную дачу, а я здесь — в чужих и непонятных далях. Я не умею полно выразить чувства, потому что не выучился этому, с детства избегая любых проявлений излишней чувствительности. Что ж, по-видимому, я готовил себя к другой жизни! Господи, кто бы знал, как мне не хочется ее терять! Кроме того, что я люблю ее безумно, потому что она прекрасна, она еще — огромная частица меня, которую я так старательно прививал ей на протяжении всей нашей совместной жизни. И что же, когда наши тела и мысли срослись, превратившись в классический пример сообщающихся сосудов — я потерял ее? Несправедливо это, потому что разрушилось не только то, что я с таким трудом построил в своей жене, но раскачивается вошедший в резонанс каркас моего собственного помутившегося сознания. Выходит, что если перерезать соединяющую трубочку, то сообщающиеся сосуды высыхают, потому что они не могут существовать без сообщения. Вы вольны, разумеется, назвать мою тоску эгоизмом, а не любовью, но не забудьте тогда спросить у зеркала в ванной комнате, где я брею застывшую в саркастической ухмылке маску своего лица, как выглядит обратная сторона этой улыбки там, за амальгамой — среди выжатых тюбиков гордости — последнего моего достояния.
      — Ты не согласен со мной? Выскажи свое мнение, — Элвис встал со скамейки и не прощаясь направился в сторону выхода. По дороге он несколько раз мотнул головой, закидывая назад длинную челку и отработанным круговым движением обеих рук заправил мягкие каштановые пряди волос себе за уши. Потом, остановившись на полдороге, он повернулся и выкрикнул: “В вызове и нескучности суждений лежит настоящая правда. И только в них”.
      Я долго смотрел ему вслед. Непонятное и непривычное чувство грусти рождалось в моей душе. Элвис уходил пританцовывая. Бирка фирмы торчала наружу из-под ворота его диснеевской футболки. Я смотрел ему вслед, стараясь припомнить о чем собственно говоря шла речь, и о чем в это время думал я, и в какой из моментов наши думы разбежались в разные стороны, а в какой – сошлись в одну точку. Так ничего и не вспомнив, я тоже поднялся и тоже направился к выходу из зоопарка. Рубашка у меня на спине намокла и сделалась тяжелой и липкой. На зубах поскрипывали тончайшие песчинки пыли. Левый ботинок жал ногу, а в правом нога болталась, как последняя килька в банке. В довершение ко всему, я чувствовал острые покалывания в области живота, что могло быть предупредительным сигналом, исходящим от пурпурно-нежно-розового тюльпанчика ласковой желудочной язвочки.
      Итак, я направился к выходу, но не успел сделать и десятка шагов, как обернулся назад. Произошло это помимо моей воли — как будто кто-то большой и сильный ловко натянул невидимые поводья. На скамейке, где недавно сидели мы с Элвисом, одиноко белела большая тетрадь, которую я не замечал ранее. Любопытство заставило меня вернуться назад и, переборов неловкость, я взял чужую вещь в руки. На самом деле тетрадь эта оказалась не тетрадью вовсе, а детским альбом для раскраски, из тех, что продаются перед входом в любой зоопарк мира. Дети всегда упрашивают родителей купить их, но, как правило, у них редко хватает запала, чтобы раскрасить его хотя бы до середины.
      Некоторое время я продолжал держать альбом в руках, неясно представляя себе, что же мне с ним все-таки делать. Потом я взвесил его на раскрытой ладони, как бы оценивая его содержимое и таким странным образом прикидывая правомерность своих намерений. Тут-то из него и вывалился целый ворох открыток и фотографий.
      Я попытался быстро сложить все на место, но, зацепившись взглядом за одну или две интересные детальки, прекратил внутреннюю борьбу. Оправдывая себя тем, что хочу восстановить порядок, я потратил еще около часа на переборку и сортировку открыток по датам. За это время, я не только разложил все открытки самым наиаккуратнейшим образом, но и успел вскользь пробежаться сквозь их содержание и перелистать альбом, и прочитать сделанную в нем запись. Только после этого я завернул альбом в газету и понес его домой.
      Здесь мне, видимо, придется сделать небольшое отступление, чтобы объяснить этическую сторону своего поступка. Нет, я не спешу заранее заручиться вашей поддержкой, но просто, такой способ мне кажется наиболее подходящим для изложения собственных мыслей. Так вот, на обратной стороне титульного листа альбома находилось несколько строк текста, датированного летом прошлого года. "Милый папа, спасибо, что ты выбрал время и сводил меня в зоопарк. Никогда не знал, что здесь так красиво. Много зверей и птиц, и даже мух. Мне очень понравилось, но я бы хотел сходить еще раз, чтобы не пропустить представление с Голубым Китом. И спасибо тебе за подарки. За все-все. Твой сын Майкл".
      Надпись была сделана под картинкой играющей на барабане лошадки (похоже, что в воображении художника барабанные палочки у лошадок растут прямо из передних копыт). Почерк, которым была сделана единственная запись в альбоме, ничем не отличался от почерка на открытках.
      Спрашивается, почему я вместо того, чтобы совать свой любопытный нос в рукописные кружева чужих тайн, не догнал сразу господина Элвиса и не передал ему его альбом? Из рук, как говорится, в руки. Или почему бы мне не оставить его лежать там, где я его нашел – на скамейке? Поверьте, что я непременно бы так и поступил, если бы, как я уже говорил, не успел зацепить глазом одну-другую зыбучую странность. Возможно – мистификацию! Например, автором всех этих писем (я буду иногда называть их письмами, а иногда — открытками, потому что такова их истинная природа: с типографской точки зрения это были открытки, но по количеству написанных убористо-каллиграфических букв – письма) — да, так автором их был сам Элвис. Из этого, надо полагать, следовало, что письма эти или никогда не были отправлены, или каким-то чудесным образом вернулись назад к отправителю. Возьму на себя смелость утверждать, что если вы наберетесь терпения не вдаваться подробнее в подноготную моих поступков прямо сейчас, то в относительно скором времени сможете найти им достойное объяснение. По крайней мере, хотелось бы на это надеяться.
      Прежде, чем мы углубимся в тексты, хочу заметить, что единственная, преследуемая мною цель – понимание. Мне это просто необходимо, а вас может позабавить. Иногда, чтобы срезать повествовательные углы в местах чрезмерного заумствования, я буду бегло пересказывать текст своими словами, стараясь, насколько это возможно, сохранять стиль и настроение автора. Кроме того, я иногда позволю себе комментирование внешней атрибутики писем: дат, мест действий и изображений на открытках, но никогда — их внутреннюю семантику. Все открытия вам предстоит совершить самостоятельно, и я улыбаюсь, представляя теперешнее ваше замешательство, вызванное этим, казалось бы, бессмысленным признанием.
      Итак, у меня перед глазами семнадцать стандартного размера почтовых открыток и семь любительских фотографий того же размера. Пять фотографий чернобелые, остальные — цветные. Эти-то чернобелые фотографии и открывают, если можно так выразиться, цикл писем Элвиса к Эльвире. Первая фотография датирована маем 1978 года. Насколько можно судить из текста (а прямых указаний на это нет), автору писем в ту пору было около двадцати лет, а девочке Эльвире, живущей в корпусе дома напротив – тринадцать-четырнадцать. Это самые запутанные в описательном смысле тексты. С точки зрения почерка, претензий к ним нет никаких: хоть бисерный, но настолько каллиграфически четкий, что даже смешная особенность слов разваливаться точно посередине (левая часть слова тяготеет влево, а правая — вправо) не препятствовала их безошибочному распознаванию. Но вот в другом… похоже, автор еще не угадал будущую структуру своего письма, не поймал еще за хвост гармонию между словом и смыслом.
      Основным и чуть ли не единственным объектом фотографии номер один был сам Элвис. Даже если принять во внимание присущую ему моложавость, я бы не дал ему тут более шестнадцати лет отроду. Он сидит на песчаном берегу реки или озера, обхватив руками поджатые к животу колени. Левая половина его лица почти полностью скрывается под упрямой челкой. Он как бы мечтательно и грустно смотрит одновременно вбок и вдаль, как будто его снимают не для семейного альбома, а на суперобложку журнала мод. Все остальные чернобелые фотографии это незатейливые вариации на ту же тему: Элвис стоит на скале, Элвис с теннисной ракеткой, Элвис в соломенной шляпе ест арбуз.
      Я не хочу и не буду приводить здесь полный текст писем, убористо начертанных на изнаночной стороне этих фотографий, но только передам вам основную их идею. У нас ведь не так много времени, а основной авторский замысел пока даже не всплыл на поверхность.
      С последующими письмами эти первые пять роднятся только по обращению: нежная Эльвочка, Эльвочка-девочка (реже), Эльвочка (еще реже и только, когда чем-то сильно раздосадован). Если попробовать представить себе Эльвиру или образ ее жизни, базируясь только на этих письмах, то в результате получится не более чем схематичный набросок. То тут, то там в тексте встречаются удачные авторские мазки, но и они обычно размыты чрезмерным увлечением “красивыми” и “умными” словами. Так вот, из первого цикла писем Эльвира представляется мне этакой изящной девочкой, только что перешедшей в пору "румян и лифчиков", старательной ученицей, чистюлей и послушницей. Родители ее очевидно находятся в разводе: Эльвира живет со своей “милой мамой”, а “симпатичный папа” часто провожает ее из школы домой. По-видимому, ее “симпатичный папа” тоже живет где-то поблизости. Понятно, что расположение квартир Элвиса и Эльвиры позволяет первому наблюдать за второй, незаметно внедряясь в ее частную жизнь. Нетрудно также догадаться, что Элвис использует специальные приспособления для максимального эффекта присутствия.
      
      "Нежная Эльвочка, — писал он буковками-невидимками, — мои студенческие упражнения в области Астрономии показывают, что различие во взаимоотношениях между небесными телами и телами людей есть не более, чем оптический обман — аберрация и деконструктивизм. То же взаимное притяжение и отталкивание, те же утомительные гонки по орбите и вращение вокруг собственной оси. Вы, например,— моя Добрая Звезда — и если бы мы, моя славная, когда Вы станете взрослой девушкой, создали семью, то это было бы подобно созданию планетной системы в жизненном Космосе".
      Другое письмо Элвис начинал так: "Нежная Эльвочка! Утром, в воскресенье 27 февраля 1979 года Ульбрихт Ван Де-Бертьи, называющий себя Флибустьером Млечного Пути, заметил, как небольшая стайка зимних птиц устремилась в строго вертикальном полете к одинокой звезде Jungo, лету до которой много больше, чем взмаху моих ресниц до пальчиков Ваших ног, изготовленных видимо из редких сортов бледно-розового иерусалимского мрамора и нежнейшего греческого воска. Вот он — Ваш средний пальчик, непривычно обогнавший своих изумительных братишек ростом и статью, с пробивающимися уже упругими и короткими светлыми волосками у самого суставного сгиба — нежный, змеиный, прохладный".
      В другом месте (на фотографии с соломенной шляпой) он пишет: “Нежная Эльвочка! Убеленный сединами Курт Фон Баттен, барон и солдат первого оружейного полка императрицы панельно-блочного бастиона сменил алебарду на астролябию для того только, чтобы путем сложных астрометрических привязок и измерений доказать, что все координатные точки Вселенной расположены в пределах какой-то сотни метров от его трепещущего сердца (оно-то и служило господину барону угломерной призмой). Прав был бедняга Бегино Бурчендо, умозрительно доказавший несостоятельность не только геоцентрической, но и гелиоцентрической моделей мира. Посрамленные останки Птолемея, Коперника и Галилея были вынесены из храма науки, где теперь уже вовсю заблуждались гг. Хабблу и Фридман, а затем и великий мечтатель Альберт (человек, наполовину одной с Вами нации, Эльвочка-девочка) — заблуждались, потому что не владели они главной тайной: местом Вашего уютного существования, маленькая моя”.
      Наверное, все-таки, Элвис пользовался специальным и очень мощным устройством для наблюдения за квартирой Эльвиры. Допускаю даже, что увлеченный своими изысканиями в области человекопланетоведения он настраивал для этих целей небольшой телескоп. Действительно, по некоторым незаметно брошенным отрывкам фраз вырисовывалась картинка такой дотошно-детальной эльвирологии, которую можно достигнуть если не микроскопическим, то уж по меньшей мере телескопическим наблюдением за объектом.
      Завершается наше мелководное погружение в чернобелый фотомир Элвиса 11-м сентября 1985 года; спортсмен и горный путешественник, он машет нам рукой с обломка скалы. После этого, нам ничто уже не помешает просуммировать результаты нашего весьма поверхностного анализа первых пяти лет “переписки”. Коротко: тексты хоть и интересны с познавательной точки зрения (мы знаем теперь про Эльвиру почти все!), но с точки зрения контрибуции материала полезного для проверки версии предполагаемой мистификации – никчемны: незрелы, эксцентричны и чересчур эмоциональны. Только к середине 1985 года он вдруг спохватывается, что “его нежная девочка” уже подвергается “вспышкам румянца” и “груди тесненьям”, — еще бы, дорогой мой Элвис, ведь ей уже около двадцати!
      
      "Нежная Эльвочка! Если описывать данный феномен в жанре гипотетической энциклопедической статьи “Астрономия Перевоплощений”, то жизнь является одним из направлений в химерическом представлении мира, как отражения всевозможных направлений фантазии людей-статистов от плоскости или пространства реальных субъектов. В отличие от того, как одна гусеница порождает единственную бабочку, перевоплощающийся Реал может породить десятки независимых Статиков, а может даже подарить одному из них реальную жизнь. Пусть Вас не пугает это, маленькая моя. Мне известны некоторые способы актуализации принципиальных неразрешимостей бытия посредством концентрации смысла на точке фиксированного значения и его окончательной фазы…
      Непредвиденные обстоятельства, нежная Эльвочка, надолго оторвали меня от “дела всей моей жизни”, но я возвращаюсь к Вам прежний, хоть и постаревший на целых двадцать пять дней. Я не на шутку испугался, перечитав последние наши откровения: боюсь, как бы вы буквально не истолковали мои слова о Вашей якобы метафизической сущности. Даже язык Эльфов не в состоянии передать полную палитру моей многозначимой нежности к Вам, Эльвочка — девочка моя.
      Переход системы идей, чувств и поступков в деконструкцию еще не свидетельствует об исчезновении самой системы. Чтобы сохранить целостность под смысловыми обломками слов – шаманы прибегают к символам. Когда людей разделяют предметы и пространство они могут тоже разделить предметы в пространстве, нарушая целостность за счет символичности. Если вы согласитесь принять от меня половинку игральной карты и мы будем оба хранить каждый свою до определенного момента времени: скажем, до встречи, то проблема пространства исчезнет из нашей жизни. Предъявление части символа и его соединение с другой частью, свидетельствует о сопричастности к единому целому. До тех пор, пока Вы будете хранить эту половину игральной карты, Вы будете оставаться в условном одиночестве независимо от количества и характера Вашего окружения. Если же вы пришлете мне Ваш символ или предъявите его при встрече, то тем самым выразите Ваше стремление к диалогу — качественно новой стадии наших взаимоотношений.
      Накануне отъезда в Талин я навестил Вашу необыкновенную бабушку и Вашего замечательного братика Яшу и мы простились. Я попрощался с Вашей милой мамой и Татошей по телефону. Разговаривал с Вашим симпатичным папой, и мы условились закончить разговор после моего и его возвращения. Я вполне удовлетворен Вашим молчанием, поскольку первое правило пасьянса — терпение. Мое предложение остается в силе, простите, что приходится Вас беспокоить. Я благодарен Вашей милой маме и всем друзьям ангела за семилетнюю возможность общения с Вами, и я надеюсь, что оно продолжится. До свидания, маленькая Эльвочка.
      
      Элвис. 18 марта 1987 года.
      
      P.S. После разговора с Вашим симпатичным папой все как-то смешалось. Я должен еще раз позвонить Вашей милой маме. Пожалуйста, Эльвочка, всегда помните, что бы ни стряслось, я люблю Вас, маленькая".
      
      Не сомневаюсь, что у пытливого наблюдателя определенные места в тексте могут вызвать серию прямых или косвенных вопросов. Постараюсь забежать вперед и объяснить то, что успел сам понять, чтобы тем самым проверить собственную идею на прочность.
      Из серьезных событий за проштудированный нами период времени, произошли (в хронологическом порядке) следующие: Эльвира стала взрослой, Элвис (возможно) наладил какой-то контакт с ее родственниками, Эльвира, похоже, уехала за границу (в Израиль?) и, вероятно, нашла себе там (или еще в Москве) жениха, которого Элвис стоически называет UFO — Неопознанный Летающий Объект. Следовательно, непреодолимая стена препятствует их сосуществованию в одном временно-пространственном континууме на протяжении почти четырех лет, — вплоть до января 1991 года, когда Элвису подворачивается случай вырваться если не из смехотворности его доходов, то из границ России уж во всяком-то случае. Стоит дополнить, что воронкообразное тело четырехлетнего этого периода нашло воплощение в двух праздничных открытках: Новогодней и Юбилейной. И если на Юбилейной, посвященной развитию их микрорайона, кроме ностальгически серого здания универмага, одиноко стоящего на лысом холме ничего нет, то Новогодняя может похвастаться отменным набором излюбленной элвисовской символики. Большую часть открытки занимает гиперболическая новогодняя елка, на которой кроме ловко подвешенных за розовые бантики розовых свинок еще есть и плетеное из гибких прутьев гнездо, в котором почивает большая свинка, замышляемая, видимо, как свинка-мама, для подвешенных этих шести свинят. Прямо под елкой, но на подразумеваемом заднем плане едва видны сильно покрытые снегом бревенчатые деревенские избы. Из заиндевевших труб вьется дымок; где прямо вверх, а где, по не совсем понятным причинам, под очень острым углом к земной поверхности. Над деревней сияет солнце и светит луна, а над луной и солнцем летит высоко в небе здоровенный медведь, погоняемый с помощью толстенькой хворостины седьмым свиненком, сидящим прямо на мишкином загривке.
      
      "Нежная Эльвочка! Привычный зимний пейзаж , кажется для меня никогда не изменится: все то же дерево жизни и его обитатели, и прохожие, и palazzo вдали и редкие птицы в небе. А так же: луна, солнце, звезды и тихие всплески ветра. Но утомительный лошадкин год закончился. Поздравляю Вас с Новым Годом, маленькая Эльвочка. Поздравляю Вашу милую маму и Вашего симпатичного папу и Вашего прекрасного братца Яшу, и Вашу необыкновенную бабушку, маленького Татошку и всех ваших друзей, которых я по-прежнему называю UFO. До свидания, маленькая".
      
      На неровно вырезанном из плотного белого листа бумаги прямоугольнике надпись: “PHILADELPHIA IN LIGHTS” и чуть ниже мелко-мелко: “From atop its unique highrise towers, down to its busy streets, the city is alive with lights”. Это лицевая сторона переломного момента нашей истории. Почему Элвис выбрал самодельную и столь оригинальную форму для передачи жизненно-важного для него содержания? У меня есть некоторые соображения на этот счет, но я не спешу делиться ими, чтобы не спугнуть удачу, губительным звуком слова.
      
      "Нежная Эльвочка! Возможно я утратил ощущение реальной действительности, но сегодня — это единственная действительная реальность для нас попытаться прийти к согласию. Я не знаю кого благодарить за эту возможность: фонд доктора ДеБюи, успешно открытую звезду Патэльвию, профессора Густава Шлемма или доброкрылых птиц — наших старых знакомых — тех самых, которые приносят в укромных уголках своего оперения маленькую надежду и крошечную удачу, и возможность того, что принято называть счастьем. И хотя все прочее — необходимая суета сует, я вынужден пусть кратко, но обсудить с Вами некоторые материалистические детали. Идеально, хотя реально это может быть все, что угодно, было бы отправиться в Бостон и провести семестр, совершая, разумеется, короткие, но веселые и озорные вылазки в другие города, в Гарвардском университете (о чем сейчас хлопочет д-р D’Bue Program), работая с Густовом Шлеммом, человеком, как мне кажется, из редкой породы окрыленных златокрылых. В любом случае следует его навестить. Чтобы отправиться в путешествие, Вы должны быть моей женой (это не только требование программы ДеБуи), хотя не стоит полностью отрицать вариант туристической поездки для Вас. В любом случае, билет для Вас из Москвы или Тель-Авива должен купить я; я надеюсь, что к началу-середине сентября мои занятия практической астрономией так или иначе позволят мне это сделать. Если Вы поедете чуть позже, вслед за мной, тем более финансовой проблемы не будет вообще. Мне хотелось бы, чтобы Вы заехали в Москву. Об американской визе для Вас позаботится D’Bue Program и девушки-ассистентки, которых упоминание Вашего имени чрезвычайно удивило и развеселило, и их радушие и добрые пожелания были трогательными и символичными для меня (храните ли вы еще наш общий символ?). Конечно, полугода вряд ли будет достаточно для завершения моего труда о мечтателе и удивительном генераторе идей Бао Гуано, но, кроме варианта доктората, можно сделать что-нибудь еще и, работая в достаточно плотном и жестком темпе, немного развлечься. Без Вас то и другое практически более не кажется возможным (должен признаться — я устал от разлуки). Эльвочка, я не знаю Вашего положения и обстоятельств. Я только предлагаю Вам возможность. И, согласитесь, все зависит только от нас. Я Вас люблю, маленькая, и никакие обстоятельства, и никакое положение вещей не силах что либо изменить. Доверьтесь мне и, я надеюсь Вы понимаете, что я для Вас готов на все. До свидания, Эльвочка-девочка".
      
      "Нежная Эльвочка! Утром с Субботы на Воскресенье, 29 февраля 1991 года на противоположном берегу большого пресно-соленого Океана застыло три фигуры. Одна из них принадлежала сеньору Бао Гуано, называющему себя пиратом Млечного Пути и магистром Безобидного Жульничества – человеку легендарной концентрации жизненных сил. Про Бао Гуано по университету ходили фантастические легенды. Поговаривали, что во время Второй Мировой войны фашисты пытались разорвать его на части танками, привязав его к их горячей броне за руки и за ноги. Попытка эта потерпела крах, так как напряженные мышцы Гуано оказались сильнее гудящих смертью монстров.
      Второй фигурой в этой игре без рокировки являлся милый, добрый, старый профессор Густав Шлемм, забавный образ которого, несмотря на неприкосновенную близость к высшим сферам науки, послужил прототипом к другому Густаву, но уже Гусаку — земляку и дурашливому герою древних чешских мультяшек. Третья, самая неказистая из фигурок, принадлежала человеку, чье имя пока не вошло в историю ни под каким известным углом. Человек этот, как вы уже догадались, был ваш покорный слуга и вечный рыцарь. Человек этот пропускал сквозь согнутые в кулак пальцы сыпучие струи песка, скрупулезно считая ускользающие безымянные песчинки. На счете 16042523202 песчаный ручеек пересох, и мне пришлось нарушить традицию и слетать к Белому Камню за добавкой.
      Про этот камень существует несколько легенд, восходящих, как к средне-индейским корням, так и к ранним новоевропейским. Одна из них, по странной случайности, имеет отношение к семейству добряка Густава, а точнее — к его восхитительной жене Марсии. Дело в том, что толстяк Густав увлекался мифологией, а занимался исторической геологией. И это смешно, потому что очень взаимопротивоположно. Одно подразумевает изучение переработанной фантазии человека, другое – изучение окаменелых жирненьких телец древних моллюсков. На всем белом свете были только две вещи, которые объединяли эти увлечения: длинные и причудливые названия моллюсков и богов и жена Густава прекрасная Марсия. Жене Густава нравилось все, что делал ее упитанный супруг. Она любила послушать его рассказики, когда они оба, укрывшись одним пледом, сидели на первом этаже у камина в огромной викторианского стиля гостиной Локтерского Исторического Университета. Проблема возникала с названиями: перепутать ничего неподозревающего могущественного Тецкатлиопоку с винтообразным (зато тоже похожим на девятку) Парагастриосиесем Йосе или пернатого Кецаль Коатля с пулеобразным Белемнитусом Пандарианусом (чертовым пальчиком) было ей легче легкого. И вот, при живом муже, эта почетная, довольно молодая и приятной наружности дама принялась писать мемуары. Мемуарное поветрие носилось тогда по коридорам университетских городков. С описанием улиц, фестивалей и ужинов у Марсии все получалось по высшему разряду, но как только касательная повествования задевала поверхности научных сфер, дела шли самым неважным образом.
      Все бы было ничего, но случилось так, что блокнот с ее зарисовками попал в руки не самого чистоплотного из школяров, и на следующий день весь университет трясло от хохота. Получалось, что по велению великого Слюнявого Моллюска демон ночи подарил Божеству Мелового Периода огромный окаменелый Членистоногий Торс, из которого Пернатый Пресноводный вырезал чашу для Спиралевидного Отростка. Заменяя латинские слова английскими, эта леди наделала много шороха в свое время. Однако, несколько столетий спустя, никто уже не помнил о случайном курьезе, зато легенда Белого Камня получила так называемую, европейскую версию.
      В районе Белого Камня пляж был почти пуст, плоть океана гладкая, без морщинок, (хотя вокруг бушевал шторм), и никто, кроме двух-трех яхт и хорошо уже знакомой нам стайки перелетных птиц, не отваживался пуститься в морское плавание. Кроме яхт, чаек и белых барашков волн, вдалеке маячил еще пасмурный горизонт, любоваться на который пришло несколько продрогших "бездомных" парочек. Сеньор Бао Гуано молча поманил пальцем Густава и меня и, приподняв на лоб очки в черной роговой оправе, сказал: Ничего не вызывает у меня такого уныния, как прогулки по морскому песку. Ведь все это, — кивком головы он указал себе под ноги – было некогда живым и трехмерным, а ныне – прах и вечный прощальный скрип.
      Я не был сегодня согласен с сеньором Гуано, но спорить не стал, тем более зная, что скоро он поменяет свое настроение".
      
      "Нежная Эльвочка, вспомнив, что я должен позвонить вашей милой маме или необыкновенной бабушке или симпатичному папе я поспешно вернулся в Flamingo Hotel Appartments, где с удивлением застал Густава Шламма сидящего за моим столом и занимающегося сочинительством очередной притчи о Розовых Птицах. Эти птицы, оказывается, основную часть своей жизни проводят в войнах; их специальное боевое оперение предназначено для смертельных атак, а на длинных изгибистых шеях тонкоклювые головы превращаются в опасное и губительное оружие. Зато вторую половину жизни (меньшую, говорю Вам я и тихо улыбаюсь) они мирно коротают в плавучих гнездах, доплывая порой до самых низовьев Нила.
      Добрый мистер Густав так расчувствовался, рассказывая про судьбу его любимых героев, что предложил выпить за достоинство и добродетель Розовых Птиц, и я охотно согласился. Мы зашли в его номер, где он из старенького скромного холодильника Tanmore достал бутылку прекрасного Blandy’s Madeira Wine (Established 1811) . Миллионер, подаривший каждой из своих шести дочерей по настоящему замку, а молодой красавице-жене запасную корону австрийской принцессы, он вряд ли в нормальной ситуации позволил бы себе расхрабриться на 20-ти долларовую бутылку бренди, педантично внося в статью расхода стоимость каждой выпитой им чашки кофе.
      Во время нашей тихой попойки, когда нить повествования мистера Густава превратилась почти в паутинку, я тихонько выскользнул из его номера и позвонил в Москву. Никто не отвечал, вероятно все были на даче. Тогда я вернулся к доброму мистеру Шламму и мы выпили за женщин. Мы выпили за трех его покойных жен и за молодую Ванду, и мы выпили за Вас, нежная моя. Я очень благодарен мистеру Шламму за понимание и такт, проявленные им в этот вечер. Он не задавал лишних вопросов, и у меня не было необходимости говорить ложные вещи. Ночью я написал стихотворение:
      
      Ты всегда в одном и том же
      Платье светло-голубом…
      
      Честно говоря, Эльвочка-девочка, у меня вдруг исчезло всякое настроение продолжать…
      На следующий день, когда я вышел из отеля с целью побыстрее позавтракать и засесть за работу в уютном подвальчике университетской библиотеки, меня уже ждали двое амиго. Конечно же это были сеньор Гуано и мистер Шламм. Оба в белых костюмах и соломенных шляпах. При этом щеголь Гуано поигрывал тросточкой, вращая ее в своими длинными и ловкими пальцами.
      Мы поехали к океану и там перекусили в дешевом, но очень опрятном ресторанчике. По небу летал самолетик с привязанной банкой пепси. Почему-то внимательность этих двух пожилых, семейных и занимающих высокое положение в обществе джентльменов к моей ничтожной персоне так на меня подействовала, что работать полностью расхотелось. Весь день я провалялся в шезлонге, потягивая апельсиновый сок. Вечером же, чувствуя вину за упущенный день, собрался было дописать Вам, нежная моя, письмо, но неожиданно понял, что перегрелся на солнце.
      Потом все полетело со скоростью наших боевых пернатых розанчиков: дни сменялись днями, а ночей как будто бы не было, но к среде я уже стоял ошкуренный начисто у дверей в кабинет его величества Ректора Гарварда Университетского. Вы недоверчиво улыбнетесь, узнав, что его звали сэр Гарвард Третий Младший. Смешно?! Возвышаясь над полированной гладью бесконечного, как океан, стола, он сказал: "Ваша работа, господин Элвис, заслуживает самых высоких похвал". –Он посмотрел с благодарностью на лепной потолок и дружески улыбнулся. — Ха-ха-ха, — поддержал я ритм беседы и приобщился к таинству. Он оказался симпатичным человеком, которому не доставляло большой радости спихивать людей за борт, но что делать, если договор кончился.
      — Знаете, Элвис, я порекомендовал вас одному своему другу русологу-лингвисту и он обещал позвонить вам на днях, — сказал мне Гарвард Третий Младший на прощание".
      
      Мое внимание привлекла следующая по хронологии открытка с видом Бостона со стороны гавани. Фотография видимо была сделана с вертолета с использованием специальной техники со смешным названием "Рыбий глаз". Во всяком случае, на обратной стороне ее под аккуратным микроскопическим письмом Элвиса типографским курсивом был набран следующий текст: "Fish-eye Lens View. Aerial photo by Jonathan Klein". Молодец Клейн, работа настоящего мастера. Неудивительно, что Элвису эта открытка приглянулась. При разглядывании ее трудно отделаться от ощущения, что весь земной шар покрыт Океаном и Бостоном, причем Бостон занимает его большую часть. А вокруг – яхты, яхты и яхты. При всей своей камерности, фотография сделана вполне натуралистично, так что десятки тысяч бостонцев могли бы ткнуть пальцем то там, то сям со словами: здесь я живу или работаю, или сажусь на автобус или, везунчики, — ба, да это же моя яхта! Не знаю почему, но открытка эта напоминает мне картины Брейгеля. Всех Брейгелей. И еще: интересно, заметили ли вы, с какой небрежной легкостью относится наш, обычно такой педантичный, Элвис к чужим именам? Того же профессора Шлемма-Шламма и его жены Марсии или Ванды. Может быть, их было два Густава? Оба-два?
      
      "Нежная Эльвочка! Интересно есть ли на земле люди, неустающие наблюдать за бегом времени? Ах, да – счастливцы. Не знаю можно ли отнести к этой группе подростков меня, но кое-какие предпосылки к тому имеются. Во-первых, у меня есть Вы, девочка моя, во-вторых, — я занимаюсь интересным и немонотонным делом и в-третьих, — я опять зацепился за бамперок судьбы. Старый добряк-ректор не обманул, и мне позвонил мистер Арон Дакноус и пригласил на ужин в ресторан "Огни Бостона". Ужин плавно перерос в довольно дотошное интервью, которое я прошел с положительной результирующей. Мистера Дакноуса интересовало все: кто я, сколько мне лет, почему не женат, мои труды о звездах и переводы статей Густава Шламма, мои познания в древнегреческой мифологии и, конечно же, возможные связи с КГБ. Я успокоил его насколько мог и подробно рассказал о себе (тем более, что рассказ этот не занял и пяти ничтожных минуток). Ровно через неделю мы неслись на шикарном кадиллаке в сторону аэропорта. Вез нас бывший ленинградский школьник, бывший солдат израильской армии, бывший Нью-йоркский бездомный, бывший автомобильный дилер и агент по продаже недвижимости, а теперь личный шофер мистера Дакноуса Лева Пак. Как выяснилось еще в "Бостонских огнях", никакого отношения к русологии, а тем более к астрономии Арон Дакноус не имеет и впредь иметь не собирается. Наоборот, он собирается провести краткие, но плодотворные переговоры на тему открытия в Москве торгового центра "Дакноус и сыновья". Я ему нужен, как русский, но относительно немафиозный переводчик".
      
      "Нежная Эльвочка! В первый же день моего возвращения в Москву я увидел вашего симпатичного папу, который быстро шел по тропинке, размахивая сумкой. Я последовал за ним. Он зашел в магазин, где я однажды встретил Вас. Между нами тогда состоялся единственный наш разговор, каждое слово которого неоновым светом горит в моей памяти. Вы покупали хозяйственное мыло, а я хотел купить зубную пасту, но Вы сообщили мне, что кроме "Клубничной" ничего нет. Волнуясь, вы забыли посмотреть, есть ли лак для волос для Вашей необыкновенной бабушки.
      С Вашим папой мы встретились на первом этаже. Мы оба купили хлеба, и я пошел провожать его до дома. По дороге я поинтересовался, как Вы поживаете. — Эльвира уже работает художником в одной из ведущих русских газет, — ответил он гордо. — Она купила японскую машину, и я тоже помог им деньгами. Скоро она купит себе квартиру.
      Я заметил ему, что он говорит о Вас в единственном числе, хотя перед моим отъездом убеждал меня, что вы и Юра женаты и любите друг друга. В доказательство он суетливо стал показывать мне Ваши фотографии, на которых Вы, как в старых добрых традициях, такая маленькая и трогательная в своей серьезности. Наверное, я позволил себе в чем-то усомниться, потому что он вдруг заговорил о вопросе веры. Я с уважением отношусь к вере. Я знаю, что вера помогает людям находить оправдание прожитым годам. У меня нет оснований не верить Вашему папе, как нет основания не верить в явления, которые я называю UFO. Еще я зачем-то подумал, что у Вашей необыкновенной бабушки, кроме Вас, есть ваша милая мама и Ваш братик Яша, а у вашей милой мамы, кроме Вас, есть Ваш братик Яша и Ваша необыкновенная бабушка, и Татошка, и Big Friend, а у Вас, Эльвочка-девочка, есть все вышеперечисленные и все, кого я не упомянул; у меня есть мои настойчивые и добрые перелетные птицы и моя маленькая туманная звезда, и половинка игральной карты, а у Вашего симпатичного папы, кроме Вас, никого нет. И я подумал о Юре и о Вас, и о всякой чепухе".
      
      Следующие три открытки – виды Израиля. Первые две – фотографии Тель-Авива со стороны Яфо и со стороны Герцлии соответственно. Третья – прекрасный вид Старого Иерусалима с Оливковой (Масленичной) горы – то ли мастерский рисунок, то ли искусная фотография, а может быть – комбинация обеих техник. Для описательного удобства воспользуемся именами, которые им дали их создатели: Яфо, Набережная и Золотой город. Ради достоверности приведем и имена самих создателей: С. Сахар, Л. Бородулин и Гаро Налбандян.
      Если вы думаете, что возможно проследить хронологию израильского периода жизни Элвиса, базируясь на этих письмах, то вы элементарно не представляете себе меру вашего, простительного в общем-то, заблуждения. Складывается такое впечатление, что Элвис, преследуя какие-то непонятные цели, писал в них попеременно: немножко в одну открытку, потом – в другую и так далее. Чтобы быть до конца точным, замечу, что одна догадка на этот счет у меня все-таки имеется: каждое из описываемых им событий, он связывал не со временем (к которому у Элвиса всегда проглядывалось специфическое отношение), а с местом, с точкой в пространстве извивистых координат. Я прямо так и представляю себе его одиноко шагающим внутри этого остроугольного треугольника: Яфо — Набережная — Золотой город с блокнотом и астролябией в руках. Что такое этот треугольник? Стрелка на карте? Направление к точке наблюдения? Траектория перемещения объекта? Решайте сами
      
      "Нежная Эльвочка! Не перестаю удивляться удивительному! Произошло в моей жизни нечто, что не только вернуло меня в привычные университетские кулуары, но и приблизило к Вам, моя маленькая. Бесконечные перелеты через океан в компании с мистером Дакноусом привели меня в такое уныние, что даже деловое сердце Арона раскрылось в сторону понимания: он не только нашел мне замену, но и, выразив удовлетворенность моей работой, познакомил меня с профессором Леоном Гольдбергом, чьи научные труды по теории Постепенных Планетарных Смещений я штудировал еще в скромном номере отеля "Розовых Пикадилий".
      Наши переговоры кончились приглашением меня в Тель-Авивский университет на неопределенный срок, для продолжения серии исследований. Теперь, вместо моей Патэльвии, я буду заново открывать звезду Давида (шутка).
      В аэропорту Лева Пак напутствовал меня со свойственной ему шутливой беззаботностью.
      — В израиловке главное что? – спрашивал он меня, отхлебывая глоток баночного пива. – В израиловке главное быть евреем, — сам себе отвечал Лева.
      — Тогда у меня будут проблемы, Лева. Я – русский. Или печенег. Нет во мне вашей древней крови.
      — Ври давай, — отвечал Левка. –Это во мне нет нашей древней крови, а в тебе ее хоть залейся. Ты умный и хилый, а значит — еврей или гомик. Ты ведь не гомик, Элвис? Ну, вот видишь, — значит еврей ты! Запомни только две фразы: Беседер гамур! И — Кама оле хара ха-зот! Это значит – Отлично! Покупаю! Понял?
      Как Вы догадываетесь, Эльвочка-девочка, я не воспользовался левиными советами".
      
      "Нежная Эльвочка! Все реже и реже редкие по своей природе птицы залетают в небольшой полуразрушенный временем и солнцем глиняный сад, укромный уголок моей теперешней жизни. Это небольшой закуток в Старом городе Яфо, куда выходит единственное окно моей кельи. У каждой из стен, Эльвочка-девочка, своя связующая с миром: одна примыкает к православной церкви, другая – к ресторану французской кухни, третья – к галерее работ "серебренных мастеров", а четвертая, — самая смешная, — прячет за собой море. Интересно, что никаких дверей, ведущих в этот глухой дворик нет, а есть только два окна: мое и хозяйское. Хозяева, пожилая чета иранских евреев, за вполне скромную плату предоставили мне полную свободу в крошечной комнате и саду, вменив в мои обязанности только одну физическую повинность: дважды в день поливать трехметровое дерево, растущее не подобно всем деревьям из земли, а из огромной глиняной яйцевидной вазы, подвешенной на пяти стальных троссиках в полуметре над землей. Хозяйка Смадар, сомневаясь в моей европейской понятливости, показала как должным образом совершать процедуру поливания. Бережно сжимая в своих коричневых, натруженных и как будто одетых в блестящие перчатки руках кувшин она, поднималась на цыпочки и медленно проливала воду в сухую землю. На третью мою попытку, она удовлетворенно хмыкнула и, ласково потрепав меня по руке, юркнула в окошко своей спальни.
      По утрам вместо петухов меня будят крики муллы с башни, а потом и крики торговцев: арабов ли, евреев ли, а может статься и греков. А с тех пор, как мадам Фаню, владелица французского ресторана, завела кур — мулла и петух стали кричать вперемежку.
      Все чаще и чаще редкие по своей чудовищности мысли посещают меня по вечерам. Зато, я постепенно втягиваюсь в левантийский образ жизни: активность утренней и ночной прохлады и сонное марево дней. Я не знаю успел ли я понять эту землю, но я заразился благодарностью к ней от окружающих. Благодарностью за живительную свежесть, которую отрывает от себя горячечная и покрытая сухими струпьями мать во благо уцепившихся в подол ее пыльного платья детей. Прохладная сень подола – вот что это такое!"
      
      "Эльвочка-девочка, я стал самым преданным читателем Вашей восхитительной газеты. Дрожащими пальцами спешу я открыть вторую страницу, и если находил там талантливый Ваш рисунок, то покупаю еще несколько экземпляров (когда меня повысят в зарплате, я удвою ставки). Если рисунка нет, я огорчаюсь, день безнадежно портится и приходит в негодность, способную послужить разве что трамплинчиком в новое утро.
      По Вашим картинам я догадываюсь какое у Вас настроение, какие мысли. Вечером, сидя в глиняном садике, я разглядывал в свете окна ваш рисунок, пропуская отраженные лучики от него сквозь "секретную астролябию" (не время пока раскрывать тайны) и убеждался, что Вы – Божество, нежная моя, Эльвочка-девочка".
      
      "В субботу утром, 19 августа 1997 года я услышал голос редкой птицы, доносящийся из глубины сада. Накинув халат и чуть не опрокинув вчерашнюю чашку кофе, я выскочил во двор и столкнулся с ней нос к носу. Господи, до чего же она была хороша. Вдруг, из под ее отливающего сталью крыла выпорхнула другая птица – мелкая и пронырливая. Обе они сделали небольшой круговой разбег и с разбега этого нырнули в "морскую" стенку. Ожидая услышать шлепки тел об камень, я ошибся – птицы знали, что делают: их тела беззвучно исчезли за границей материального мира, оставив мне на прощание прогоркший привкус безумия.
      На следующий день я почувствовал небольшую деформацию в Ваших талантливых рисунках. Что-то произошло с Вами, но я мучительно не знаю что это было, как и не знаю пока смысла птичьего маневра (они связаны между собой эти случаи). Замечаю я, как поблекли некогда живые краски и как улыбки ваших чутких зверюшек погрустнели, а сюжеты потеряли присущий им оптимизм. Менее прекрасным или менее талантливым ваши картины от всего этого не стали, но только разбудили во мне беспокойство и испуг за Вас, нежная Эльвочка".
      
      
      "Нежная Эльвочка! Снова небольшие пертурбации и туберанцы изменили траекторию моего вращения вокруг Солнца. На этот счет существует множество теорий: глупых, заносчивых и экстравагантных. Одни исследователи утверждают, что центра Вселенной нет, другие радеют за идею взрыва-центра, удаленного и удаляющегося от нас за тысячи световых лет со скоростью тысячи световых лет (как только нас не сметает с нашей песчинки?). Я не спорю с великими мастерами знаний, но, определено, имею свою теорию. По ней, маленькая моя, у каждого из людей есть свой центр, своя точка вращения. Не каждый, увы, уведомлен об ее существование, но сие не отрицает ее наличия. Я – счастливчик, знающий, где лежит центр моей Вселенной. Это Вы, Эльвочка-девочка.
      Теперь, наверное, Вам не надо объяснять почему я так обрадовался переводу моего проекта в Иерусалим. Когда почетный член всех королевских академий интеллигентнейший старец Джорж Добрынин получил положительный ответ по ходатайству на означенную тему, я понял, что это такое – летать между землею и небом. Что ж, изучение Звезды Давида изнутри города, ее породившего, кажется мне верхом волшебного блаженства".
      
      "Двадцать лет прошло с начала нашей косвенной переписки. Двадцать лет! Это огромный срок, если принять во внимание тот факт, что юноша Д’Артаньян успел получить за сходное время должность капитана мушкетеров. Наверное он был настойчивее меня (я улыбаюсь в конце этой фразы). Да, это огромный срок, если считать, что время имеет физический или хоть какой-нибудь метафизический смысл. Не будем принижать достоинство всех бедняг и трудяг, которые тратили годы на исчисление времени. Зачем? Замечу только, что "нельзя войти в одну и ту же реку дважды" не потому, что все течет и изменяется во времени (даже с простой физической точки зрения оно не имеет самостоятельного смысла, а представляется только лишь, как сомнительной ясности интервал между двумя событиями), а потому "нельзя войти в одну и ту же реку дважды", что меняется Вселенная, в неизмеримом своем полете сквозь самое себя. Под таким ракурсом глядя на длинный наш совместный перелет с небывалой скоростью сквозь безмерную часть космоса, я берусь утверждать, что двадцать лет – это смешной срок для подведения итогов. И это вообще не срок для надежды. Я перебираю шуршащие письма и опять улыбаюсь. Вот она еще одна временная ловушка: достаточно принять на веру факт, что игривые закорючки письма способны правдоподобно и однозначно отражать размерность "интервала между событиями" и вы имеете хорошие шансы попасть на удочку к рыболову-фантазеру – автору закорючек. А если я написал все эти письма за один день? Или за сто лет? За сотню световых лет полета в вечность?!"
      
      "На Оливковой горе (извините, но у меня есть веские причины использовать именно это название) есть одно полуукромное место, на котором стоит одна полускрытая от любопытных глаз хижина, в которой я и поселился на этот раз. Бывший мой глиняный садик – тоже укромный райский уголок – был просто вершиной цивилизации по сравнению с этим покрытым листами железа и шифера пристанищем. Зато, защищенный листвой гигантского оливкового дерева, он хранил ночную свежесть дольше других домов, а вид из окна полностью совпадает с видом на этой открытке. Ровно 8 утра, солнечный зайчик, отраженный от золотого купола мечети, налету зацепляет искусственных китайских птиц у меня под потолком и начинается обычная утренняя карусель.
      Нежная Эльвочка! Между чашкой с песком на моем подоконнике (в ней иногда водится маленькая ящерка) и ароматным пучком сухих трав (в них иногда водится сверчок) уютно примостилось приспособление для наблюдений. Столько лет хранимый образ получил возможность естественной подпитки. Реальность, как того и следовало ожидать, далеко убежала от "московского" слепка и превратилась в красоту столь мучительную, что боль и счастье стали сиамскими близнецами – жильцами моей сердечной аорты. А колбочки и палочки глазного яблока теперь периодически отказывают мне в своих услугах, пресытившись исходящим от Вас сверкающим сиянием, маленькая моя.
      Наверное мой переезд под оливковое дерево запоздал, потому что вместо причин, породивших искажение ваших талантливых рисунков, я нашел уже сам результат — одиночество.
      Вы знаете, нежная моя Эльвочка, что чтобы не случилось, вы всегда можете пристать к вечно ждущему Вас берегу моих душевных (и духовных) владений. Вы знаете это. Я в очередной раз набрался дерзости заговорить с Вами. Это произошло на шумном рынке. Между узких рядов с ароматными заморскими фруктами. На липком от сладкого сока асфальте. Около жующего собственный язык верблюда. Среди женщин в парандже и мужчин в чалмах. И среди израильских солдат с автоматами.
      Вместо ответа я увидел слезы в Ваших глазах, и я увидел звезды в Ваших глазах, и я увидел соленые звезды в Ваших глазах. Ничего другого не надо, Эльвочка-девочка, для того я и здесь. Может быть я мечтал о другом для себя, но я увидел "соленые звезды" в Ваших глазах".
      
      Последняя открытка Элвиса, датированная 14 июня 1998 года во многом необычна. Во-первых, сама открытка является фотографией картины художника Роберта Генри “Gertrude Vanderbilt Whitney”, 1916 года. На картине молодая и очаровательная Гертруда полулежит на полукруглом диванчике в задумчивой и очень поэтической позе. До этого Элвис никогда не позволял себе подобных сравнительных вольностей. Во-вторых, описываемые в ней события представляют собой не только нормальное (для писем во всяком случае) описание событий прошлого, но и описание событий будущих или долженствующих быть в будущем по представлению автора. В-третьих, и умолчать об этом было бы несправедливо, 14 июня 1998 года – это и есть день нашей с Элвисом встречи в зоопарке. Да, это и есть сегодня!
      
      "Нежная Эльвочка! Поздравляю Вас с прошедшим Днем Рождения. Поскольку в данный момент Вы столь элегантно полулежите на диване, желаю Вам приятных сновидений и счастливых грез. И пока ваши грезы заготавливаются для Вас на известной грезовой фабрике, я расскажу Вам о своем последнем увлекательном путешествии.
      Не помню говорил я Вам уже или нет, что старик Арон собирался жениться. Во всяком случае, он позвонил мне как-то в Иерусалим и намертво захватил эфир, заполнив его восторженными мечтами о красавице-невесте, медовом месяце на яхте, домике в Альпах. Он обещал пригласить меня на свадьбу. Нет, он даже собирался познакомить меня со своей невестой еще до свадьбы. Она только что разошлась с мужем. Мы найдем с ней общий язык, потому что она тоже русская. Ее муж – мерзавец и бабник. Арон познакомился с ней в Москве, куда она отвозила сына на лето. На дачу к матери. Помнится я был немного рассеян и наверное не выразил подобающей случаю радости, потому что в голосе Арона вскоре зазвучала нотка обиды и он прервал нашу беседу в достаточно резкой форме. На днях я вспомнил о нашем разговоре и решил загладить мою неоправданную невнимательность. Я знал, что Арон сейчас живет в своей герцлийской вилле. Как ни странно, Арона Дакноуса мой звонок обрадовал. Сначала я подумал, что старик притворяется, но потом, когда узнал, что он вынужден влачить свое предсвадебное состояние в одиночестве – поверил. Слегка насупясь, старик поведал мне, что к невесте в Иерусалим приехала мама с внуком – должна же она подготовить их к встрече с новым мужем – поэтому ему и приходится сейчас так несладко и одиноко. Я выразил свои соболезнования по поводу испытываемых им трудностей и выразил уверенность, что все это лишь временное состояние, которое скоро изменится в лучшую для всех сторону. Мы радостно похихикали на эту тему, и он неожиданно предложил мне навестить его в пятницу вечером для совместной прогулки на яхте в кругу ближайших друзей. Мальчишник – так он это назвал.
      На яхте Арона Дакноуса сидело пятеро человек: хозяин, чье радушие и гостеприимство вполне компенсировалось вечным ворчанием и дурными манерами, мистер Сабрио Габриэлус – хозяин пароходной компании "Габриэлус и Ко", австралийский консул Джон Гренвил, журналист Артем Левин и ваш покорный слуга. Мы выпили замечательного бренди, после чего Арон предложил мне сплавать с ним наперегонки. Или это я сначала предложил сплавать наперегонки, а после нескольких рюмок бренди Арон выдал это за свою идею? Неважно. Я согласился, хотя знал, что старикан жуткий спортсмен: несмотря на свои шестьдесят лет каждое утро проплывает по две-три мили. Яхта стояла приблизительно в километре от берега. Договорились доплыть до берега, подобрать любой камень и с камнем, как с материальным подтверждением пройденного маршрута, вернуться назад. Было темно. Не так темно, что хоть глаз выколи, но все равно достаточно темно. Молодой месяц светил неярко, а вода, вместо того, чтобы отражать его свет, зачем-то его поглощала.
      Арон сразу выбился вперед. Я не был хорошим пловцом и я ненавижу плавание. Все эти годы я оставался покладистым учеником редких птиц, а не рыб, поэтому, устрой мы гонку полетов, я победил бы самого Икара с Дедалом лети мы даже не к Солнцу, а к какой-нибудь холодной звезде. А теперь, вместо Дедала — догнать деда бы – родился в моем мозгу каламбур. Совсем не к месту.
      Я дождался старика на обратном пути. Я услышал, как он шумно выдыхает в воду отработанный легкими воздух. Я услышал, как его мощные огромные руки сгребают соленую воду в волны. Мне даже кажется, что я слышал биение его сердца, передаваемое сквозь средиземноморскую водяную мембрану. И я, вспомнив соленые звезды, нырнул и движимый скорее наитием, чем расчетом схватил старика за ногу. Я готовился к нелегкой схватке, но оказалось, что я значительно преувеличил способность Арона цепляться за материю жизни. Он сдался почти сразу, почти без борьбы. Обнявшись, мы погружались в пучину, как это некогда в одиночестве проделал Мартин Иден. Мартину было сложнее: он был совсем один, а меня все-таки сопровождал Арон. Хотя и не по собственной воле. А может быть и по собственной воле? Кто теперь разберет, почему он позвал меня к себя на яхту, ведь он не любил меня, — я знаю. И он знал, что я знаю, потому что я видел, что он видит, как я смотрел на картину в салоне его яхты. Там висел твой портрет, маленькая моя, написанный в подражании стилю Robert’а Henri. Уж очень много схожего у Вас с красавицей Гертрудой…
      — Это потрясающее ощущение, когда после бесконечных дней и ночей проведенных в соревновании с горизонтом, перед вашими глазами вдруг проявляются невнятные еще контуры берега. Другого берега Океана.
      Я сильней заработал распухшими от соленой воды морей и океанов руками, яростными гребками загоняя под себя упругие волны, и вот уже видна песчаная проплешина на крутом обрыве лесистого берега. Чу, да это же знакомые места. Порт Кайкайкай — собственной персоной. Белый камень. Я не испытывал подобной радости с того самого момента, когда разжал замок рук с бесчувственного тела Арона. Я не испытывал большего чувства освобождения, с того самого момента, как услышал первый вздох очнувшегося на палубе старика. Я понял тогда, что сделать ее счастливой может только тот, кто принес ей несчастье, потому что счастье можно получить назад только от того, кто его взял. Я не сильно удивился, когда очнувшийся и пришедший в себя Арон дружески потрепал меня по плечу. По испуганному взгляду его глубоко посаженных глаз я догадался, что старик помнит все и что он буквально парализован страхом.
      Еще один сильный гребок. Еще один. Скоро я выйду на знакомый берег и отряхнусь, как промокший пес...
      Водоворот засосал меня стремительно и жадно, как некогда ящерка в стаканчике с песком захватывала в рот неосторожную муху".
      
      Настало время для последней главы. Кто же ее напишет, если меня не стало? Ее напишите вы, сударь, потому что вы — это я. И никакой мистики пожалуйста. Мы не унизимся до жалких фантазий, когда реальность столь многогранна.
      Я люблю в больших городах высокие старые дома из красного кирпича. Больше всего мне нравятся в них подоконники. В белых следах голубиного помета и крошках отсохшего цементного раствора. Большие города имеют такие подоконники. Как можно полюбить незнакомый город? Иногда мне кажется, что жители больших городов одновременно живут сразу во всех столицах мира. Может даже Вселенной. Иначе кому нужны все эти многочисленные повторения? Вход в переулок, арка, поворот налево, еще налево и выход на другую улицу. Куда? К букинисту и прачечной на углу проспекта… А еще я люблю пожарные лестницы в этих красных домах; всю жизнь мечтал по такой взобраться, с раннего детства. И еще я люблю в больших городах запах парков и запах мостов. Особенно запах мостов.
      Я откинулся на спинку стула и потер обеими руками лицо так сильно, что перед глазами поплыли круги и пузырьки воздуха. На журнальном столике передо мной лежал альбом Элвиса, с аккуратно разложенными в нем открытками и фотографиями. Последняя брешь непонимания исчезла. Листки с моими смехотворными попытками анализа его письмотворчества разметало по каменному полу горячим песчаным сквозняком. Чайник давно вскипел, и по комнате распространялся аромат свежей цветочной заварки. Только я приподнялся на локтях, чтобы встать, как неожиданное загадочное и грозное явление заставило меня замереть в весьма неудобном положении. Сквозь неплотно прикрытые пластиковые жалюзи в комнату влетел огненный шар: то ли огромная шаровая молния, то ли маленькое оранжевое солнце. Сначала он немного полетал над шахматными плитками пола, лениво сжигая в прах тетрадные листочки с моими каракулями, а затем завис над журнальным столиком. Не спуская с него глаз, я протянул руки, чтобы защитить альбом от игры с пламенем, но ошибся в расчетах: в ассортимент его услуг не входило уничтожение альбома. Янтарные лучи домашнего светила растопили радужную оболочку моих глаз и золотыми ручьями потекли в затылочную часть мозга. Я замер, бдительно прислушиваясь к веселому потрескиванию медового зарева в моей черепной коробке. Огонь шел плотной стеной, сжигая накопленный за долгую жизнь мусор. Очищенные участки с шипением затопляла свежая мозговая жидкость. Через несколько минут все было кончено.
      Я поднял трубку и набрал номер. Потом я заказал билет и выпил чаю. Затем вышел из дома, закрыл дверь и поехал к жене и сыну. Я поехал за ними, потому что они были единственным, что уцелело во мне после пожара.
      
      Уайт-Рок
      10-25 Июля 1999 года
      
  • Комментарии: 4, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Шкловер Марк
  • Обновлено: 18/11/2002. 65k. Статистика.
  • Повесть: Проза
  •  Ваша оценка:

    Все вопросы и предложения по работе журнала присылайте Петриенко Павлу.
    Журнал Самиздат
    Литература
    Это наша кнопка