Аба Ахимеир



ВОКРУГ ВИСЕЛИЦЫ


    
Перевод с иврита Пинхаса Галя
    
    ОБ АВТОРЕ
    
    Аба Ахимеир (Аба-Шауль Гейсинович, 1897-1962) -одна из наиболее ярких личностей, живших в Эрец-Исраэль в середине XX века. Одаренный писатель, журналист, ученый, он был одним из лидеров и идеологов ревизионистского движения.
    Аба Ахимеир родился в Белоруссии. В 1912 г. приехал в Эрец-Исраэль и поступил в тель-авивскую гимназию "Герцлия". В 1914 г., во время летних каникул, вернулся к родителям в Бобруйск, и там застала его первая мировая война. Среднее образование закончил в России. Был членом партии "Цеирей Цион". В 1918-1919 гг. учился в Киевском университете. В 1920 г. покинул Россию. Учился в университетах Льежа и Вены. Получил степень доктора философии.
    Летом 1924 г. вернулся в Эрец-Исраэль. Работал библиотекарем, школьным учителем, чернорабочим. Был членом социалистической партии "Ха-поэль ха-цаир". Постепенно его взгляды менялись, и в 1928 г. он присоединился к основанной 3.Жаботинским Ревизионистской партии. Призывал к активной борьбе с оккупационными английскими властями и организовал ряд выступлений против них, за что неоднократно подвергался арестам. В 1930 г. основал "Брит ха-бирьоним" ("Союз зелотов"), первую в истории Эрец-Исраэль нелегальную антибританскую организацию.
    Летом 1933 г., после убийства X.Арлазорова, одного из вождей "левых" кругов, был арестован вместе с двумя другими последователями Жаботинского и обвинен в организации убийства и подстрекательстве к нему. Был оправдан английским судом, но "левые" продолжали считать его если не убийцей, то "духовным отцом" убийц Арлозорова.
    Во время процесса по делу об убийстве Арлозорова, уже находясь в тюрьме, был осужден на 1 год и 9 месяцев тюремного заключения за организацию нелегального "Союза зелотов". Освобожден в августе 1935 г.
    Разносторонне образованный человек, эрудит во многих областях знаний, Аба Ахимеир в последние годы жизни был членом редакционной коллегии академического издания "Ха-энциклопедия ха-иврит", для которого написал большое количество статей, в основном по истории и русской литературе.
    
    Согласно сказанному в Торе, вторник - самый хороший из шести дней Творения. Согласно Талмуду: "Хорошее -это смерть" (и после этого принято считать, что иудаизм оптимистичен, "Учение жизни"...). Согласно тюремному учению мандатного правительства, те, кто приговорены к смертной казни и чей приговор утвержден, восходят на виселицу во вторник, ровно в восемь утра.
    И вот какова процедура, уготованная приговоренному к смерти. Приговор проходит три этапа. Этап первый: суд по особо тяжким преступлениям. Там подсудимый впервые слышит, что он приговорен к повешению. Этап средний: кассационный суд. Осужденный слышит о повешении во второй раз, из уст председателя суда или из уст одного из главных судей. Этап заключительный: приговор утвержден верховным комиссаром.
    Один этап отделен от другого неделями. Все это время осужденный живет надеждой. Осужденный - оптимист. Но после заключительного этапа, после того, как верховный комиссар утвердил приговор, надежды больше нет, как нет ее у больного раком. На первом и втором этапах осужденный выслушивает приговор лично от судьи, сидя на скамье подсудимых в зале суда. На этапе заключительном он остается в своей камере в зинзане (карцере), а верховный комиссар, последняя инстанция, - в своем дворце или там, где он в этот момент пребывает. Как только "бумаги" (в сущности, это одна бумага, но в данном случае принято употреблять множественное число) прибывают из канцелярии верховного комиссара в канцелярию тюрьмы, начальник тюрьмы берет их, прихватывая также свои очки, и в сопровождении офицера ("инспектора"), несущего в этот день дежурство, отправляется в короткий коридор зинзаны. Надзиратель отпирает решетчатую дверь камеры осужденного, и тот выходит в коридор. Начальник тюрьмы водружает на нос очки и начинает читать по-английски, а "инспектор" переводит на арабский: "Верховный комиссар утвердил твой приговор. Ты будешь повешен во вторник (начальник тюрьмы называет точную дату, через две-три недели), ровно в восемь часов". Начальник тюрьмы читает бумагу холодным сухим тоном, исполняя свою duty. После чего он немедля удаляется, и "инспектор" вслед за ним.
    Не будем пытаться проникнуть в душу осужденного. Наше перо слишком неуклюже для этого. Теперь осужденному в точности известно, сколько времени ему еще оставаться среди живых. Он знает число дней. И что еще важнее: он знает число ночей. Последние ночи приговоренного к смертной казни... И ежели приговоренный знаком с математикой, он может подсчитать, сколько осталось часов и минут.
    Однако большинство осужденных на смерть не занимаются подобными подсчетами. Чем же они занимаются? Они заняты подготовкой к лучшему миру и прощанием с миром этим. Помногу молятся, бьют челом, плачут и читают Коран - если осужденный умеет читать, что случается нечасто. Если же он не умеет читать, то с ним поступают так, как поступали с малограмотным первосвященником в те времена, когда в Иерусалиме стоял Храм, - ему читают. Мусульманский священнослужитель наносит ему визиты, читает ему и ведет с ним беседы на религиозные темы.
    А как происходит прощание с этим миром? Осужденный помногу ест, пьет, курит. Еду и питье ему доставляют, по его заказу, из самых роскошных ресторанов. Курит он не только табак, но и гашиш. Все делается в соответствии с пожеланиями осужденного и по его заказу. И все это "за счет налогоплательщика", как у нас говорят. Только в последние дни жизни удается такому бедуину или феллаху почувствовать вкус этого мира в той мере, в какой этот вкус выражен в еде, питье и курении. Все суетные удовольствия этого мира находятся в его распоряжении в те две-три недели, что отделяют окончательное утверждение приговора верховным комиссаром от виселицы. Все суетные удовольствия, кроме "утех спальной комнаты".
    Осужденный витает меж двумя мирами и усердно занимается подсчитыванием времени, которое осталось жить его телу. А время ползет. Ползет уверенно, неудержимо. Нет такой силы, что провозгласила бы: "Солнце в Гивоне, остановись!".
    
    * * *
    
    Имею честь представить вам, читатель, тюремного парикмахера Аббаса. Это один из "героев" Хеврона, отличившихся во время погрома летом 1929 года. Один из главных убийц. Приговорен к смертной казни, помилован с заменой приговора на пожизненное заключение. Будет освобожден после того, как отсидит десять лет. Из-за того, что Аббас убивал евреев в Хевроне, "великий град" Эль-Халиль, он же Хеврон, лишился одного из лучших своих брадобреев. А арестанты получили брадобрея высшего класса.
    В послеобеденное время Аббас долго занимался бритьем Мустафы, который взойдет на виселицу завтра утром, ровно в восемь. Мустафа пребывает в совершенном спокойствии. Если не знать, что ожидает его через двадцать часов, можно подумать, что человек этот просто бреется, и все тут. Надо, однако, помнить, что приговоренные к смертной казни подобны актерам на сцене. И они актерствуют до того самого момента, когда их выводят на "сцену", с которой их спускают бездыханными. Приговоренные к смертной казни желают почему-то, чтобы в первые часы после их смерти махбушин (арестанты) беседовали о них громкими голосами, а надзиратели размышляли: "Да-а, это был джеда!". А джеду (героя) узнают по тому, что он умеет держать себя в руках.
    Мустафа, молодой феллах из окрестностей Хеврона, -первобытный человек. Едва ли он отдает себе отчет в преступлении, которое совершил, и в том, какое наказание ждет его в самом ближайшем будущем. Мустафа руководствуется житейской мудростью: "Пусть будущее само о себе заботится". Он весь живет настоящим. Прошлое, то есть преступление, он забыл, а будущее, то есть наказание, представляется ему весьма абстрактно. Наиболее сильное впечатление производит на него тот факт, что он, Мустафа, неожиданно стал центральной фигурой. В родной деревне в Иудейских горах, где прошла вся его жизнь, никто не обращал на него внимания. И вот после убийства все мгновенно изменилось. Повсюду Мустафа оказывается в центре событий: в булисе (полиции), в махкаме (суде) и, само собой разумеется, - в сиджане (тюрьме). Но особое уважение приобрел он в глазах окружающих после вынесения приговора. Мустафа был весьма незначительной фигурой в родной деревне, среди феллахов. А теперь он важный человек среди эфенди и хаваджей из булиса, из махкаме и из сиджана. Можно сказать, что игра стоила свеч. И настроение у Мустафы отличное. Настроение актера на сцене, играющего главную роль и успешно справляющегося со своей задачей. Мустафа со всеми вежлив, улыбка не сходит с его лица. Он опасается, как бы не увидели его хмурящимся и не заподозрили, что он озабочен своим будущим. Мустафа и не знал бы, что го
    
    товит ему ближайшее будущее, если бы прочие арестанты не мурлыкали ему об этом.
    У арабов принято, что человек, собирающийся совершить важный шаг в своей жизни, обязан постричься и побриться. Так поступает жених накануне свадьбы, так же поступает приговоренный к смертной казни прежде, чем отправиться на виселицу. И Аббас, и бреющийся Мустафа весьма серьезны. Бритва, зажатая умелыми пальцами Аббаса, прогуливается по подбородку, шее и затылку Мустафы. Завтра утром виселичная петля накрепко стянет шею, начисто выбритую Аббасом. Присужденных к гильотине брили по распоряжению полиции. Нож гильотины выполнял свою задачу с большим успехом, если затылок был выбрит. Однако в ту минуту, когда петля обрывает жизнь осужденного, не имеет никакого значения, выбрит он или нет. Веревка справится со своей задачей, даже если бритва и не трудилась над шеей осужденного.Мустафа сидит в удобной позе, и лучи послеполуденного солнца в последний раз греют его голову.
    Аббас - первоклассный брадобрей. Просто талант, увядающий в стенах тюрьмы. В обрабатывании головы Мустафы его искусство достигло творческого апогея. Аббас работает преданно, страстно. Словно Мустафа собирается завтра идти на первую встречу с невестой. В отличие от большинства парикмахеров, Аббас скуп на слова. Тем более что его клиент собирается завтра утром сочетаться законным браком со смертью.
    
    * * *
    
    
    В чем разница между Яффской камерой предварительного заключения и Центральной иерусалимской тюрьмой? В чем вообще состоит разница между камерой предварительного заключения и тюрьмой? Разница такая же, как между постоялым двором и жилым домом. Есть еще одно различие, которое известно только тем, кто побывал в обоих узилищах: в Яффо - вши, а в Иерусалиме - клопы.
    Вошь - животное "бедуинское", кочевое. Клоп же - существо, любящее покой и постоянство. Если вы не будете чистить и выбивать свой матрас, в нем заведутся клопы. В России во время гражданской войны поездка в железнодорожном вагоне была сопряжена с опасностью заразиться сыпным тифом, потому что вши являются переносчиками этой болезни. Временная обитель, именуемая Яффской камерой предварительного заключения, кишит вшами. Постоянный же приют, именуемый Центральной иерусалимской тюрьмой, изобилует клопами. Вошь прилепляется к человеческому телу. Тело человека - ее дом и источник пропитания. И этим от нее резко отличен клоп. Cвое пропитание он добывает на теле человека, но не живет на нем. Россия с непостоянством и неустойчивостью ее жизненного уклада - классическая страна вшей. Страны же Ближнего Востока с их жарой и грязью - излюбленное место обитания клопов. Русская вошь, даже та, что проживает в застенках ЧК, малоупитанна. Совершенно иначе выглядит вошь у нас, на Востоке. Они отличаются друг от друга, как отличается арабская корова от породистой дамасской или голландской. Тело упитано и лоснится, словно медное блюдо на солнце, а на спине - черное пятно...
    
    Клопы в иерусалимской тюрьме проводят ночь в одной кровати с арестантом. А ранним утром, как только арестант покидает кровать, покидают ее и клопы. Арестант отправляется на работу, а клопы - на отдых. Клопы работают по ночам. Днем они спят. Утром ты видишь побеленную стену, похожую на заснеженное поле в стране, где ты родился, и по этой белой стене там и сям движутся красные точки. Утренний маршрут постоянен: снизу вверх. Клопы покидают кровать и спешат к местам отдыха, туда, где смыкаются стена и потолок. Это восхождение к высотам стены - весьма опасное для клопов мероприятие. Краснота их тел, особенно яркая после целой ночи, посвященной высасыванию арестантской крови, делает их заметными на белоснежном поле стены. Вот тут-то арестанты и устраивают облаву. Отдавая себе отчет в том, что им грозит, клопы спешат завершить восхождение как можно быстрее. Спешат и арестанты, ведь каждую минуту может зазвенеть звонок - призыв к выходу на работу.
    Для проведения облав на клопов в тюрьме изобрели приспособление, подобного которому, наверное, нет и "на воле". К длинному шесту привязан маленький примус, извергающий длинный рычащий язычок пламени. С помощью этого аппарата можно свалить даже тех клопов-счастливчиков, которые почти уже добрались до вожделенного убежища. При виде каждого изжаренного клопа, обрушившегося на кровать, камеру охватывает бурная радость. Арестанты любят охоту на клопов. Орудовать зажженным примусом удостаиваются лишь те, кому благоволит начальник тюрьмы. Охота на клопов происходит не во имя уничтожения клопов, но во имя самой охоты. Охота не как средство, но как цель. Наряду с прочими развлечениями ее цель - убить время.
    
    * * *
    
    Отправляясь на виселицу, Мустафа расцеловался с приставленными к нему надзирателями, поцеловал руку мудиру (начальнику тюрьмы) мистеру Стиллу. Спустя минуту эта рука, только что поцелованная, потянула за рычаг, под ногами Мустафы раскрылся пол, и он повис в воздухе. Феллах с Иудейских гор, разумеется, не читал Достоевского и даже имени его не слыхал. Он понятия не имел, что есть в мире книги, кроме Корана. А вы говорите: "русская душа"... Может, вы еще скажете, что в хевронском феллахе Мустафе обнаружена душа русского человека?..
    
    * * *
    
    Арабы-арестанты стесняются один другого, если они не одеты. Я обратил на это внимание в душевой. Очевидно, обнаженное мужское тело возбуждает в них половой инстинкт не меньше, чем обнаженное женское тело в нас. Многие арабы могут мочиться, только если их никто не видит. Иначе у них ничего не получается. Они не в состоянии мочиться, если знают, что кто-то смотрит на них или даже прислушивается к шуму их струйки. Подобной же чувствительностью отличаются и многие арабы "на воле". Но здесь, в тюрьме, из-за вечной жажды нормальной половой жизни эта чувствительность развивается у них сверх всякой меры. Араб-арестант не будет перед сном мочиться, пока прочие обитатели камеры не заснут. Он будет ждать хоть полночи, чтобы убедиться, что его сокамерники спят.
    Араб "панэротичен". Не только женщина, любое живое существо возбуждает в нем половой инстинкт: мужчина, ребенок, животное. Мужчина возбуждает араба не меньше, чем женщина. А еще больше - юноша. Не оставляют его равнодушным и домашние животные. Малолетних правонарушителей, ожидающих приговора, или тех, кого не успели еще перевести в тюрьму для несовершеннолетних преступников, не держат в одной камере с обычными арестантами. Их отправляют либо в мусташфу (лазарет), либо в камеру химайя (привилегированных иностранцев).
    
    * * *
    
    Сумерки. Арестанты возвращаются в свои камеры. Ими овладевает ощущение, что еще один день "сгорел". В сумерках тоскливое чувство гнетет любого, а тем более обитателя тюрьмы. Из камер доносится пение, со временем становящееся все более громким, - если дежурный надзиратель не слишком педантично относится к своим обязанностям.
    Толстуха - жена мусада (заместителя начальника тюрьмы), который живет в бараке за тюрьмой, нарядилась в белый халат и раскачивается на качелях. Чтобы толкнуть качели, ей надо в воздухе выпрямить ноги и развести их. Мусада нет дома. Уже около месяца он находится в Англии, отдыхая там от своих тюремных трудов, а заодно и от семейства. Арестанты глядят сквозь тесно зарешеченные окна своих камер, глаза у них едва не вылезают из орбит. Она знает об этом и раздвигает ноги еще шире. Но больше всего возбуждает арестантов ее белое одеяние. А качели взлетают все выше...
    
    * * *
    
    Надзиратель-араб изучает иврит, спуская при этом семь потов. Арестант-еврей спрашивает его:
    - Зачем тебе иврит? Выучи английский и получишь надбавку - полтора палестинских фунта в месяц. Надзиратель отвечает:
    - Меня не интересуют английские деньги. Меня интересуют еврейские девушки.
    
    * * *
    
    Нашу тюрьму посетил сам мистер Спайсер, начальник палестинской полиции, и лично сообщил Абу-Джильде и Армиту, что верховный комиссар утвердил их приговоры. Это означает, что теперь известны точная дата и час, когда их повесят. А поскольку обоих поведут на виселицу в тот же день и в том же месте, то одного повесят в восемь утра, а другого - через час. Обычно осужденному его последний приговор объявляет начальник тюрьмы, и на этом дело заканчивается. Но ради такого головореза, как Абу-Джильда, потрудился прибыть сам начальник всей полиции, собственной персоной.
    Это вторая встреча мистера Спайсера, главного полицейского, с Абу-Джильдой, главным разбойником. Первый раз они встретились два месяца назад в Шхеме. Как только Абу-Джильду арестовали, мистер Спайсер приехал в Шхем и протянул Абу-Джильде сигару. Встреча двух полководцев: после того как потерпевший поражение попадает в плен, победитель приглашает его на обед. Жест Спайсера - типично британский жест.
    На этот раз Спайсер навестил Абу-Джильду утром. Во время полуденной прогулки я заметил в одном из окон зинзаны - где сидят приговоренные к смерти или наказанные за какие-нибудь особые провинности, совершенные уже в самой тюрьме, - широкую спину и еще более широкую задницу "инспектора" Реувена Хазана. Он уселся на подоконник лицом к камерам зинзаны и спиной ко двору. Я сообразил, что кто-то наносит визит Абу-Джильде, а "инспектор" обеспечивает безопасность. Рядовому надзирателю не доверяют, тем более если этот рядовой надзиратель - араб, который может поддаться чарам Абу-Джильды.
    Позднее я узнал, что в ответ на просьбу Абу-Джильды начальник тюрьмы дал разрешение на визит к нему Ахмада Джабара, одного из убийц, отличившихся во время погрома в Цфате летом 1929 года. Задача Джабара - скрасить последние дни Абу-Джильды рассказами о днях былых. Ахмад Джабар не меньший убийца, чем Абу-Джильда, но ему повезло. Абу-Джильда убивал всех, кто попадался ему под руку, то есть прежде всего арабов. Абу-Джильда убивал с целью грабежа, и не его вина, что население Шхемского округа состоит из арабов. Он убивал также полицейских, которые пытались помешать ему в его ремесле. И именно из-за этого его и собираются повесить.
    Джабар же "всего-навсего" убивал евреев. И потому сначала был приговорен к смертной казни, затем после обжалования его приговор был заменен на пожизненное заключение, а в скором времени он будет помилован, как и все остальные убийцы евреев, отличившиеся в 1929 году. Пока же Ахмад Джабар не просто рядовой арестант, но весьма почтенный человек и в собственных глазах, и в глазах прочих арестантов, и в глазах начальника тюрьмы.
    
    * * *
    
    Во время утренней прогулки донеслось пение Абу-Джильды из его камеры в зинзане. Песня арабского разбойника. Точно так же, как есть тип любовных песен, есть и цикл разбойничьих песен. Величие оперы "Кармен" - в сочетании любви с разбоем. Популярнейшие песни в России - разбойничьи. Кто не пел "Стеньку Разина"? Предавшись пению, Абу-Джильда забыл, что находится в плену и что жить ему осталось считанные дни. Песня его - это песня бандита, в разгар хамсина сидящего, скрестив по-турецки ноги, на краю скалы и разглядывающего пустыню. На серой скале виднеется черное пятно: тень хищной птицы, парящей в раскаленном воздухе. И ты чувствуешь себя ребенком, стоящим перед клеткой со львом. Чувство это немедленно стало бы иным, встреть ты льва не в зверинце, а в пустыне.
    
    * * *
    
    Один из моих сокамерников - шейх. Он чрезвычайно горд своим высоким происхождением. Арабы-мусульмане почтительно относятся к людям благородных кровей. Он участвовал в погроме в Иерусалиме в квартале гурджей (грузинских евреев) летом 1929 года. Тогда его отпустили - "из-за отсутствия доказательств". Спустя короткое время его посадили на десять лет за убийство официанта. Он не сожалеет о том, что оказался в тюрьме. Ему предстоит отсидеть десять "английских" лет. (В тюрьме год насчитывает девять месяцев, а посему "арабский" год, в котором двенадцать месяцев, отличается от девятимесячного "английского" года.) Что для него десять "английских" лет? Всего-навсего девяносто месяцев... Шейх сожалеет о другом. О том, что он сидит в тюрьме из-за какого-то самбо (негра). Он, шейх, потомок одного из самых знатных родов мусульманского мира, попал в тюрьму из-за того, что убил какого-то самбо, раба! Вот вам справедливость "ваших" англичан! Он говорит, что был пьян. Вина он не пьет. Нельзя нарушать запрет, записанный в самом Коране.
    - Я пил арак. А этот суданец не хотел пускать меня в кафе. Я вынул шибрийе (нож), пырнул его разок и пошел себе. Назад я не оглядывался и знать не знаю, что с ним стало. Я пошел себе домой с легким сердцем, иду и напеваю какую-то мелодию. Я был чуть-чуть под хмельком и в прекрасном расположении духа. Полицейские шли за мной следом и арестовали меня возле дома. Нашли нож. Мой нож - из настоящей дамасской стали. Не впитывает кровь. Дали мне десять лет. Приговор я выслушал с удовольствием. Даже не подавал на обжалование...
    
    * * *
    
    Неделя, предшествующая приведению смертного приговора в исполнение, заполнена приготовлениями. Вешают в камере № 51. Если в течение двух месяцев камеру не используют по ее прямому назначению, она служит складом. Однако обычно не проходит месяца, чтобы кого-нибудь не повесили. За несколько дней до исполнения приговора из камеры № 51 убирают случайно оказавшиеся там вещи. Выносят все, кроме виселицы. Камеру очищают от пыли, накопившейся со времени прошлого повешения. Затем обильно смазывают рычаги виселичной машины. Взвешивают "виновника торжества", то есть осужденного на смертную казнь. Берут обшивку матраса, наполняют ее песком, вес которого равен весу "виновника торжества", и подвешивают этот мешок на крюк виселицы. После этого приводят в действие рычаги, чтобы проверить исправность машины и крепость веревки. Измеряют рост осужденного, но не от ног до макушки, а от ног до горла. Снова наполняют мешок песком так, чтобы он весил столько же, сколько "виновник торжества", а высота его была бы равна высоте осужденного - от ног до горла.
    Можно написать научное исследование о виселичной веревке. Она сделана специально для этой цели. У английского народа, властителя морей, весьма развито веревочное ремесло. Прежде ведь все корабли были парусными, и потребность в веревках и канатах была велика. Особая отрасль - производство веревок для виселиц. Не знаю, какова длина этой веревки. Мне неизвестно также, какова ее толщина. Но я знаю, что веревка эта хранится в своего рода футляре из тонкой кожи. Зачем это делается, мне неизвестно. К одному концу веревки прикреплено металлическое кольцо. Единожды использованная, веревка больше не употребляется. К ней привязывают бирку, на которой начертано имя повешенного и дата повешения, и укладывают в ящик, в котором хранятся все использованные виселичные веревки. Ящик этот находится на хранении в Главном полицейском управлении, располагающемся на Русском подворье в Иерусалиме.
    Смерть от повешения - легкая, если можно так сказать, смерть. Человек умирает не от удушья, а оттого, что у него ломаются шейные позвонки. Смерть наступает мгновенно, и знающие люди говорят, что канун повешения тяжелее для осужденного, чем сама смерть. Хотя смерть и наступает мгновенно, но согласно regulation, казненный должен провисеть еще целый час. И лишь тогда составляются два рапорта: один рапорт пишет хаким (врач), другой - мудир (начальник тюрьмы).
    Но вернемся к виселице. В царской России виселицы были не стационарные, а одноразового пользования. Каждый раз сооружали новую виселицу. В Англии действуют стационарные виселичные машины. В любой европейской стране функцию вешателя исполняет государственный чиновник, и личность его окутана тайной. Кроме считанных единиц в полицейском управлении, никто даже имени его не знает. Здесь, в Эрец-Исраэль, нет вешателя. Вернее, его функции исполняет начальник тюрьмы. И, следовательно, имя исполнителя приговора не является секретом. Всем известно, что вдобавок к прочим своим обязанностям начальник тюрьмы выступает также в роли вешателя.
    В Святой стране повешение - дело совершенно будничное. Все происходит без нервов, без патетических речей, "без кино", как выразился один из обитателей этой тюрьмы. Говорят, что в производстве одной булавки участвует дюжина рабочих, и поэтому невозможно указать на какого-то одного конкретного человека и сказать, что именно он сделал эту булавку. Точно так же обстоит дело и с повешением, с отправкой человека из нашего материального мира в мир лучший, мир абстракции. Этапы этой операции разделены между многими исполнителями, каждый из которых четко знает свои функции.
    Своя роль отведена и тому, кому предстоит быть повешенным. От него тоже требуется четкое исполнение своих функций. Он должен идти навстречу смерти как герой, джеда, без слез и страха. Ему рекомендуется "попрощаться" с прочими арестантами, то есть бросить пару слов в пустое пространство длинного узкого мардабана, когда он совершает свой последний путь по этой бренной земле - от зинзаны до "камеры исповеди", что напротив камеры № 51. Из всех камер, что по правой стороне мардабана, на которой располагается камера № 51, вывели их обитателей. Их заранее переводят в камеры, что по левой стороне мардабана.
    Обряд повешения совершается следующим образом. Во вторник, ровно в восемь утра, в зинзану входят англичане-полицейские, молчаливые господа, которые слова лишнего не обронят. Осужденный знает, что они пришли за ним и никаких "шуток" с его стороны не потерпят. Еще не было прецедента, во всяком случае за то время, что я здесь сижу, чтобы осужденный отказался идти к виселице. Да и какой у него выбор?.. Короче, осужденный поднимается со своего места, полицейские связывают ему руки за спиной, и он начинает свой последний путь на земле. По обеим сторонам его сопровождают британские полицейские. Все происходит "в темпе": закончить, закончить! Но важен не только темп, все должно быть произведено согласно regulation. Не будем забывать, что из-за этого повешения весь порядок утра пошел насмарку. Арестанты сидят по камерам и не работают. Тюрьма находится на осадном положении. Арестанты толпятся в камерах, что на левом берегу мардабана, камеры по правому берегу пустуют. В тюрьме царит тишина. Арестанты прильнули к дверям камер и напряженно прислушиваются к малейшему шороху. Один шепчет другому:
    - Ведут!
    И вдруг:
    - Хатиркум, я шабаб! (Прощайте, ребята!)
    В ответ из камер доносится гул голосов. И вот осужденного вводят в пустую камеру, что напротив камеры с виселицей. Здесь будет происходить исповедь, здесь его уже ждут все, кому положено. Первым обращается к нему мусульманский священнослужитель. Вместе они произносят краткую исповедь. Священнослужитель старается быть как можно более краток, чтобы не задерживать остальных участников действа, с нетерпением ожидающих своей очереди. Священнослужитель не хочет сердить мудира. Закончив исповедь, он тотчас же удаляется, и с "виновником торжества" начинает заниматься мусад (заместитель начальника тюрьмы) или англичанин-сержант (третье по значению лицо среди англичан в тюремной иерархической лестнице). Один из них подходит к осужденному и двумя руками натягивает ему на голову черный колпак. Теперь осужденный ничего не видит. Его тут же подхватывают под мышки два англичанина-полицейских, которых вызвали "со стороны", они не служат в тюрьме. Эти полицейские отводят его в камеру № 51. Расстояние небольшое: камеры находятся одна против другой, разделяет их узкий коридор. В эти мгновения осужденный, если он не теряет способность ясно мыслить, снова кричит:
    - Хатиркум, я шабаб!
    С левого берега коридора ему эхом отвечает хор голосов:
    - Хатрак! (Прощай!)
    Мгновение, когда осужденному напяливают на голову черный колпак, - мгновение историческое. С этой минуты он не увидит более света дня. Можно долго предаваться размышлениям об этой минуте. Но что может рассказать скотина, над которой занесен уже нож резника? От надевания колпака до приведения в действие рычага виселицы проходит не больше нескольких мгновений - они отделяют жизнь от смерти. Полицейские помогают осужденному подняться по ступенькам, ведущим к виселице. Глаза его ничего не видят, уши ничего не слышат, а ноги непослушны, словно две колоды. Сердце его наверняка бьется чаще, чем обычно. Как только осужденный взошел на "сцену" и остановился под крюком, один из полицейских нагибается и очень проворно привязывает к его ногам металлическую болванку. Второй полицейский возводит кверху руки и глаза и, морща лоб, приспосабливает петлю на шее осужденного. "Петля должна лежать точно под левым ухом осужденного". Так гласит regulation. A regulation - это квинтэссенция опыта, накопленного за столетия виселичной практики.
    Закончив свою работу, полицейские спускаются со "сцены", на которой стоит осужденный. К его ногам привязан кусок металла, который потянет его вниз, когда петля затянется вокруг шеи. Полицейские еще не успели спуститься, а начальник тюрьмы уже приводит в действие рычаг. Пол "сцены" распахивается, раздается глухой шум падения. Осужденный висит. Шум падения произвела болванка, ударившаяся о пол, что под "сценой".
    После этого подробного описания действительно трудно решить, кто же здесь, в сущности, вешатель. Один лишь начальник тюрьмы, разверзающий пол виселичной машины? Но ведь в этом процессе доставки осужденного в лучший мир участвовало около десятка действующих лиц!
    Висящий остается висеть, а все остальные покидают камеру № 51.
    Спустя примерно полчаса в камеру № 51 возвращается коллектив вешателей: начальник тюрьмы, его заместитель, сержант. Эти трое - англичане. Далее следуют natives: врач, два-три надзирателя. Во избежание каких-либо сомнений врач проверяет наличие пульса у повешенного. Что здесь долго говорить? Машина работает исправно. Висельник мертв. На этом этапе призывают палестинских полицейских снять труп казненного. Они укладывают тело в заготовленный заранее гроб. Врач и начальник тюрьмы удаляются в канцелярию писать рапорты. Труп повешенного выносят из тюрьмы. Теперь он формально считается свободным. Какая легкая смерть! Дай Бог, чтобы "смерть, посылаемая с Небес" была так же легка, как смерть от рук человеческих.
    Несколько десятилетий назад писатели, мыслители, общественные деятели, филантропы и т.п. боролись за отмену смертных приговоров, воевали с алкоголизмом, распущенностью нравов, жестокостью по отношению к животным. Они сражались во имя пацифизма, раскрепощенного образования, вегетарианства, свободной любви.
    Выясняется, что вся эта борьба "за" и "против" оказалась напрасной. Похоже, что человечество должно совершать маленькие грехи, чтобы не совершать больших. Жизнь духа не отличается в этом плане от жизни плоти. Человеку делают противотифозную прививку, то есть прививают ему немного тифа для того, чтобы он не заболел тифом по-настоящему. Керенский, отменивший смертную казнь, несет не меньшую ответственность за кровавую свистопляску красного террора, чем Дзержинский, этот красный Невузарадан. Американский prohibition, запрет на продажу спиртных напитков, породил гангстерство.
    
    * * *
    
    Итак, завтра состоится "свадьба" Абу-Джильды и Армита с "черной невестой" - со смертью. Один надзиратель сказал мне, что на счету у Абу-Джильды числится восемь душ. Восемь убийств. У Армита, его помощника, еще больше. Обоих приговорили к смертной казни и завтра, с Божьей помощью, повесят из-за одного убийства, в котором Армит, кстати, не участвовал. С юридической точки зрения он взойдет завтра на виселицу, будучи "невиновен". После того, как Армита повесят, кто-нибудь из его родственников сможет подать на власти в суд и даже выиграть дело. Тот же надзиратель поведал мне, почему полицейское начальство не предает гласности все преступления Абу-Джильды и Армита. Полиция не хочет превращать их в героев. В глазах любого человека, а тем более восточного, каждый убийца - герой. Попробуйте, читатель, проникнуть в глубины собственной души, и вы обнаружите там эту психологическую истину. Каждое убийство вызывает у "третьей стороны" несколько чувств, а вернее, смесь чувства отвращения с чувством восхищения. А отсюда вытекает, что эта самая "третья сторона", то бишь каждый из нас - убийца. Если не на практике, то в мыслях.
    Абу-Джильда восходит на виселицу, сохраняя полнейшее спокойствие духа. Один из тех, кто помог властям схватить Абу-Джильду, уже зарезан. У Абу-Джильды есть друзья не только в тюрьме, но и за ее стенами. Встреча двух сортов юриспруденции. Римское право, английское право, конституция Наполеона, оттоманская конституция - это "письменный закон". Но есть еще и "устный закон", основанный на понятиях о справедливости и правосудии, бытующих в деревне Тамун, что за Шхемом. Эта "конституция" не признает государственной власти. Но смертный приговор она признает.
    
    * * *
    
    В прошлом году в Яффскую камеру предварительного заключения доставили Абу-Даулу, который был правой рукой Абу-Джильды, предал его и по собственному желанию сдался полиции. Знающие люди говорят, что на душе у Абу-Даулы несколько убийств. Но полиция не передала в прокуратуру все его пухлое досье, лишь выдержки из него. На суде полицейский представитель исполнял роль не обвинителя, но защитника. Ибо это тоже способ напасть на след преступников. Когда этот способ применяется? Когда у полиции обе руки левые. Судьям не остается ничего иного, как удовлетвориться минимумом - Абу-Даула получил двадцать лет. Выдав Абу-Джильду, Абу-Даула спас свою жизнь. Еще и года не прошло, как его перевели сюда, а он уже входит в число "почетных граждан" тюрьмы. Он "хорошо устроен": работает в пекарне. То есть не голодает. Абу-Даула молчалив, и это тоже один из признаков уважаемого человека.
    Арестанты относятся к Абу-Дауле по-разному. Одни считают, что он умный человек: вовремя спасся. Другие считают, что он не джеда и не заслуживает уважения. Ибо уважения заслуживает убийца, тем более убийца, которого повесили.
    
    * * *
    
    Накануне казни Абу-Джильда послал одному из своих друзей-арестантов пять сигарет. Каким образом умудряется приговоренный к смертной казни за день до восхождения на виселицу посылать сигареты приятелю? Не спрашивайте, в тюрьме нет ничего невозможного. Сигареты - первого сорта. Такие сигареты курят хаваджи и приговоренные к смертной казни.
    Ровно в восемь утра повели на виселицу Армита. Через час поведут Абу-Джильду. Полицейские заняты этими двумя и не обращают внимания на прочих арестантов, запертых в своих камерах. В последние минуты жизни, когда Армита, его верного соратника, уже повесили, Абу-Джильда сидит в камере и ждет своей очереди. И в эти же самые минуты его приятель наслаждается дымом сигареты, которую послал ему Абу-Джильда, тот самый Абу-Джильда, жить которому осталось не более получаса. Если бы Абу-Джильду не приговорили к смерти, наслаждался бы сейчас его приятель дымом первоклассной сигареты?
    Повешение Абу-Джильды и Армита на два часа вышибло тюремную жизнь из привычного русла. Два часа арестанты бездельничали. И именно этим озабочен мистер Стилл, начальник тюрьмы. Недовольны и арестанты: прежде всего тем, что их не выводили на утреннюю прогулку и они не смогли поэтому посетить туалет. Но в десять часов все закончено. Висельники "освобождены": их тела уложили в деревянные гробы и переправили в покойницкую государственной больницы, которая располагается здесь же, на Русском подворье. Родственники повешенных уже ждут, когда они смогут получить тела, чтобы предать их земле в родной деревне. Раздается звонок. Надзиратели торопливо отпирают двери камер, и арестанты отправляются на места работы. Но первым делом - в туалет. На ходу они обмениваются впечатлениями от повешения.
    
    * * *
    
    Наиболее "знатные" обитатели тюрьмы - это "тяжелые" преступники, осужденные не менее чем на пять лет. Это убийцы, убившие случайно или преднамеренно. Подсознательно в тюрьме с почтением относятся к убийце, к любому убийце. Шутка ли: убийца! Ведь такой человек успел кое-что сделать в жизни! "Просто так" не убивают.
    Понятно, что была причина, и эту причину надо принимать во внимание. Таков ход мысли арестантов. И точно так же, как есть свои законы в джунглях, есть они и в пустыне. А каждый араб - это в конечном итоге бедуин. В пустыне вопросы чрезвычайно важны. В пустыне главное - это не сострадание, не истина, не мораль, но - честь. Каждый убийца - уважаемый человек. Ведь это, прежде всего, человек с прошлым, человек с биографией, человек с историей. Любой "легкий" арестант готов прислуживать осужденному за преднамеренное убийство.
    Как умудряется тюремное начальство удерживать в столь ограниченном пространстве, как тесная тюрьма и двор для прогулок, все это скопище убийц? Никаких стен, решеток, замков и надзирателей не хватило бы для достижения этой цели. Жизнь не строится на одной лишь грубой материи. Ее нужно строить также и на духовной основе. И именно духовная основа - закваска жизни. Если так обстоит дело "на воле", то уж тем более здесь, в тюрьме. Попавший в беду человек живет надеждой и верит любым оптимистическим обещаниям. Это вдвойне верно применительно к обитателям тюрьмы. Будешь вести себя хорошо - мудир даст нужную рекомендацию, и ты из "пожизненного" заключенного превращаешься в "пятнадцатилетнего"... Тюремное начальство совершенно не заинтересовано в том, чтобы арестант впал, не дай Бог, в отчаяние. Человек, впавший в отчаяние, опасен для окружающих и еще более - для самого себя. Начальство заинтересовано в том, чтобы арестант не падал духом, чтобы он был полон надежд.
    Каждый год король отмечает день рождения. В этот день кое-кого из арестантов освобождают досрочно, в этот день начальник тюрьмы может сократить срок заключения. Если твое поведение нравится начальнику тюрьмы, он может назначить тебя шавишем ("сержантом") или умбачи ("капралом") - из простого рабочего ты превращаешься в бригадира, надзирающего за работой других, в помощника заведующего складом. Тебе выдают одежду и еду лучше, чем у остальных. Ты можешь командовать мелкой арестантской сошкой. Начальство боится отчаявшегося арестанта, которому "на все наплевать", который безразличен к привилегиям и поблажкам и не живет надеждой. Такой арестант опасен. Он без труда достанет оружие, и тогда... сбежавший из клетки тигр менее опасен, чем он.
    
    * * *
    
    АлиРабиа (рабиа означает по-арабски "весна") получил пятнадцать лет. За что? За убийство, понятное дело. Подробностей я не выяснял. Не прошло еще и года с того дня, когда повесили брата Али - за другое убийство. Братья убивали каждый сам по себе. И каждый был осужден за собственное преступление. Один брат-убийца уже вздернут. Другой - получил пятнадцать лет. Надо полагать, что нашлись какие-то смягчающие обстоятельства. Брата Али повесили, как водится, во вторник А в пятницу, день отдыха мусульман, Али уже выступал в футбольном матче, который мистер Стилл организовал для своих любимчиков-арестантов во внешнем дворе тюрьмы.
    Али - один из фаворитов мистера Стилла который любит арестантов, идущих дугри, "прямым путе. Чем же завоевал Али сердце мистера Стилла? Ответ на этот вопрос мне найти не удалось. Арестанту, который вошел в число любимчиков, начальник тюрьмы доверяет. Такой арестант беспрепятственно передвигается по территории тюрьмы, включая двор. Ему дозволяется даже выходить за пределы двора. Мистер Стилл предоставляет Али большой "кредит". Как-то раз Али подошел к охраннику, стоящему на страже ьюремных ворот, и произнес одно-единственное слово: "Открывай!" Сказал он это тихо, но таким тоном, что охранник открыл ворота, не колеблясь ни секунды. Он, видимо, был уверен, что Али отправляется по поручению начальства в мусташфу или в махкаме, а то и в CID (отдел уголовного розыска). Полицейские, стоявшие на вахте у ворот, были привычны к тому, что Али выходит за пределы тюремной территории и возвращается обратно. Но на этот раз он решил не возвращаться.
    Исчезновение Али было замечено через час. Сержант Герберт тут же оседал "свой", то есть полицейский, мотоцикл и выехал из столицы по направлению к родной деревне Али, расположенной в уделе колена Биньямина. Его мотоциклу предстояло преодолеть горную тропу, по которой обычно ходят ослы. Мотоцикл движется по местности, окутанный, словно облаком, клубящейся белой пылью. Сержант Герберт - спортсмен, а охотничий инстинкт он унаследовал от своих далеких предков. Через полчаса быстрой езды он замечает Али, который идет по тропе быстрым шагом, каким феллахи ходят обычно позади своих ослов. Что касается познаний Герберта в арабском языке, то в Англии он сможет изображать из себя знатока. Но и без знания арабского языка Герберт отлично управляется с арабами-надзирателями: они улавливают любой намек, процеживающийся сквозь сержантские зубы.
    Когда чуткое ухо Али, вышагивавшего по склонам Иудейских гор, расслышало далекое тарахтение мотоцикла, он быстро сообразил, что тарахтение это имеет к нему самое непосредственное отношение. Мотоцикл нарушил не только пасторальную идиллию гор, но и душевное спокойствие Али. Выхода нет. Али достаточно хитер, чтобы понять - деваться от Герберта с его мотоциклом и пистолетом некуда. Али остановился. Приблизившись, Герберт не потрудился произнести ни единого слова, он лишь слегка кивнул головой. Али понял значение этого жеста: "Поехали обратно!" Движением руки Герберт указал Али, чтобы тот сел на заднее сидение мотоцикла. Али уселся, и мотоцикл пустился в обратный путь.
    Спустя двадцать минут снова раскрылись ворота тюрьмы. Али вошел, стражник запер за ним ворота. Когда Али привели в мактаб, мистер Стилл выглядел разгневанным. Он не проронил ни слова. Мистер Стилл вообще не любит лишних разговоров с natives, тем более с представителями этой категории natives, с арестантами.
    Но недолго пришлось Али носить красного цвета тюремную униформу, которой удостаиваются осужденные на смертную казнь и пойманные беглецы. Мистер Стилл довольно быстро забыл о грехе Али и вернул ему три нарукавные нашивки, знак того, что их обладатель - шавиш. И снова Али выполняет свои служебные обязанности, разгуливая словно полувольноотпущенник по мардабану и по тюремному двору, как будто ничего не случилось. По мнению мистера Стилла, бегство Али приключилось не по его вине, а из-за глупости полицейского, охранявшего ворота. Любой арестант спит и видит, как бы сбежать из тюрьмы. И не за то ли надзиратели получают жалование из королевской казны, чтобы предупреждать попытки арестантов к бегству?
    Али родился в семье феллахов, в одной из деревень, что расположены к северу от Иерусалима. Деревня эта примостилась на горном склоне, с которого открывается вид на зеленеющую равнину Шарона и далекую белую линию песчаных дюн у берега моря. Али лет тридцать, крепкого сложения. Как и всякий уважаемый арестант, он носит усы. В обычное время он приветлив и даже добродушен. Но, как и с любым арабом, стоит вести себя с ним осторожно. Никогда нельзя знать заранее, что способен отмочить араб, когда его посещает минутное умопомрачение.
    Как и все остальные арестанты, он гомосексуалист. "Жена" Али Рабиа, феллаха из удела колена Биньямина, -молодой поляк по имени Юзеф Ланчевский, который, по его словам, был арестован "из-за паспорта", то есть из-за отсутствия паспорта, то есть из-за "нелегальной репатриации". Но есть основания полагать, что этот польский шейгец был арестован потому, что занимался "приватизацией" чужого имущества. С Али Юзеф не знает никаких забот. Али печется о нем как заботливый муж о любимой жене. Он добывает для него на кухне разнообразные яства и готов буквально голодать, лишь бы Юзеф ни в чем не знал нужды. Однажды он принес со склада рубаху, которую носят только "знатные" арестанты, то есть те, что осуждены по меньшей мере на десять лет. На каком языке беседуют друг с другом феллах Али и поляк Юзеф? На языке любви. А это, как известно, язык международный.
    Однако тот факт, что Али влюблен в Юзефа, вовсе не означает, что он хранит ему верность. Время от времени Али ухаживает и за другими арестантами. "Гуляет на стороне". И вот в один прекрасный день "инспектор" Мухаммад-эфенди, войдя в помещение склада, застает Али в весьма интимной позе с неким молодым арестантом, из мелкой сошки. Мухаммад-эфенди, никому ничего не говоря, составляет рапорт. Али вызывают в мактаб к начальнику тюрьмы - получить наказание. Представ перед исполняющим судейские функции начальником тюрьмы, Али отдает ему честь. Мистер Стилл взглянул на него, проурчал что-то и произнес всего одно внятное слово: Рух! (Ступай!). А надзирателю сказал, что отныне Али - обычный арестант. Иными словами, не видать ему больше белой униформы привилегированного шавиша с тремя нашивками на рукаве. Спустя короткое время после визита в мактаб Али, уже одетый в серую униформу, переселяется в камеру рядовых арестантов.
    Внезапно из того конца коридора, что ближе к канцелярии, доносятся жуткие крики. Через минуту по коридору промчался запыхавшийся арестант и на ходу сообщил, что Али набросился на Мухаммада-эфенди с кухонным ножом. Нетрудно представить, какое сопротивление может оказать морфинист Му-хаммад разъяренному здоровяку Али. Еще через минуту в коридоре появляется мистер Стилл. Его брюхо раскачивается от быстрой ходьбы, от волнения он дышит прерывисто и неровно. Впервые я вижу, как не мистер Стилл управляет своими нервами, а нервы управляют мистером Стиллом. Он похож на Наполеона, спешащего во время битвы при Ватерлоо к наиболее уязвимой позиции своей армии. (В эти дни я читаю Стендаля.) Когда на арене событий появляется мистер Стилл, воцаряется тишина.
    История эта закончилась гораздо хуже, чем я предполагал. О ее финале мне рассказали вернувшиеся с хакуры арестанты. Мухаммад-эфенди составил рапорт на Али. Терпение начальника тюрьмы лопнуло, и он разжаловал своего любимчика из шавишей в рядовые арестанты. Али снова превращался в рядового обитателя тюрьмы: ни тебе отутюженной белой униформы, ни должности бригадира, надзирающего за работой простых арестантов. (Каждый араб счастлив, если ему предоставляется возможность руководить, а не работать руками.) Конец свободному разгуливанию по коридору и по двору. Конец беспрепятственному курению сигарет с разрешения начальства. Как только мистер Стилл вынес свой приговор, Али отправился на кухню, взял нож - он ведь все еще шавиш, подошел к Мухаммаду-эфенди, стоявшему в коридоре, и собрался его этим ножом ударить. На помощь Мухаммаду-эфенди бросился капрал Джордж. Али ударил ножом капрала, своим телом прикрывшего Мухаммада-эфенди. Капрал был убит наповал. В этот момент подскочил сержант Шалом Швили и огрел Али по голове полицейской дубинкой. Удар привел Али в чувство, руки его опустились. Сидящий в нем зверь исчез, словно под землю провалился. Али снова превратился в добродушного здоровяка. Он все еще держит в руках нож, но ни он, ни его нож не представляют уже опасности. И в этот момент на поле боя появляется мистер Стилл. Али отдает ему честь и протягивает окровавленный нож.
    Население тюрьмы искренне огорчено. Не потому, что Али повесят. Огорчение вызвано тем, что он убил доброго капрала, а не Мухаммада-эфенди, этого шармуту.
    
    * * *
    
    В качестве "нелегального репатрианта" пребывает среди нас американский коммунист. Его фамилия Пэкстон. Он уроженец штата Айова. Отец его принадлежит к какой-то религиозной секте. Пэкстон заявил тюремному начальству, что он коммунист и потому просит перевести его в камеру коммунистов. Но начальство не понимает таких штук. Тюремное начальство не арестовывает и не обвиняет. Для этого существует полиция. В функции тюремного начальства входит содержать арестантов в заключении в соответствии с требованиями полиции или суда. Тюремное начальство интересует только то, что записано в "деле". А в "деле" Пэкстона записано, что он "нелегальный". Коммунистов, опасаясь того, что они повлияют на прочих арестантов, не выводят на прогулку вместе с остальными. Поэтому "нелегальному" Пэкстону пришлось связываться со своими коллегами-коммунистами "нелегально". Арестанты-коммунисты - евреи, а он - натуральный гой, с гойской наивностью и с гойской хитростью. Легко представить, какое раздолье было бы коммунисту-гою в компании коммунистов-евреев. Но что поделаешь, если тюремное начальство не понимает таких штук? И поэтому от скуки Пэкстон ведет коммунистическую пропаганду.
    "Товарищ" Пэкстон горд Россией, ее бескрайними просторами и природными богатствами. Он в таком восторге от всего этого, что забывает даже, что Россия была создана не Лениным и не Сталиным. Я вежливо заметил ему, что Россия была Россией и до "Октября". Он в полной растерянности отошел от меня.
    Вначале у нас с ним сложились прекрасные отношения. Он отрицательно относился к полицейским уже только потому, что они полицейские, и положительно - к арестантам, потому что они арестанты. На все у него один ответ: "Жертва частновладельческого режима". И на шею этому частновладельческому режиму "товарищ" Пэкстон вешает неисправимых убийц, насильников, мужеложцев, чахоточных, сифилитиков, а также больных раком. Али он оправдывает: "Ведь он убил полицейского". Я попытался объяснить ему, что Али наделал дел потому, что в нем проснулся зверь, а убитый им полицейский был честным, доброжелательно настроенным человеком. Но Пэкстон стоит на своем: все полицейские - проходимцы. Порядочный человек не пойдет служить в полицию. Если бы они хотели работать, то зарабатывали бы не меньше, но они лентяи и работать не желают.
    - Ну, а полицейские в Стране Советов?
    После минутного замешательства Пэкстон пробормотал:
    - Там они и работают тоже...
    Как сказано, поначалу у нас с ним были неплохие отношения - ведь я тоже арестант. Но коммунисты довольно быстро испортили мою репутацию в его глазах. В результате я стал единственным из всех арестантов, к кому Пэкстон относился отрицательно. Как выясняется, существуют исключения из любого правила. Не все арестанты хороши. Не все они жертвы капиталистического режима.
    
    * * *
    
    
    
    Хусейн, феллах из окрестностей Хеврона, приговорен к смертной казни. Он подал на обжалование. Просьба его отклонена, верховный комиссар утвердил приговор. Хусейна не устраивало просто убить человека, он разрубал труп на части. После всех совершенных им убийств, после вынесения приговора, после утверждения приговора верховным комиссаром - после всего этого и невзирая на все это с лица Хусейна не сходит улыбка. С Хусейном случилось чудо. Вторник, в который его собирались повесить, оказался 25-м декабря, христианским праздником. Duty есть duty. Но религия стоит над duty. И поэтому повешение Хусейна отложено на неделю.
    В зинзане сидят сейчас два приговоренных к смерти: Хусейн и Али. Большую часть дня они проводят в молитвах. Зачем они молятся? Может быть, они обеспокоены судьбой своих душ в мире грядущем? Или они молятся в надежде, что смерть, нависшая сейчас над их головами, пронесется мимо? В зрелище двух облаченных в красные штаны и рубахи здоровяков, падающих ниц в полном соответствии с мусульманским обрядом, - в зрелище этом есть нечто загадочно-мистическое.
    Один из надзирателей рассказал мне как-то, что после того, как петля затянулась на шее, сердце повешенного продолжает биться от семи минут до четверти часа. Словно часы, которые уронил ребенок и в которых сломалась какая-то пружинка, - их тикание становится все тише и тише, пока не смолкает вовсе.
    
    * * *
    
    Рассказ шейха Музаффара, почерпнутый им из газеты "Фаластин": некий еврей приехал в Палестину и привез с собой пишущую машинку. От него требуют уплатить пошлину в размере одного палестинского фунта. Еврей тут же платит. Таможенники диву даются: еврей платит пошлину, не торгуясь и не споря! Таможенники совещаются между собой и объявляют еврею, что произошла ошибка и ему надо уплатить два фунта. Еврей вынимает деньги и платит. Таможенники видят, что здесь что-то не то, если еврей платит, сколько ему говорят. Взяли у него его пишущую машинку и разобрали. И что выяснилось? Что никакая это не пишущая машинка, а печатный станок, на котором можно печатать купюры достоинством в пять палестинских фунтов.
    Вот такой рассказ. И как водится у арабов, рассказ рассказывается исключительно во имя заключенной в нем морали. В этом случае мне, правда, не удалось установить, чья здесь мораль - шейха-рассказчика или яффской газеты. Но сама мораль такова: стоит ли удивляться, что евреи скупают землю по бешеным ценам?
    
    * * *
    
    Коммунист по фамилии Колтун закончил сегодня утром отсиживать свой шестимесячный срок и освободился. Я слышал, что его лишили палестинского подданства и собираются изгнать из страны. Коммунисты в восторге от того, что их выдворяют из страны. Во всем мире коммунизм - это своеобразная разновидность русского патриотизма. Еврейский коммунизм в Эрец-Исраэль - это не только движение, поставившее себе целью борьбу с сионизмом. Это движение, одержимое ненавистью к Сиону. Изгнанные из страны коммунисты обычно отправляются в Россию. Глупцы: там их, конечно, ожидают молочные реки с кисельными берегами...
    Колтуну лет сорок с лишним. Лицо утомленного еврея-интеллигента. Большинство коммунистов моложе его. Когда его привезли в тюрьму, он весь сиял от удовольствия: всем сердцем своим и всей душой своей он готов был исполнять заповедь отсидки. Такую радостную готовность излучает каждый новый политический заключенный, который лишь незадолго до ареста прибыл в страну.
    Каждое утро Колтун с серьезным выражением лица тащит через весь коридор парашу из камеры в туалет. Он похож в эти минуты на человека, занятого своим обычным ремеслом. Видимо, таскание параши в Центральной иерусалимской тюрьме входит в число тех вещей, что приближают пролетариат к мировой революции. Колтун приехал в страну из России. В России Колтуна ожидают кисельные берега...
    
    * * *
    
    Мистер Стилл появился в тюрьме в праздничный день. Богу - Богово, а то, что положено duty, - следует отдавать duty. Попадавшиеся на дороге арестанты по очереди подходили к нему и в честь праздника целовали ему руку. Мистер Стилл сиял от удовольствия. На этом примере можно понять, почему британское колониальное чиновничество не испытывает к нам симпатий. Мы не в состоянии лобызать ручку. Арестантам-мусульманам христианский праздник предоставляет возможность лишний раз продемонстрировать свои верноподданнические чувства. В каждом сыне Востока мирно уживаются блюдолиз и наглец. Все зависит от конкретной ситуации. Как и любой англичанин в колониях, мистер Стилл любит, чтобы natives перед ним раболепствовали, и вот в этом-то и заключается источник ненависти британского колониального чиновничества к евреям. Я абсолютно уверен, что во всей тюрьме не нашлось ни одной пары еврейских губ, которые почтительно прикоснулись бы к белесой, покрытой тоненькими волосками руке этого пузатого англичанина.
    
    * * *
    
    Один из арестантов, грубоватый циник, обратился к Хусейну накануне отправки того на виселицу с такой просьбой: "Передай привет Абу-Джильде и Армиту". Хусейн ничего не ответил, но улыбка, блуждавшая по его лицу, стала шире, а затем Хусейн и вовсе рассмеялся. Едва ли он осознавал, что ожидает его в самом ближайшем будущем. Скорее всего, он предполагал, что на виселице совершится своего рода переход от тех условий, в которых он находится сейчас, к каким-то другим, и не более того. Это не означает, конечно, что у Хусейна, убийцы с весьма примитивным мышлением, есть понятие о мире грядущем. Для него не существует таких понятий, как "этот мир" и "мир грядущий". В его представлении "мир грядущий" схож с "этим миром", хотя кое в чем, конечно, от него отличается. А арестант, который передавал привет Абу-Джильде и Армиту, наверняка убежден, что все повешенные находятся в каком-то особом отделении "этого мира".
    В один из своих последних дней Хусейн обратился ко мне с такой фразой: "Через неделю я уже не буду в тюрьме". Стало быть, он уверен, что будет находиться не в тюрьме, а в каком-то другом месте. В каком? Сие ему неизвестно. Этого даже эфенди и хаваджи не знают. Уразуметь, что он, может быть, превратится в ничто, Хусейн не в состоянии. Это ему не по уму. И возможно, что прав этот примитивный убийца из окрестностей Хеврона, а не великомудрые еврейские юноши, которые в результате своих философических поисков оказываются в тупике.
    
    * * *
    
    Суд вынес свое решение относительно Али. Никто и не ожидал другого приговора: казнь через повешение. В пятницу, мусульманский заменитель еврейской субботы, Али навестили его родители, феллахи из удела колена Биньямина. В прошлом году здесь был повешен один их сын, а сейчас собираются повесить второго. В арестантских кругах распространено мнение, что если Али повесят, его оставшиеся в живых братья убьют Мухаммада-эфенди, из-за которого все это несчастье приключилось. Шейх размышляет вслух:
    - Нет разницы. Убьешь ты одного человека или двадцать - тебя ждет то же самое наказание: казнь через повешение. И не более того. Лучше, стало быть, убить двадцать человек. И если уж убивать, так убивать настоящих людей: евреев, англичан, арабов. Только не самбо (негров). Из-за них не стоит отправляться на виселицу. Положительно не стоит...
    Ислам, как и любая мировая религия, как христианство, буддизм, марксизм, - видит в космополитизме стержень своего учения. И тем не менее шейх считает, что из-за негра не стоит быть повешенным.
    
    * * *
    
    Лепешки раздают обитателям тюрьмы Абу-Даула и еще один молодой арестант, которого месяца два назад в буквальном смысле "сняли с виселицы" и заменили смертный приговор пятнадцатилетним тюремным заключением. Настроение у раздатчиков хлеба отличное. Особенно в эти дни, накануне двух казней. Абу-Даула просовывает лепешки в камеру и осведомляется: "Как поживаете?" Затем он добавляет: "Бедный Хусейн - послезавтра..." То есть послезавтра его повесят. При этих словах он вздыхает в знак сочувствия несчастному Хусейну. Но вздох этот производится лишь для виду. Изнутри Абу-Даулу распирает радость: "Меня-то уже не повесят, и я каждый день буду раздавать вам хлеб". Счастливчик...
    
    * * *
    
    2 января 1935 года. Утром повесили Хусейна. Арестанты говорят, что героическое поведение Хусейна при восхождении его на виселицу превзошло героическое поведение всех тех, чья жизнь закончилась в камере № 51 Центральной иерусалимской тюрьмы. Когда его вели в "камеру исповеди" (камеру № 7), что напротив камеры с виселицей, он громко крикнул: Салям алейкум! А когда его вели из "камеры исповеди" в камеру с виселицей, которые находятся буквально в двух шагах одна от другой, он успел крикнуть: Хатиркум, я шабаб! (Прощайте, ребята!). И не переставал кричать, поднимаясь по ступенькам к виселице и стоя уже под крюком, пока петля не затянулась у него на шее.
    Не знаю, объясняется ли такое поведение героизмом. "Не суди ближнего твоего, пока не окажешься на его месте". Но несомненно, что в немалой степени поведение это объясняется идиотизмом казнимого. Он не отдает себе отчета в том, что его ожидает. А главное, нервы! У убийцы крепкие нервы и в тот момент, когда он выбирает свою жертву, и тогда, когда поднимается к виселице. У нас же нервы слабенькие. Кто знает, хватит ли нам душевных сил, когда настанет последний час, будь то смерть естественная или смерть от рук человеческих.
    Хусейн, 27-летний феллах, отправился на виселицу как герой. В последние мгновения жизни он изо всех сил старался произвести впечатление. Таков человек: до последнего дыхания он ведет себя так, словно собирается жить вечно. И в этом ничем не отличается от актера на сцене. Кому запомнится героическое поведение Хусейна? В тот день, когда его повесили, арестанты еще обсуждают его геройство. Но уже назавтра забудут и его, и его геройство. Арестантская жизнь быстро возвращается в обычное серое русло. О Хусейне забудут, как если бы его и не существовало. Но до последней минуты он принадлежал миру сему и ничего, что к миру сему относится, не хотел упускать. Этому феллаху из захолустной деревни было важно, очень важно, чтобы о нем помнили, и помнили как о герое.
    
    * * *
    
    Достоевский говорит, что по обитателям тюрьмы можно узнать, что представляет из себя весь народ. Если это так, если судить об арабском народе по арестантам-арабам, применяя рецепт Достоевского, то картина получается весьма неприглядная: все они поголовно доносчики, ханжи, развратники. Все живое - объект их сексуальных страстей. Не меньше женщины их возбуждает мужчина, подросток, мальчик, животное. Арабу-арестанту нельзя верить. Кажется, что он твой друг, но внезапно в нем просыпается зверь, и он вполне может всадить тебе нож в спину. Совершая прогулку по тюремному двору с арабами-арестантами, ты словно находишься в клетке с хищниками.
    Тюремный режим держится не только на надзирателях, решетках и замках. Режим держится на доносительстве. Любая попытка к бегству заранее обречена на провал. Среди готовящихся к побегу всегда найдется доносчик, который предпочтет свой личный интерес интересам прочих участников затеи. А его личный интерес прост до чрезвычайности: лучше получить привилегии и поблажки как плату за донос, чем подвергаться опасности, идя на побег. Ведь все равно найдется кто-нибудь, кто донесет и получит привилегии. Так почему этим кем-то должен быть кто-то другой, а не я?.. В этом, несомненно, ощущается железная логика и понимание действительности. Пусть нет в таком поведении честности, но первобытный эгоизм наличествует в избытке.
    Тюремный режим держится, однако, не только на доносительстве, он держится также и на надежде. Начальство время от времени бросает кость тому или иному псу. Из года в год тюрьма живет надеждой на помилование, которое даруют в день рождения короля. На помилование надеется даже арестант, только что приговоренный к пожизненному заключению.
    
    * * *
    
    Утром, во время прогулки я заметил в окне зинзаны Али. В его клетке убирали, и он стоял в узком коридоре зинзаны. Он успел бросить мне:
    - Еще двенадцать дней...
    Комментарии излишни: ему осталось жить еще двенадцать дней.
    
    * * *
    
    Что представляет собой зинзана? Представьте себе общественный туалет, состоящий из отдельных кабинок, вдоль дверок которых тянется коридор. Это зинзана. С той только разницей, что в общественном туалете потолок имеет нормальную высоту, как в комнате, а в зинзане потолок расположен почти на уровне головы.
    
    * * *
    
    Говорят, что Али, которого должны повесить во вторник (сегодня четверг), несколько дней назад крестился. "Христиан не вешают". В прошлом году повесили его брата. За несколько дней до казни он тоже крестился, но это ему не помогло. Тюремное начальство состоит из англичан и потому отличается образцовой терпимостью в вопросах религии. Оно позволяет арестанту, приговоренному к смертной казни, менять религии сколько его душе угодно. Приговоренному позволяется также, если он того желает, оформить брак по всем законам своей веры. Но все эти "трюки" не спасут его от петли.
    
    * * *
    
    Во время послеполуденной прогулки дверь виселичной камеры была слегка приоткрыта, и можно было заглянуть в это страшное помещение. Арестанты-арабы нелюбопытны, а может, боятся "дурного глаза". Я же прильнул к щелке, стараясь разглядеть, что происходит там, в темной камере. Согласно regulation, арестантам запрещено заглядывать в камеру, в которой расположена виселица.
    Надзиратели были заняты проверкой виселичной машины. В конце концов любую машину надо время от времени проверять, тем более такую, которой пользуются не чаще раза в месяц. Виселичной машине, как и любой другой, идет на пользу масло, предохраняя ее от скрипа во время работы. На крюк подвешен мешок с песком, вес которого равен весу кандидата на повешение. Опущен рычаг, мешок падает и остается в подвешенном состоянии. Короче, в камере проходили виселичные маневры.
    Готовят к операции не только виселичную машину, готовят и того, кто вскорости воспользуется ее услугами. Возвращаясь с прогулки, мы видели на другом конце мардабана начальника тюрьмы и "инспектора" Реувена. Они шли в зинзану, чтобы взвесить Али. Все готово к исполнению приговора. Али осталось жить два дня и три ночи. Али не новичок в тюрьме и знает, что если пришли его взвешивать, значит это делается для подготовки к казни. Выясняется, что Али весит около 90 килограммов. Он не толст, крепкого телосложения. Али прибавил четыре килограмма за те четыре месяца, что он сидит в карцере без движения, почти уже закончив счеты с жизнью.
    И снова маневры в камере смерти. Снова "казнят" мешок с песком весом в 90 килограммов. Надзиратель и арестант Бадр занимаются своим делом молча, как люди ответственные и знатоки своего ремесла. В виселичной камере разговоры излишни. В свое время Бадр тоже был приговорен к смертной казни, но приговор заменили на пожизненное заключение. О смягчении приговора ему сообщили в понедельник, когда уже начало темнеть. То есть за двенадцать часов до казни. Такие чудеса тоже приключаются в тюремных стенах.
    Почему именно Бадра назначили помощником Швили в проведении маневров в виселичной камере? Очевидно, для того, чтобы он еще больше ценил оказанную ему милость. А может быть, и просто так. Бадр отделался пожизненным заключением, он умеет ценить проявленную к нему милость и не болтает языком зря. На "пожизненного" арестанта можно полагаться больше, чем на "мелкую рыбешку". Убийце, который совершил преднамеренное убийство, в тюрьме доверяют больше, чем убийце "случайному", а этому последнему - больше, чем вору.
    По завершении виселичных маневров Швили и Бадр вышли из камеры смерти. Швили отправился по своим делам, а Бадр остался во дворе. Я завязал с ним беседу, используя свои скромные познания в арабском языке. В те самые минуты, когда Бадр стоял "в тени виселицы", выражаясь литературно, Али, по всей видимости, был занят маневрами с мешком, наполненным песком. Но, как мы уже говорили, Бадр был спасен буквально в последнюю минуту. И вот сейчас он готовит казнь Али. Такова судьба человеческая. Сегодня я трудился для тебя - понапрасну. А завтра - кто знает? Может быть, ты будешь трудиться для меня - и не напрасно... Начитавшись литературы в духе Гюго, Толстого и Андреева ("Рассказ о семи повешенных"), я пытался понять психику Бадра. Ведь не каждому, кого осудили на смертную казнь, чье обжалование отклонено и чей приговор утвердил верховный комиссар, удается в последнюю минуту избежать виселицы. Таких людей немного. Я пытался выведать у Бадра, о чем он думал в те дни, в ожидании неминуемой смерти. Бадр ни о чем не думал. Он был готов умереть - и дело с концом.
    Али будет повешен из-за того, что убил одного человека. Но перед Судьей всей Вселенной он будет держать ответ за убийство трех человек. В отношении первого убийства суд оправдал его. За второе - приговорил к пятнадцати годам заключения, из которых ему оставалось отсидеть всего 18 месяцев. Но теперь его все-таки вздернут за убийство капрала Джорджа. Али утверждает, что хотел всего-навсего "пощекотать" немного Мухаммада-эфенди маленьким перочинным ножиком. Он говорит, что был уверен, что получит за это самое большее месяц зинзаны. Но Бог подсунул ему под руку жирного капрала, и Али просто не понимает, как получилось, что капрал умер...
    Арестанты обсуждают судьбу Али, время от времени глотая слюну: все помнят дамасский поднос из желтого блестящего металла, на котором Али подали этим утром роскошный завтрак: жареное мясо, наперченные овощи, сладкие бисквиты и фрукты.
    
    * * *
    
    Георгий Георгиадис, грек-арестант, вернувшись в камеру с работы, заявил мне на смеси иврита и русского:
    - Два питук! Аравим! (Арабы!)
    Он имел в виду последний перед казнью обед Али, включавший двух петухов. В слово "арабы" он вкладывает все то презрение, которое он, европеец, питает к этим сынам Востока. Для любой мерзости, совершенной в тюрьме или "на воле", у Георгиадиса есть одно объяснение: "Арабы? Что тут удивляться? Это же не люди, это арабы!"
    Два петуха для одной порции? Да ведь этого хватит на шесть человек! Али, по всей видимости, не боится расстройства желудка. Он последний раз в жизни ест куриное мясо. А может быть, и первый раз в жизни.
    И еще одну тему обсуждают между собой арестанты: перед смертью Али выразил готовность помириться с Мухаммадом-эфенди. Знатоки тюремных тайн говорят, что это была всего лишь военная хитрость со стороны Али. Если бы начальство поддалось на эту провокацию, дело кончилось бы плохо: Али решил ликвидировать Мухаммада во что бы то ни стало. Он собирался навалиться на тщедушного морфиниста Мухаммада и, невзирая на то, что руки его скованы наручниками, попросту придавить этого "дегенерата" всей тяжестью своего грузного тела.
    Мистер Стилл не принял, однако, предложения Али устроить примирение.
    
    * * *
    
    Вот уже три четверти часа, как Али покинул этот бренный мир. Я пытался определить минуту, когда его отвели на исповедь, и минуту, когда его отвели на виселицу, - но безуспешно. Арестанты были уверены, что Али распрощается с ними, выкрикнув несколько фраз. Так поступают почти все, кто отправляется на виселицу. И, уж конечно, так обязан был поступить Али, ведь он старый арестант, знаком с большинством обитателей тюрьмы, и убить он хотел Мухаммада-эфенди, которого никто не любит. Да и нервы у Али крепкие, наверняка он не утратил самообладания до последней минуты. По всем этим причинам ожидалось, что он устроит крупное "представление". Но Али молча вошел в "камеру исповеди", откуда молча отправился в виселичную камеру, а оттуда, все так же молча, - на тот свет.
    Арестанты ищут причины этого молчания. Может, это было не просто молчание, но молчание демонстративное. А может, Али не попрощался с арестантами из-за того, что был сердит на них. Не исключено, что в последний момент у него проснулось чувство ответственности, - ведь он все-таки был приближен к высшим тюремным чинам, и ему не хотелось вносить беспорядок в чинное течение тюремной жизни. А может быть, Али хотел доставить удовольствие начальнику тюрьмы, который был так к нему добр и который в конце концов стал его палачом.
    Все то время, когда Али готовили к отправке на тот свет и когда его труп висел в камере № 51, у тюремных ворот стояла старая крестьянка, сморщенная, изможденная, высохшая. Стояла и рыдала в голос. Мать Али Рабиа. В течение последних полутора лет в этой тюрьме повесили двух ее сыновей.
    Арестанты со всей серьезностью продолжают обсуждение вопроса о том, почему Али не попрощался с ними. Некоторые утверждают, что он был сердит на тех из них, кто на суде давал на него показания, и на тех, кто доносил на него. А может быть, он ничего не крикнул, потому что в горле у него царил хамсин, из тех, что свирепствуют в Иудейской пустыне.
    Али отправился на казнь с черной кафией на голове, которая придавлена сверху черным же акалем.
    Изнутри и снаружи тюрьму охраняло больше британских полицейских, чем обычно.
    Пульс прослушивался у Али двенадцать минут. У Абу-Джильды - семь.
    Прежде чем тело Али было отправлено из тюрьмы в прозекторскую государственной больницы, двух братьев Али вызвали к мистеру Стиллу. Он повторил сказанное в Коране: "Убийца да убит будет". Затем он откинул простыню, и глазам братьев открылось вздувшееся лицо мертвого Али. Мистер Стилл провел эту операцию, поскольку до него дошли слухи о том, что братья Али собираются отомстить за его смерть. Говорят также, что перед смертью Али просил, чтобы за него не мстили.
    
    * * *
    
    Безымянная крестьянка и Ятауи, ее убийца. Из-за того, что она не захотела ему отдаться, произошло несколько несчастий: она убита, ее муж овдовел, дети осиротели, а Ятауи совершил преступление более тяжкое, чем изнасилование, - убийство. С точки зрения гуманности (!) несчастная крестьянка поступила не лучшим образом, отказавшись подвергнуться насилию. Если бы она уступила ему, то вернулась бы живой и здоровой к мужу и детям. Ятауи же удовлетворил бы свою похоть и успокоился. Вот в чем проблема. Гуманизм - весьма поверхностное учение. Как только начинаешь смотреть на вещи чуть-чуть глубже, гуманизм и прочие "привлекательные теории" теряют свою притягательную силу...
    
    * * *
    
    Среди арестантов-арабов, сидящих за убийство, очень немного таких, что совершили убийство из материальных соображений. По преступнику, убившему ради грабежа, плачет веревка. И плач этот не остается неуслышанным - преступника вешают. Большинство убийств среди арабов совершается на почве оскорбления семейной или личной чести.
    Шейх Назар сцепился с официантом, который послал его по матери. (Ругательства, связанные с матерью, занимают центральное место в ругательном лексиконе как у русских, так и у арабов.) Недолго думая, шейх вынул нож, который "не принимает кровь", и воткнул его в официантское тело, после чего отправился отсиживать десять "английских" лет.
    А вот другой субъект. Он нанес тринадцать ударов ножом приятелю, который заявил своему будущему убийце: "Твоя жена - шармута (проститутка)". Обидчик был зарезан на месте, а обиженный отправился на десять лет в тюрьму.
    Многочисленные убийства совершаются на почве гомосексуализма. Араб воспламеняется с той же быстротой, с какой огонь охватывает сухой стог сена.
    В русской литературе много написано о чувстве раскаяния. Араб не слишком печалится о прошлом. Что было, то было. Раскаяние делу не поможет. Зачем же раскаиваться? С шейхом Назаром я беседовал об убийстве, которое он совершил. О том, что он ни за что ни про что, с нашей точки зрения, убил человека, он не жалеет. О чем же он жалеет? О том, что он, шейх, принадлежащий, по его словам, к одному из знатнейших родов всего мусульманского мира, сидит в тюрьме из-за какого-то официанта. И не просто официанта, а самбо (негра)! Подобного рода логика характерна не только для шейха Назара, это философия всего общества.
    Али Рабиа совершил убийство (и был повешен), потому что, по его мнению, тюремное начальство его обидело. Его застали в весьма интимной позе с неким молодым арестантом. Дело, безусловно, сугубо интимное. Али был застигнут в пикантный момент Мухаммадом-эфенди. Али был уверен, что он уже наказан - тем, что Мухаммад-эфенди застал его в столь своеобразной ситуации. Но Мухаммад не ограничился созерцанием любопытной картины. Он составил рапорт и тем самым выставил позор Али на всеобщее обозрение. Али теряет самообладание, хватает нож и изливает свой гнев, нанося удары ножом. Ему, в сущности, неважно было, кого бить ножом. Но "Бог подсунул ему под руку" капрала, и Али убил его. Спустя полгода, которые он провел в карцере, Али в кандалах и наручниках отправляется на виселицу. Понятие "бессмысленная смерть" как нельзя лучше подходит к арабам.
    Их половая жизнь совершенно отлична от нашей. Жена - это не супруга, а наложница. Мужеложество вовсе не позор в их глазах. Араб застенчив, и застенчивость эта свидетельствует о гипертрофированной сексуальности.
    Араб ненавидит англичан и преклоняется перед ними. Араб презирает евреев и боится их. Араб не понимает безразличия, с которым евреи относятся к легкомысленному поведению своих женщин в интимных вопросах. И араб не понимает, почему евреи с отвращением относятся к мужеложеству.
    Для араба ход мысли еврея является совершеннейшей загадкой. Евреи и арабы - нет двух народов, более чуждых один другому. Каждый еврей в отдельности и все евреи вместе взятые представляются арабу в высшей степени странной штукой.
    Отсюда проистекает и отношение арабов к сионизму. Отношение это двойственное. Среди них распространен как весьма оптимистический взгляд, так и взгляд весьма пессимистический. Что говорят оптимисты? "Пусть себе евреи строят дома, покупают земельные участки, насаждают цитрусовые плантации - а деньги переходят к нам. В конце концов все перейдет к нам, включая белотелых еврейских женщин". А что говорят те, кто придерживается пессимистического взгляда? "Евреи постепенно захватывают себе все, Палестину мы уже потеряли. Нам ничего не остается, кроме как продать все как можно дороже и эмигрировать в Ирак". Арабы впечатлительны, иными словами, это люди настроения. Случается, что один и тот же араб в мгновение ока меняет пессимистический взгляд на оптимистический и наоборот. Все зависит от впечатления. То "все пропало", то "все будет наше".
    
    * * *
    
    Ятауи - привилегированный тюремный житель. Он осужден на пятнадцать лет, из которых отсидел уже шесть. На его рукаве две нашивки: умбачи. Он заведует уборкой и доставкой воды. Каждое утро, ни свет ни заря, когда уважаемые химайя еще распростерты на своих матрасах, доносится шум: совершается чистка коридора. Десяток-другой "легких" арестантов передвигаются на четвереньках по полу и трут его мокрыми тряпками. Это первый отряд чистильщиков, второй отряд вытирает пол сухими тряпками. Всей операцией командует их умбачи. Командование происходит в основном при помощи криков. Но иногда применяется и палка, которой Ятауи угощает ползающего по полу арестанта.
    К вечеру вместе с прочими привилегированными арестантами Ятауи отправляется на внешний двор, чтобы подышать свежим воздухом, поболтать о том о сем, а главное - покурить. О, курение! В сущности, можно курить и в стенах тюрьмы, для чего не требуется никакого разрешения. Но если ты куришь с дозволения властей, на внешнем дворе, на глазах у надзирателей, - то это красноречиво свидетельствует о твоей принадлежности к избранной касте, к арестантской аристократии.
    Каким образом уважаемый господин Ятауи попал в тюрьму?
    Ятауи - феллах из деревни неподалеку от Хеврона. Как-то раз случилось ему идти по безлюдной дороге вдвоем с женой своего брата. Поразмыслив о предоставившейся ему возможности, Ятауи начал убеждать ее отдаться ему. Она отказалась. Что делает Ятауи? Силой тащит ее в придорожный сарай, в котором обжигают известь, и пытается изнасиловать. Она сопротивляется. Ятауи ударяет ее несколько раз ножом. Женщина мертва. Ее муж сообщает в полицию об исчезновении жены.
    Палестинская полиция славится тем, как умело и быстро выходит на след преступников... Тело несчастной крестьянки нашли не полицейские, а собаки, воспользовавшиеся услугами шакалов. Прохожие стали обращать внимание на то, что в последнее время придорожный сарай превратился в собачий клуб. Собаки устраивали там бурные дискуссии по вопросу о справедливом распределении мертвечины. Нашлись любопытные прохожие, которым некуда было спешить и которые не прочь были выяснить, чем вызваны столь бурные собачьи дебаты. Это любопытство и привело к обнаружению останков трупа. То, что осталось от тела крестьянки после того, как над ним поработали зубы собак и шакалов, предали земле в соответствии с мусульманским обрядом.
    Итак, полицейских вывели на труп крестьянки собаки. Но кто вывел полицейских на убийцу? Сие мне выяснить не удалось. Ятауи приговорен к повешению. Но большинство приговоренных к повешению так и остаются неповешенными. Им смягчают приговор либо в результате обжалования, либо в результате проверки, которую такого рода приговоры проходят у верховного комиссара. В конце концов Ятауи заменили смертную казнь пятнадцатью годами тюрьмы.
    Материально обитатель Центральной иерусалимской тюрьмы обеспечен, может быть, лучше, чем феллах из окрестностей Хеврона. Здесь, в тюрьме, Ятауи властвует над двумя десятками "легких" арестантов: мелкими ворами, дебоширами.
    Ятауи не испытывает никаких угрызений совести. Это понятие вообще не присуще ни одному из десятков сидящих здесь убийц. Вообще, мой тюремный опыт свидетельствует о том, что Шекспиры, Достоевские и Толстые сильно преувеличивают, рассуждая о роли, которую играют угрызения совести в духовной жизни человека. Я, во всяком случае, не встретил ни одного Макбета. Арестант сожалеет о том, что очутился за решеткой, а не о том, что послужило причиной его пребывания здесь.
    Тот феллах, чью жену убил его собственный брат, конечно же, давно утешился. Огорчен он был не тем, что лишился жены, а нанесенным ему финансовым ущербом. Ведь он выложил определенную сумму, покупая жену, a брат взял да и убил ее. И теперь надо снова копить деньги, чтобы купить другую жену. Если бы его брат более уважительно относился к чужому имуществу, он не убивал бы его жену. А несчастная эта крестьянка! Муж помыкал ею, словно рабочей скотиной, а погибла она из-за того, что хотела сохранить ему верность. После убийства ее труп служил объектом борьбы двух собачьих партий. Что за жизнь была у этой крестьянки? Кто знает...
    
    * * *
    
    Утром Али Хамдана, араба-мусульманина из Рамаллы, отвели на суд. Его обвиняют в убийстве брата. Днем он возвращается: ему дали 15 лет. Брата он убил, не поделив с ним наследство. Али Хамдан - гражданин США. Там он отсидел неполных пятнадцать лет в наказание за то, что занимался гангстеризмом. По его словам, его освободили, потому что выяснилась его полная невиновность.
    С суда Али Хамдан вернулся в слегка угнетенном состоянии духа. Но именно слегка. Примерно в таком настроении возвращается с суда еврей, приговоренный к трем месяцам тюрьмы.
    Вчера некоего арестанта приговорили к смертной казни. Сегодня он, облаченный в "марксистского" цвета одежды, прогуливался вместе с нами по двору. Рядом с ним шествовал Али Хамдан, зажав в кулаке палец приятеля -у арабов это знак большой дружбы. Али необычайно доволен:
    - Он убил, и я убил. Его отправляют на виселицу. А я? Время пролетит, не заметишь...
    По лицу приговоренного к смертной казни блуждает легкая усмешка:
    - Плевать мне на весь мир!
    Очевидно, плевать на "весь мир" (никак не меньше!) может лишь тот, на кого наплевать всему миру.
    В эти дни многие из обитателей тюрьмы ожидают приговора: кого-то из них приговорят к смертной казни, кого-то - к пожизненному заключению, кого-то - к двадцати, пятнадцати годам, кого-то освободят. Все они обвиняются в убийстве. И разнообразны не только способы убийства человека человеком. Разнобразны также обстоятельства, при которых один человек убивает другого. Если это преднамеренное убийство, сопровождавшееся изнасилованием или грабежом, - то убийцу наверняка ждет веревка. Если же преднамеренное убийство было совершено в качестве мести, по следам оскорбления, в рамках защиты чести семьи и т.д., - то убийца будет приговорен к смертной казни в суде по особо тяжелым преступлениям. Но приговор этот может быть заменен на пожизненное заключение в кассационном суде или решением верховного комиссара.
    Настроение Али Хамдана улучшается с каждым днем. Из пятнадцати "английских" лет он уже отсидел четыре дня. Уже после того, как он был арестован, жена родила ему сына. Вчера, в пятницу, она была у него на свидании и заявила:
    - Надеюсь, что ты больше не будешь делать глупостей.
    Произнесла она это без тени иронии в голосе. Младенцу добавили еще одно имя, которое означает по-арабски "победа". Ведь его папеньке дали всего пятнадцать лет тюрьмы, а могли бы повесить.
    Али Хамдану, уроженцу Рамаллы, помог его американский паспорт, поэтому он относится к разряду химайя. Он американец, то есть "демократ" до мозга костей. Городской араб не унизится до того, чтобы прогуливаться рука об руку даже с феллахом. А вот Али Хамдан прогуливается с этим бедуином с юга страны.
    Как-то раз темной ночью бедуин этот вместе со своим товарищем отправились кое-что украсть. И были неприятно удивлены появлением полицейских. Завязалась перестрелка, в ходе которой пуля, выпущенная нашим бедуином, вместо того, чтобы попасть в полицейского, убила его приятеля. Бедуина приговорили к смертной казни. Как мы видим, он собирался совершить кражу, а не убивать, и если бы не этот неудачный выстрел, отделался бы легкой отсидкой в несколько месяцев. Но поскольку он в ходе совершения преступления выстрелил и убил человека, ему предстоит закончить свой жизненный путь на виселице. Правда, защитник будет утверждать, что убийство было совершено по ошибке: ведь он собирался убить полицейского, а вовсе не своего приятеля. Аргумент довольно слабый. Но не с юридической точки зрения.
    Нашему бедуину, отличающемуся стройной фигурой, весьма идут красные одежды осужденных на смерть. Он похож на кондотьера, предводителя наемной дружины в Италии эпохи раннего Ренессанса, когда красные одежды были в моде и носили их не только приговоренные к смертной казни, как сейчас. Бедуин гладко выбрит, а кончики его усов торчат кверху, словно у кайзера Вильгельма. Глаза его искрятся смехом. Он герой. Центральная фигура в Центральной тюрьме.
    
    * * *
    
    Повели на суд араба знатного происхождения, который в поле, неподалеку от Герцлии, изнасиловал красавицу-арабку и там же ее бросил. Помогали ему трое его слуг. Я не выяснял, в чем, собственно, заключалась их помощь.
    Английский суд не знает никаких хитростей: он рассматривает только то, что полиция представляет ему в виде обвинительного заключения, и показания свидетелей. Западное, а уж тем более английское правосудие признает только "сухие" факты и руководствуется исключительно законом. Причины и побуждения его не интересуют. Английский суд рассмотрит сам факт насильственного удержания и изнасилования. Остальное не входит в его компетенцию. Главный обвиняемый получит то, что ему положено, то есть пятнадцать лет тюрьмы, и дело с концом. Но что произошло там, в поле около Герцлии, с точки зрения сына Востока? Попробуем взглянуть на это дело глазами восточного человека, а не британского судьи.
    В одном из знатных арабских семейств выросла дочь-красавица, гордость всей семьи. Отец затребовал за нее громадный калым, а кроме того, поставил условием, чтобы жених происходил из аристократического рода. Среди молодых людей по всей округе началось соревнование: кому из них достанется эта красавица? У кого больше денег? У кого более знатное происхождение? Но отец красавицы не торопится. Годы идут, и страсти среди женихов накаляются все больше. Красавица тем временем "перезрела": ей уже целых 22 года! А отец все еще не решил, за кого ее выдать. И пока он колеблется и обдумывает-передумывает, некий молодой человек предпринимает решительный шаг. Если бы дело происходило где-нибудь на Западе (а там такого рода дела обделываются, как правило, с согласия девицы), похититель заранее пригласил бы какого-нибудь священника из захолустной деревни, хорошенько заплатил бы ему и напоил бы его, а уж тот обвенчал бы молодую пару по всем правилам христианской религии. Родители невесты, конечно, гневались бы вплоть до того момента, когда узнают, что их дочь забеременела, и в конце концов смирились бы с фактом. Первой смирилась бы мать, а затем отец.
    Но насильник из окрестностей Герцлии вовсе не собирался жениться на этой девице в соответствии с законами своей религии. Несколько лет назад он был в нее влюблен и хотел на ней жениться. Но сейчас любовь сменилась ненавистью. Ненавистью к отцу этой красавицы и ко всему ее семейству. Поэтому он ее умыкает, насилует и бросает в поле, где под звездами воют шакалы. А означает все это вот что: да, ты действительно красавица и твой отец горд тобою, но я даю тебе пинок под зад точно так же, как я даю пинок под зад какому-нибудь четвероногому.
    Таков образ мышления восточного человека "благородных" кровей с берегов Яркона. Английский суд вынесет ему приговор в полном соответствии с английским законом. Тюремные ворота распахнутся перед этим молодым джентльменом, захлопнутся за ним и раскроются снова через 165 месяцев, то есть через 15 "английских" лет. Молодой аристократ войдет в тюрьму с гордо поднятой головой. А годы отсидки будет ему скрашивать мысль, что теперь отцу этой девицы придется выдать ее замуж без калыма, ибо ни один из знатных молодых людей жениться на ней не захочет. Отцу придется выдать ее за кого-нибудь из своих слуг или за какого-нибудь старика из числа своих приятелей, если тому захочется добавить к своим женам еще одну. А может, он выдаст ее за феллаха из какой-нибудь далекой деревни, дабы позор семьи не обитал слишком близко от дома. Ведь честь семьи осквернена. А молодые аристократы из окрестностей Герцлии будут ходить с гордо поднятыми головами: глядите, мол, на что мы способны! Мотайте себе на ус, отцы красивых девушек! Если Аллах дал вам дочерей-красавиц, торопитесь выдать их замуж и не завышайте цену. И не унижайте достоинства молодых джентльменов, а не то они превратятся в псов, у которых в жаркие летние дни язык свисает из разинутой пасти...
    
    * * *
    
    11 ноября. День капитуляции Германии, который отмечается во всем мире. Включая Центральную Иерусалимскую тюрьму. Без четверти одиннадцать дважды прозвенел звонок, оповещая о прекращении работы. Обычно этот двойной звонок раздается без четверти двенадцать.
    Все арестанты выведены во двор. В сопровождении Мухаммада-эфенди появляется мистер Стилл и произносит краткую речь, посвященную этому памятному дню. Завершается речь требованием стоять в течение двух минут по стойке "смирно".
    Пока арестанты внимают речи мистера Стилла и его призыву стоять в течение двух минут по стойке "смирно" в память о павших в боях, из зинзаны раздается вдруг голос Али Рабиа: "За эти две минуты я бы успел тебя зарезать!"
    Но вот раздается одиночный звонок - сигнал, что настала пора двухминутного молчаливого стояния. Вытягивается и распрямляет спину мистер Стилл, за ним - Мухаммад-эфенди и все стоящие во дворе арестанты. И в этот торжественный момент молчания из зинзаны доносится вдруг трубный звук, сопровождающий испускание газов. Жертвы мировой войны будут, конечно, снисходительны к Али. Ему терять нечего. У него не осталось никакой надежды. Ведь с ним собираются проделать самую неприятную из вещей, которые в нашем мире один человек может проделать с другим: его собираются повесить. И вот Али использует возможность подразнить тех, кто в ближайшем будущем отправит его на тот свет. В их распоряжении практически неограниченные технические возможности для осуществления своей цели - до виселичной машины включительно. В распоряжении же Али весьма ограниченные возможности: самое большее, что он может, это в торжественную минуту громогласно испустить газы, как бы плеснув ложку дегтя в эту переполненную дисциплиной бочку тюремного регламента. Али весьма далек от "политики". Его демонстрация направлена не против войны и военных побед. Он слыхом не слыхивал о пацифизме. Его демонстрация направлена против тюремной администрации. Он знает, что арестантам эта его выходка доставит громадное удовольствие и что его престиж в их глазах резко возрастет. А терять ему нечего. До чего печальна судьба человека, потерявшего все - и прежде всего собственную жизнь. Ему не остается ничего, кроме того, чтобы портить воздух. В прямом смысле этого слова.
    
    * * *
    
    Раскольников из "Преступления и наказания" Достоевского был типичным русским студентом. Типичность его выражалась не в самом преступлении, а в проблемах, с ним связанных. Ибо какой студент в старой России был в состоянии убить человека? И хотя студенты эти были не в состоянии убивать, тем не менее вопрос убийства занимал их весьма сильно. Но занимал он их чисто умозрительно, подобно тому, как наши раввины изучают законы о "легких жертвоприношениях", отдавая себе отчет в том, что законы эти станут актуальны лишь после прихода Машиаха. Вместо действий был интерес к теории. И между теорией и практикой есть противоречие. Интересующийся теорией не способен действовать, а тот, кто способен действовать, не нуждается в теории, которая бы его действия оправдывала. Противоречия между теорией и практикой намного глубже, чем это нам представляется. И имеется сильное подозрение, что Достоевский обманывает читателя: его Раскольников не убивал, он всего лишь много философствовал об убийстве.
    Мы сказали, что русские студенты не убивали, а философствовали. Но правильнее было бы сказать, что вместо них философствовали о проблеме убийства их вожди, причем большинство этих вождей считали убийство делом оправданным. Достоевский был против убийств, исходя из своих нравственных принципов, но был за убийства, исходя из принципов национально-религиозных. Разрешал убивать Ницше, исходя из абстрактных идей; разрешал Владимир Соловьев - исходя из национальных интересов; свободнее всех разрешали убивать Маркс, Энгельс, Бакунин, Лассаль, Кропоткин, Михайловский, Плеханов и иже с ними - во имя осуществления идей социализма; не разрешал по какой-то причине Толстой, этот рабби Меир русской интеллигенции, в величии которого никто не сомневался. Но не его мнение восторжествовало. В вопросе, убивать или не убивать, восторжествовало мнение Ницше и школы Маркса.
    Однако Раскольников, о котором я хочу рассказать, существенно отличается от героя Достоевского. Да и что бы я мог своим жалким пером добавить к образу, созданному Достоевским? Он, правда, обещал рассказать не только о преступлении, но и о наказании. Но тут с ним приключилась та же история, что и с большинством романистов, которые детально повествуют обо всех перипетиях любовного сюжета до свадьбы, - и читатель закрывает книгу в тот самый момент, когда за молодоженами закрывается дверь их нового дома. Мировая литература еще не знает романа, который рассказывал бы о влюбленной паре после свадьбы. Так и Достоевский обещал рассказать о наказании своего героя - обещал, но не исполнил.
    Вернемся, однако, к нашему герою. Наш Раскольников - не бедный русский студент из Петербурга, а молодой араб-христианин из Иерусалима и тезка того еврея-прорицателя, который жил и умер в этой стране около двух тысяч лет назад и который советовал подставлять вторую щеку любому обидчику. Как выяснилось, народы, провозгласившие этого еврея-прорицателя своим Богом, не в состоянии жить в соответствии с его учением. Спустя тысячу девятьсот лет после того, как тот еврей был распят в Иерусалиме, некий молодой иерусалимец по имени Иса, то есть Иисус в арабском произношении, не только не был готов подставить другую щеку обидчику, но, напротив, был вполне готов бить первым. И нанес девяносто с чем-то ударов ножом одной старухе, возжелав присвоить себе те несколько десятков фунтов стерлингов, которые ей удалось скопить за свою жизнь. Этим и схожи Раскольников Достоевского и наш Раскольников - оба убили старуху. Но старуха из романа русского писателя была ростовщицей, а наша старуха - хозяйкой дома, в котором жил ее будущий убийца.
    По мнению судей, обилие нанесенных ударов подчеркивает жестокость иерусалимского Иисуса образца 1931 года. Но автор этих строк, который не собирается брать на себя роль судьи, пришел к прямо противоположным выводам относительно характера убийцы. Не только Каину пришлось здорово потрудиться, пока он нашел то место, через которое душа покидает бренное тело, - Иса тоже не знал, где находится это место. Прежде, чем он его нашел, его ножу пришлось испробовать девяносто вариантов. Только нанеся девяносто с чем-то ударов, нашему Иисусу удалось лишить старуху жизни.
    Раскольников Достоевского, русский человек из Петербурга, живший в 60-х годах XIX века, воспользовался топором. Иерусалимский Раскольников, действовавший в 31-м году XX века, применил нож. Топор - национальное орудие русских убийц. Это оружие сынов молодого народа, обладающего широким кругозором и могучим размахом, народа, чье мировоззрение претендует на всеохватность, народа, чей главный герой - царь Петр - был любителем плотницких работ, которые производятся топором. Нож - это оружие старого народа с невысоким полетом фантазии, народа, предпочитающего курить продукцию китайского производства, а не ту, что поступает из Турции и Греции. В Стране Израиля, раскинувшейся по обе стороны Иордана, в Сицилии и Андалусии тоже используют в хозяйстве топоры, но убийцы, пользующиеся холодным оружием, отдают предпочтение ножу.
    Раскольникова Достоевского, убившего ведьму в образе старой процентщицы, больше интересовал не топор, но "проблемы". Достоевский приговорил его к нескольким годам каторжных работ. Иоханана-водовоза, который тоже топором убил ведьму, Ицхок-Лейбуш Перец оправдывает в мире грядущем. Арабского же Раскольникова не занимают "проблемы", все свое внимание он сосредоточил на ноже. Завершив работу этим инструментом, он отправился из Иерусалима в Хайфу и телу почти испустившей дух старухи предпочел тело вполне живой проститутки.
    Проститутка была настоящая, нарумяненная и напомаженная, - не как те проститутки, которые густо населяют русскую литературу - все эти Мармеладовы Достоевского, Масловы Толстого и т.д. Таких проституток русские студенты встречали только в русских романах. Мы не хотим здесь вдаваться в вопрос, были ли русские публичные дома населены проститутками того типа, что описан у Достоевского и Андреева. Даже если бы наш Раскольников нашел что-нибудь типа Сонечки Мармеладовой, он не способен был бы постичь ее трагедию. В Хайфе, расположенной в пределах владений древнего Тира, наш герой искал и нашел жрицу Астарты. В объятиях этой жрицы его и нашли полицейские.
    Суд приговорил нашего Раскольникова к смертной казни. Раскольников вел себя вежливо. Он молча выслушал приговор и не пытался обучать судей судебному искусству. Закончив заседание, судьи поднялись со своих кресел, по-джентльменски распрощались друг с другом и расселись по своим автомобилям, чтобы поспеть к обеду. Наш Раскольников тоже поднялся со своего места и тоже уселся в автомобиль. Пока судьи снимали свои красные судейские мантии, нашего героя облачали в красные одежды приговоренных к смерти. А когда судьи входили в свои дома, нашего Раскольникова водворяли в карцер.
    На следующий день его, как и положено, вывели во двор. Солнце, соблюдая нейтралитет, согревает всех, не интересуясь, благодарен ли ему тот, кого оно согревает, или он вовсе не способен чувствовать. С безразличием щедрого богача солнце озаряло своими лучами и нашего героя. Но иерусалимского Раскольникова согревало не только солнце. Его окружили теплом и заботой все обитатели тюрьмы, начиная с соседа по карцеру, который угодил туда за курение сигары. Мудир позволил нашему Раскольникову выйти во двор вместе со всеми арестантами. Он разгуливает по тюремному двору в красных одеждах и всем своим видом провозглашает: "Посмотрите-ка на меня! Я человек непростой, мною занимались важные судьи, которым платят жирные зарплаты! Я убил старуху, я был у дорогой проститутки - а вы что? Жалкие воры! Торопитесь полюбоваться мною, через несколько недель меня повесят". Не уверен, что в голове нашего героя бродили именно эти мысли. Но как бы то ни было, красные одежды приговоренных к смертной казни очень выгодно подчеркивали стройность его фигуры.
    Иса был прав, щеголять в красном одеянии ему довелось недолго. Стояло утро ранней весны. А весна - везде весна, даже в Стране Израиля. Более того, она остается весной даже в центральной тюрьме Страны Израиля.
    В те минуты, когда в тюремном коридоре ночь вела арьергардные бои с утром, прозвучало четыре звонка - сигнал арестантам, что пришла пора распрощаться с ночными грезами, грезами молодых мужчин, изолированных от внешнего мира кто месяцы, а кто годы. Это была не просто ночь, а ночь начала весны в тюрьме, до отказа набитой мужчинами, у которых нет возможности отведать вкус греха, и потому они много размышляют и рассуждают о том предмете, который, согласно устаревшему мировоззрению, считается грехом.
    На смену весенней ночи приходит весеннее утро. Умытый дождем двор заполняется арестантами. Так в начале весны пчелиный рой впервые после зимы покидает улей. А в сторонке, прислонившись к стене, стоит наш Раскольников - и одет он уже не в красные одежды смертников, а в обычные серые. Смертная казнь через повешение заменена ему, стало быть, на срок заключения. А взглянув на его голову и обнаружив на ней черную арестантскую шапочку, ты понимаешь, что срок этот - пожизненное заключение. Если бы его повесили, он бы враз закончил все свои счеты с этим миром, но ему оказали милость и приговорили к пожизненному заключению.
    Еще много счетов будет у тебя, сын человеческий, с этим безобразным миром. А посему радуйся! Ибо только те, кто не отведал вкуса смертного приговора, могут сомневаться, что замена повешения на пожизненное заключение с каторжными работами это действительно милость. И наш герой радуется. Это не безудержное веселье, но тихая радость, когда по лицу бродит широкая улыбка. Радость жениха накануне свадьбы.
    Каждый арестант, выходя из уборной во двор, пожимает Исе руку. Руки арестантов мокры - по восточному обычаю, завершив отправление естественных потребностей, принято пользоваться водой. Многие одаривают Ису поцелуями - кто в губы, кто в плечо: это зависит от важности персоны арестанта и от степени его приближенности к нашему герою.
    Весна бушует: весна в природе и в душе. Ведь иерусалимский Раскольников родился для новой жизни. Стоит ли вспоминать, что за этим вот каменным забором идет другая жизнь? Лучше, сын человеческий, думать, что нет никакой иной жизни, кроме той, что течет здесь, среди этих стен. Отбрось, сын человеческий, любые мысли о жизни иной, оставь любые мечты о жизни там, за стенами тюрьмы. Этим весенним утром началась твоя новая жизнь со своими правилами. Пожизненное заключение с каторжными работами ограничивается двадцатью годами. Двадцатью "английскими" годами, каждый из которых насчитывает всего девять месяцев. Сегодня тебе, Раскольников, двадцать лет. Аллах велик. В тридцать пять ты выйдешь на свободу и еще успеешь свить себе гнездо.
    Тюрьма в лице надзирателей и арестантов встретила Раскольникова приветливо. Да и он принимает судьбу с легкостью. Говорят, что на исходе второго десятилетия жизни и на пороге третьего люди склонны впадать в мрачное умонастроение и что именно в этом возрасте многие кончают жизнь самоубийством. Чепуха! Никто не заподозрит нашего Иисуса в том, что он прочел хотя бы одно сочинение, пронизанное духом "мировой скорби". Нашего героя не волнуют проблемы исправления мира. Никогда он не рассматривал себя в качестве помощника Бога по вопросам исправления того, что было неправильно сделано в шесть дней Творения. Он принимает жизнь такой, какая она есть. Так относится к жизни бедуин, так относится к своему стойлу осел. Мы отмечаем этот факт вовсе не для того, чтобы принизить личность нашего героя. Конечно, он знает, что он убийца. Но он понятия не имеет, что убийца обязан страдать от угрызений совести. А если его не терзает этот недуг, то он обязан по крайней мере иметь некое "право" убивать, получив своего рода современную индульгенцию в виде "Преступления и наказания", писаний Ницше или Маркса. Нашего героя не обуревали ни чувства того шотландского короля из драмы Шекспира, ни чувства русского студента из романа Достоевского.
    Тюрьма радушно приняла Ису, и было тому несколько причин. Во-первых, за пределами тюрьмы у него были покровители. Благодаря своему христианскому вероисповеданию он не был повешен, католическая община постаралась, чтобы приговор был смягчен: мало того, что эти апостаты-протестанты захватили Святую страну, они еще имеют наглость судить члена католической общины! Посланцы "преемника святого Петра" интересуются даже маловажными вопросами. Убийство забыто, перед их глазами стоит лишь горькая судьба арестанта, принадлежащего к католической общине.
    Такова выгода, которую извлекает Иса из того факта, что он христианин. И не просто христианин, а католик. Это, так сказать, внешние причины, благодаря которым он удостоился определенных привилегий в тюрьме. Но есть также причины внутренние. Наш герой не относится к разряду мелкой тюремной сошки - он не какой-нибудь там вор, должник-неплательщик, насильник или дебошир, нанесший ранение другому участнику драки. Наш герой входит в число "китов" тюремного мира, ведь он совершил преднамеренное убийство! Нигде так легко не прощается преступнику его преступление, как в тюрьме. Сам факт его пребывания здесь уже свидетельствует о том, что он понес наказание. В тюрьме этого достаточно. Здесь не копаются в деталях преступления и не стесняются содеянного. В тюрьме не говорят о преступлении, здесь говорят о наказании, да и то лишь в одном контексте: "Когда уже это наказание закончится?" В тюрьме никто не будет считать тебя человеком второго сорта из-за того, что ты неудачник и попался в лапы правосудия. Тюремное заключение - это вопрос удачи или неудачи, везения или невезения. И вовсе не нужно быть восточным человеком, чтобы верить в этою Достаточно оказаться в тюрьме, и ты начнешь с уважением относиться к астрологии.
    Начальник тюрьмы - англичанин и в качестве такового знает, что этой "республикой", располагающейся в центре Иерусалима, недостаточно управлять с помощью одного лишь страха. У арестантов должна быть надежда. Тебя осудили на пожизненное заключение - веди себя хорошо, и начальник тюрьмы даст рекомендацию своему начальству сократить твой срок до двадцати лет. А пока срок не сократили, продолжай вести себя хорошо: работай, доноси на других арестантов, и к рукаву твоей рубахи пришьют две или три нашивки, ты освободишься от обычных арестантских работ и будешь наблюдать, чтобы твои товарищи по несчастью, то бишь арестантская мелкота, работали добросовестно. Став "начальником", ты получаешь право бить нижестоящих арестантов, когда никто этого не видит.
    Всю эту науку наш герой хорошо усвоил. Хотя прошло уже два года, от вечности не убыло даже единого мгновения. Но на рукаве у Иисуса красуются нашивки. Благодаря принадлежности к христианскому миру и особому свойству совершенного им преступления наш герой быстро поднялся по тюремной иерархической лестнице. "На воле" он был вполне заурядным молодым человеком, безликой частицей шабаба, обитающего в святом городе. Здесь же, в тюрьме, он важный человек, один из тех, кто определяет общественное мнение, его соображения имеют вес.
    Тем более важно мнение нашего героя в вопросах "большой политики": христианин в среде арабов подобен члену партии в среде служащих совучреждения. Находясь среди христиан, он с брезгливостью отзывается о мусульманах - в его глазах они являются чем-то вроде "третьего сословия" в старой Франции. А по отношению к евреям он - сама льстивость: "Мы и они". То бишь: "Мы - христиане и евреи, они - мусульмане". В компании городского мусульманского шабаба он с пренебрежением высказывается в адрес деревенских мусульман.
    Иисус работает в тюремной типографии. Принято считать, что типографское дело возникло в результате распространения просвещения. Однако это мнение ошибочно, как и большинство общепринятых мнений. Не запросы многочисленных читателей и не требования многочисленных писателей породили типографское дело. Его вызвала к жизни графомания. Типографское дело неразрывно связано с графоманией. Для переписывания трудов писателей вполне достаточно было усилий писцов. Но для того, чтобы удовлетворить запросы графоманов, нужны типографские мощности.
    Типография в Центральной иерусалимской тюрьме тоже обязана своим возникновением некоему графоману, а именно одному из высших чинов палестинской полиции, мистеру Орзею. Ему захотелось стать писателем и редактором - и в тюрьме была создана типография. А история ее практического возникновения схожа с историей создания русского флота. У Петра I родилась идея построить флот, когда ему на глаза попалась какая-то лодка. Как-то раз начальник иерусалимской тюрьмы заметил на полицейском складе груду типографских литер. Вот и решение проблемы для простаивающих без дела арестантов! Уже довольно долго начальник тюрьмы ломал голову, чем бы еще занять своих подопечных, а тут пожалуйста - типографские литеры...
    Может возникнуть вопрос, каким образом типографский шрифт оказался на полицейском складе. Ответ таков: шрифт этот был куплен на еврейские деньги, как, впрочем, и вообще все в Палестине. Правда, деньги на его покупку поступили не из частных источников и не из таких национальных фондов, как Керен Кайемет или Керен ха-Йесод. Покупку шрифта оплатил фонд, именуемый "Красная помощь Коминтерна". Когда была обнаружена подпольная типография Палестинской коммунистической партии (ПКП), это обрадовало не только полицейских чинов. По перечисленным выше причинам не меньше радости этот факт доставил начальнику Центральной иерусалимской тюрьмы.
    По воскресеньям и христианским праздникам Иса исполняет во время молебнов роль церковного старосты, а до и после молебнов - роль начальника служек. Как мы уже знаем, он и "на воле" был приближен к церковным делам. В тюрьме же он стал прямо-таки посредником между Богом и людьми. Утром он одевается по-праздничному: треть наряда принадлежит к гардеробу феллахов - кафия, белыми волнами ниспадающая на плечи; треть - к европейскому гардеробу, а треть - к левантинскому, включая блестящие лакированные штиблеты.
    Так вот и прогуливается наш Иисус по тюремному двору, а сердца наблюдающих за ним арестантов преисполняются уважением. Завершив прогулку, он начинает заниматься обустройством временного храма: надо выбрать подходящую камеру, перевести в другие камеры обитающих там мусульман и евреев, вычистить камеру и принести туда стол и скамейки из камер, где содержатся арестанты-европейцы. Зачем нужны стол и скамейки? Дабы показать этим мусульманам, что мы, христиане, люди культурные.
    В городе, где когда-то был распят еврей, озабоченный судьбой религии своих предков, действует около дюжины христианских церквей, но только католическая церковь проявляет заботу о душах арестантов-христиан. При этом она не делает различия между христианами, принадлежащими к разным вероисповеданиям. Каждое воскресное утро в тюрьму приходят две монашки. Одна из них - старуха, другая - в процессе увядания, глаза ее опущены вниз. Не будем углубляться в тайны католической церкви и задаваться вопросом, почему в тюрьму направляют именно монашек. Около полудня приходит протестантский священник, проводит молитву и читает проповедь. Однако ни на него, ни на его проповедь никто не обращает внимания. Утренний католический молебен, совершаемый двумя монашками, больше говорит сердцам арестантов.
    Так идут себе дни, один за другим. Для счастливцев там, за стенами тюрьмы, они мелькают как телеграфные столбы в вагонном окне. Для арестанта, недавно прибывшего в тюрьму, дни ползут медленно, тяжело, словно красные клопы по стене тюремной камеры. Арестант со стажем не замечает течения времени. Так не обращает внимания на течение дней правоверный мусульманин, раскачиваясь на горбе верблюда, который шагает по пустыне, держа направление на Мекку. Круговороты жизни обходят стороной эту именуемую Центральной тюрьмой арабскую пустыню в центре Иерусалима. Арестант живет надеждой на будущее. А пока это далекое будущее придет, его настоящее серо и бесцветно. И серость эта вместе с недостатком еды и отсутствием нормальной половой жизни медленно, но неуклонно, с математической точностью разрушает тело и душу арестанта.
    Но не умерла еще надежда твоя, арестант! Арестанты не отличаются от прочих сынов человеческих: они тоже живут надеждой.
    
    * * *
    
    Пять выстрелов малогабаритной пушки, наследия турецкой эпохи, оповестили мир о том, что у мусульман начался рамадан - месяц поста. Эти пять выстрелов нарушили тишину зимней ночи, сгустившейся над тюрьмой. Случилось это в четыре часа утра. Ставский*, который еще и года не успел прожить в стране, но успел уже провести полгода в тюрьме, вскочил на ноги и крикнул двум своим друзьям: "Одевайтесь!"
    Он не знал, что пушечные выстрелы сообщают о начале рамадана. Он был уверен, что арабы атакуют тюрьму и рядом с нею рвутся снаряды. Вся тюрьма пришла в движение. Не из-за пушечных выстрелов, а из-за бурной деятельности Ставского, который заботился не только о себе, но и о своих товарищах по движению, по навету, по тюрьме. Он принялся криками звать надзирателя, чтобы тот открыл двери. Поскольку от надзирателя не поступило никакого ответа, он стал призывать на его голову проклятия, будучи уверен, что надзиратель испугался и убежал вместо того, чтобы спасать арестантов. Ставскому наверняка припомнилась история, приключившаяся с обитателями тюрьмы в Мессине во время землетрясения в декабре 1908 года.
    
    * Авраам Ставский, обвиненный вместе с Цви Розенблатом и Абой Ахимеиром в убийстве X.Арлозорова.
    
    Утром я обнаружил, что большинство арестантов-мусульман как ни в чем не бывало едят свой казенный завтрак. На своем ломаном арабском, которому я обучился "со слуха" точно так же, как до того обучился идишу, я спросил у своего приятеля, повара Мухаммада (совершившего непреднамеренное убийство и уже пять лет сидящего за это в тюрьме): "Не рамадан ли на дворе?"
    - В тюрьме нет рамадана, - был ответ.
    И мне стало ясно, что вопреки усилиям иерусалимского муфтия, старающегося в двадцатом веке играть роль Папы Римского XIII века, дух вольномыслия не обошел стороной адептов учения Мухаммада. Я размышлял об этом, сохраняя полную беспристрастность. Было время, когда я усмотрел бы в этом факте признак прогресса рода человеческого. Но это было давным-давно, когда я знал англичан только по книгам Бокля и Джона Стюарта Милля. Сегодня я знаком с такими англичанами, как тот сержант, что приказал построить себе отдельный сортир, дабы не пользоваться общим отхожим местом, которое посещают надзиратели-туземцы, уроженцы Шхема или Волыни. Так вот, я и размышлял: в месяце рамадан вы уже не поститесь; когда же вы начнете дискутировать о "периоде первичного накопления капитала", согласно терминологии г-на Маркса? И сможет ли Маркс заменить для мусульман Мухаммада, основателя их религии, как он заменил для еврейской молодежи Моше?
    Размышления эти были прерваны перезвоном цепей на ногах двух обвиняемых, которых вели в суд.
    В один из дней или в одну из ночей прошлого года был убит некий араб. А сегодня окружной суд проводит третье заседание по делу двух обвиняемых в убийстве и в ограблении на сумму в 13 (тринадцать) грушей. Будь я склонен к мистике, я усмотрел бы причину неудачи двух этих грабителей в роковом числе присвоенных ими грушей. Менее всего я склонен, конечно, усматривать причину их провала в талантах палестинской полиции. Виноваты ли эти двое, что в кармане убитого они нашли тринадцать грушей, а не двенадцать? В конце концов, тринадцать это все же больше, чем двенадцать.
    Итак, утром первого дня месяца рамадан двух этих преступников отвели в здание суда, а в три часа пополудни вернули в тюрьму. Одного приговорили к повешению, другого - к двадцати годам каторжных работ. И вот сейчас они прогуливаются по тюремному двору, палец одного зажат в кулаке второго. В глазах у этого второго отражается легкая тень смущения: он избежал смертного приговора благодаря своему нежному возрасту. Он утешает приятеля, говоря, что есть еще надежда: верховный комиссар может его помиловать. Приговоренный к смерти - низкорослый субъект с грубой физиономией, его соучастник - стройный юноша с мягкими чертами лица. Среди арабских мужчин распространены два типа: ярко выраженный мужской и ярко выраженный женский. Поэтому среди них весьма популярна любовь мужчины к мужчине, начиная от любви того типа, что связывала Давида и Йонатана, и кончая любовью той разновидности, которая процветала в известном древнем городе, что на берегу Мертвого моря.
    А за воротами тюрьмы выла в голос старая на вид, но молодая годами женщина. Я не выяснял, мать ли это приговоренного к каторжным работам или жена осужденного на смерть. Когда женщина притомилась от вытья, а кроме того, поняла, что этим делу не поможешь, она разом прекратила выть, присела на скамейку, засунула руку под платье и достала оттуда пару мужских шерстяных носков. Она передала носки надзирателю, охраняющему ворота, а тот вручил их двум этим арестантам, которые принялись щупать и мять носки, излучающие тепло этой женщины, матери одного из них или спутницы жизни другого. Ноги кого из них будут согревать эти носки?
    В этот момент с минарета донесся фальцетный голос муэдзина, призывающего правоверных на первую предвечернюю молитву рамадана. Приговоренный к повешению расстелил циновку, на которой он спит по ночам, уселся на ней, приняв характерную позу, и погрузился в молитву. Слова этой молитвы были первыми звуками, которые он произнес после вынесения приговора. Во время молитвы он менял позу - то уподобляясь лежащей египетской мумии, то превращаясь в везира, падающего ниц перед султаном, то обращаясь в раба, целующего полы одежды своего господина. И с каждым изменением позы раздавался звон кандалов на его ногах...
    Когда я возвращался в свою камеру с послеполуденной прогулки, электрические лампочки, обвившие в честь рамадана весь минарет, сверкали изо всех сил. А далеко-далеко отсюда, в установленном на тель-авивской башне светильнике зажигали огни последнего дня Хануки...