ТЕНЕТА '2002, повести и романы
На главную страницу

 

Инна ЛЕСОВАЯ
 
/ Киев  /
 
Я люблю, конечно, всех
 
 
1. День рождения
 
На табуретке лежит тыква. На длинном столе стоит примус, на примусе - пустой казан. Тяжелый засов на двери веранды уже отодвинут. Старик, не разгибаясь, шаркает к выходу. По пути одобрительно кивает тыкве, голубой клеенке, покрывающей стол, казану, примусу. Не хватает бидона с густым белым молоком. Сейчас Муся принесет. Да. Муся плохого не купит.
От старика пахнет примусом. Рот у него радостно приоткрыт, как будто минуту назад ему в чем-то очень повезло. Он толкает дверь, и она с медленным скрипом уходит налево, долго покачивается, примащиваясь к стене. Старик щурится, в глазах щемит от красоты. Такое голубое небо! И так близко начинается - прямо за сараями. Он пробует носом легкий утренний воздух. На георгинах роса, на белых и на бордовых. И на гвоздиках роса, и на настурциях, и на этих, больших, с красными листьями, что Муся посадила - пусть растут...
Слезы катятся по пушистой серебряной щетине. Ленечка! Где ты, Ленечка? Видишь ты, сынок, эту красоту? Или там еще лучше? Но что может быть лучше? Если бы еще сараи покрасить. Даст Бог, он на ту весну соберется. Он бы и дом покрасил со стороны двора, а то с улицы еще освежат к какому-нибудь большому празднику, а со двора - никогда. Пусть бы оставили ему бочку краски и люльку...
Старик задумывается, и его открытый рот приобретает виноватое выражение. Нет. В люльку ему уже не забраться.
При мысли о высоте у старика слабеют колени, и он хватается за рыхлую спинку соломенного стула. Садится боком, издалека, а потом уже подтягивает к себе ноги, разворачивается лицом к клумбе. Смотрит на георгины. Большие, крепкие, как капуста. Если Муся принесет капусту, он попросит ее сделать голубцы. Чего так заколотило? Кто его гонит в люльку? Есть что делать и без люльки. Дел полно. Он нащупывает в кармане мятую пачку "Казбека", но так и не вытаскивает ее. Возвращается на веранду, снимает битый таз с помойного ведра и удовлетворенно кивает: ведро заполнено ровно на три четверти. Как раз хорошо, чтобы нести. Он осторожно идет с ведром вдоль сараев и кивает на каждый свой шаг. Земля твердая, трава курчавая, тугая. Дворник уже успел вычистить в уборной. Молодец! В такую рань! И люди еще не напачкали. Хорошо. Всегда надо попасть вовремя.
У старика становится такое лицо, будто он только что перехитрил весь мир. Он осторожно сливает помои в цементную дыру, особо стараясь, чтобы тоненькие детские какашки не зацепились на бортике. Ну вот! Когда хочешь, чтобы все было чисто - будет чисто, хоть удобная уборная, хоть нет.
Резкий звук льющейся воды заставляет старика быстро поставить ведро и задвинуть щеколду. Он едва успевает расстегнуть крепко пришитые пуговицы. Вот так... Конечно, когда Муся пришьет пуговицу - ее потом пилой не отпилишь. Да. А белье теплое он напрасно надел. Млосно. Но в четверг шел дождь. Вот он и взял с собой в баню теплое белье.
Старик застегивается и несет ведро к крану. Полощет его и сливает в уборной. Еще раз и еще, стараясь не накапать на пол. А как же. Кто не хочет, тот не нагадит. Конечно, женщине хуже, чем мужчине, но мадам Мульман могла бы и поаккуратней. После нее хоть иди в соседний двор. Или на Крещатик. Старик останавливается, чтобы посмеяться. Смех, рыхлый, как кашель, выходит из самой глубины живота. Нельзя смеяться. Она - больной человек. Такое с каждым может случиться. Разве кто-то сказал бы хоть слово, если бы она из себя не строила? Идет и смотрит мимо людей, будто она артистка какая-нибудь и идет не из уборной, а с концерта. Это уже так и знай, что под дверью кабинки - лужа, а на стене... Да-а... Это не понос, а прямо-таки альфрейная работа!
Не удалось ему сделать из Самуила альфрейщика. Альфрейщик - это, считай, все равно, что скульптор. Тут нужен особый талант. Вот если бы Ленечка занялся этим делом... У него бы точно получилось. Ходили бы втроем. Они бы такие дела делали. Может, даже театры!
Старик мечтательно улыбается: ему представляется, как они идут по улице, отец и два сына. Театр... На такую большую работу пришлось бы и Полю взять. Так, как Поля колер подберет - так никто не подберет! Правда, Фима ее вряд ли пустил бы... Ничего. Самуил тоже разбирается в красках. Так, как Самуил сделает потолок, так мало кто сделает. А про бордюр и говорить нечего. Тут ему равных нет. Да, недаром столько сил вложено в Самуила. Бывало, берешь ремень, и сердце кровью обливается: такой он стоит жалкий, глаза испуганные... А главное, знаешь, что он старается изо всех сил. Вот у Ленечки все сразу получалось.
Старик даже останавливается в восхищении: откуда у него такой ребенок? Только и слышал: "самый способный, самый лучший". И в университете, и в танковом училище... А! Что говорить...
Старик тщательно вытирает подошвы о траву и поднимается на веранду. Ну вот. Уже вернулась. Это же ветер, а не Муся. Старик заглядывает в бидон - и кивает. Заглядывает в растопыренную сумку - и кивает. Начинает мыть над ведром руки.
- А я уже лук перечистила, папа.
Доски так и скрипят под Мусиными ногами. Она кладет в миску целый сноп мытого лука. Белый и зеленый - аж синий. Муся плохого не купит.
- Зачем надо, чтобы он лежал грязный? Правда, папа? Я уже все равно шла к колонке.
- Почем картошка?
- По рубль десять.
Старик кивает.
- Я могла взять в магазине, но не нужна мне гниль по девяносто копеек, когда я могу иметь по рубль десять картошку!
Старик кивает.
- Капусту купила?
- А как же! - Муся вытягивает из глубин кошелки громадный плоский качан. - А? Какая беленькая! Солнышко, а не капуста! Я лучше заплачу лишние двадцать-тридцать копеек, а дрянь я не возьму. Хоть бы она ко мне говорила!
- Курицу взяла?
- Нет, папа. Я взяла... Вы сейчас будете ругаться... Старик пошире раскрывает рот в ожидании сюрприза. - Я взяла кишки, папа, на колбасу. Старик радостно кашляет, грозит пальцем, и Муся самодовольно крякает. - Сейчас я поставлю кашу и займусь. Доброе утро, мама. Старуха не замечает приветствия, она занята своей собственной мыслью. Даже дверь за собой не прикрыла. Подходит к столу и становится за спиной у Муси, громко и прерывисто дыша. С недовольной гримасой следит за тем, как Мусина рука уходит глубоко в брюхо тыквы и выворачивает на газету полную горсть белых семечек, отвратительных в ржавой родовой слизи.
- Тут будет не меньше четырех стаканов! - обижается Муся за свои семечки. - Стакан - двадцать копеек, а я за всю тыкву дала рубль тридцать. Считай...
- Сима у нас будет сегодня? - перебивает старуха. - Смотри, снова не забудь отдать ей деньги.
- Да не нужны Симе этих четыре копейки! Она обидится, если я стану ей совать четыре копейки!
- Это ее дело. А наше дело - отдать. Одолжил - значит отдай.
Лучше было Мусе давным-давно сказать, что она уже вернула Симе долг. Надо же! Это сколько лет прошло, если мать еще ездила сама на базар. Но, конечно, она была уже не та мама. Как можно набрать продукты и не подумать, что надо оставить три копейки на обратный трамвай?! Это еще счастье, что она встретила Симу, а то была бы пешком поковыляла домой. Да. Мама уже не поедет на базар...
Муся тянет носом, удерживает ладонью накатившиеся слезы, высыпает нарубленный лук в фаянсовую миску, солит, поливает уксусом из зеленой бутылки, потом маслом из белой.
- Смотри, мама, хорошее масло, хоть и магазинное. Когда хорошее - тогда нечего сказать.
- Масло-шмасло. Вам в голове масло. У вас нет других забот.
Муся смотрит, как мать боком спускается со ступенек, лохматая, неопрятная, и ничего ей не говорит. Все равно не поможет. Взяла себе привычку надевать халат прямо на ночную рубаху и так и выходит во двор. Да к тому же не застегнет как следует ни то, ни другое... Хорошо хоть, во дворе еще нет людей. Надо будет ей купить такой халат, чтобы закрывался доверху. И куда все ушло? Посмотришь на нее - так она старше отца. Ноги шаркают по земле, цепляются за траву, спина согнутая, рука на пояснице. И кажется, что от нее пахнет кислым. Но это уже чепуха. Разве Муся допустит, чтобы в доме от кого-то пахло кислым? Это такое выражение лица...
Что делать? Муся не умеет воскрешать мертвых. А то бы она имела кого воскресить! Если бы Эллочка, дочечка золотая, была жива, ей было бы уже тринадцать. Ребенка жальче всех. Но разве бедную Фаню не жалко? Разве плохо было бы, если бы воскресла Фаня? И пусть бы Самуил сам решил, с кем ему оставаться: с Фаней или с Тамарой. Муся бы и первую жену Даниила воскресила и сказала бы: иди к ней. Первая семья - важнее. Твоя жена тебя не обижала. Не нашла себе другого вместо тебя! Чем она виновата, если Гитлер ее убил?
Но раз уж их, умерших, воскресить невозможно - что ж... Надо жить. Полуйкина мать разве не любила своих сыновей? И вот ей семьдесят, а как она бегает, нивроку. Смотрит за собой. Она на общую кухню без накрашенных губ не выйдет, не то что в ночной рубахе. И правильно делает. Горе горем, а следить за собой надо.
Конечно, здесь чужих никого нет, но дети же ходят, мальчики. А мать даже халат не опустила как следует. И попробуй сделай ей замечание.
- Давай, мама, мойся быстрее, я хочу, чтобы ты позавтракала, пока я...
- Это твое белье? - перебивает старуха и указывает брезгливым подбородком на простыню, развешенную у входа на веранду. Сухая простыня с мокрым кругом в центре.
У Муси от обиды становятся узкие глаза.
- Это похоже на мое белье? Ты когда-нибудь видела, чтобы я повесила такое белье? На мое белье все соседки ходят смотреть, такое оно белое! Я в своей жизни ни разу пеленочку не подсушила за ребенком!
- Все, - говорит старуха. - Пусть уже пройдут именины - я сама поведу его к врачу. Раз больше нету кому, раз у него нету ни матери, ни отца...
В другой раз Муся поддержала бы мать, но именно сегодня заводиться с невесткой ни к чему. Тамара потом не выйдет к столу и всем испортит настроение. А то бы она ей сказала. И Самуилу. Тоже хорош! Конечно, врач тут ничего не сделает, если ребенок ночью писяется. Но как можно кричать на сироту, на взрослого мальчика! И вешать такую простыню, чтобы все видели! Нет! Когда-нибудь она ей все скажет. Подумаешь - красавица! Надо было искать себе тоже красавца. И без ребенка, если ты не можешь терпеть мелочь от чужого ребенка. Что, мало мужчин было на фронте? Почему же ты не выбрала себе такого, как тебе надо?
- Мишенька, детка! - позвала Муся племянника. - Иди, детка, сюда, покушай салатик.
- Я уже завтракал, тетя Муся.
- Ничего. Салатик - это не еда, всегда можно перехватить с кусочком хлеба с маслом. Хочешь, я тебе отрежу селедочку?
- Селедочку, Миша! - вдруг оживает старуха. - Ты же любишь селедочку.
Миша неуверенно присаживается к углу Мусиного стола, длинного, как базарный прилавок. Миша не голоден. Он ел картошку с двумя котлетами и соленый огурец. И чай с магазинным печеньем. Но когда Муся привяжется... Да еще бабка станет над головой и сопит, и смотрит за каждой ложкой, провожает от тарелки до рта, как будто без бабки он может сунуть еду куда-то в другое место! В ухо, что ли? И головой своей кивает - вниз-вверх. Лучше бы причесалась. Миша ест быстро, плохо прожевывает. Он боится, что Тамара выйдет на веранду и увидит. А бабка с Мусей переглядываются, что-то шепчут друг другу по-еврейски.
- Это называется, что он не голодный! - бабка горестно раскачивается уже всем телом и вдруг, расстроено махнув на всех рукой, уходит в свою комнату.
Миша поспешно выбирается из-за стола, на ходу вытирает ладонью губы, не отрывая глаз от заколыхавшейся бордовой шторы. Кажется, заметила: Миша поймал быстрый, темный взгляд Тамары. Ну вот! Чего они все хотят?! Зачем его мучают? Он привык к Тамаре. А мать он совсем не помнит. Ни лица, ни голоса - даже удивительно! Помнит дом, в котором они жили в эвакуации, помнит, как прятался в хлеву с Ринкой и Изькой. Как привезли гроб. Но, может, это и не тот был. Помнит, как пролил суп и хватал с полу картошку и пшено, а Муся не давала и заставляла доесть из своей тарелки. И вот странно: с полу не брезговал, а из Мусиной тарелки казалось противно. Нет, он любит Мусю. И бабку тоже. Но зачем они все время напоминают! Он мог бы и не узнать никогда, что Тамара ему мачеха. Это было бы в сто раз лучше! Спрятали бы фотографии матери. Или наврали бы ему, что это какая-то родственница. Тамара гораздо красивее ее. И как она могла выйти замуж за отца?! Ведь ей, наверно, стыдно ходить с ним по улице. Эта его выпяченная грудь, короткие ноги, красная лысина, ноздри, прижатые, как у кролика... А главное - эта вечная капля пота под носом! Мише кажется, что когда Тамара произносит его противное имя "Самуил", у нее сводит горло. У него тоже сводит горло, когда он говорит ей "мама". Эх, был бы он на самом деле сыном Тамары! Как он гордился бы ею! Ее орденами, медалями. Ее темными прозрачными платьями! Конечно, она строгая. Но она и с Мунькой строгая. Если бы это у Муньки такое по ночам случалось, она бы еще и не так кричала. Но у Муньки с этим все в порядке. И у Ромки тоже. Только у него, у самого старшего! Уже скоро бриться надо будет... Миша трогает пушок под носом. Позавчера заметил. Думал, что это грязь. Мыл, мыл... Изька придет, надо будет посмотреть, как у него.
- Тетя Муся, на когда вы гостей позвали?
- Я звала на четыре часа. Наверное, на пять соберутся.
- Надо было, чтобы детей привели с утра, - скрипит старик. - Пускай бы они побегали во дворе. Потом бы их переодели.
- Ты что, не знаешь свою дочку, папа? Разве она может прийти чуть раньше? Наша Поля будет до последней минуты чистить и гладить.
- Ну, что делать, Муся, ей на все не хватает времени...
- А кому хватает времени, папа? Но я тебе вот что скажу: вещь должна лежать в шкафу такая, чтобы можно было ее взять с вешалки и сразу одеть. Конечно, лучше ее немного освежить утюгом. Когда вещь подглажена, она... она дышит, как живая!
Старик кивает согласно.
И старуха в комнате за шторой тоже кивает. Она никогда не ленилась лишний раз подгладить вещь. Бывало, так накрахмалит, так отутюжит, что белье становится как гладкая бумага. А ему все чего-то не хватало. Старуха обиженно складывает губы, но тут же вспоминает, что это было давно, и успокаивается. Слава Богу, все кончилось: и карты, и женщины. Он всегда рядом. Но что с того? Если бы был жив Ленечка!.. Или хоть так: раз уж ему была судьба погибнуть, пусть бы погиб в начале или в середине войны, когда все погибали. А тут... Да. Ей не надо было радоваться, пока он не пришел. Пока она не увидела его собственными глазами. А она плакала, благодарила Бога, билась головой об пол, когда оставалась одна. Старик ходил смотреть какой-то костюм. Хорошо, что не хватило денег... А может, наоборот. Была бы какая-то память. Она бы сейчас достала и посмотрела. И переложила бы травой от моли. Нафталин - это такая гадость! Моль от него не дохнет, а вещи воняют целый месяц. Никаким одеколоном не перебьешь. Она бы положила лимонную корку, васильки, пахло бы так, что душиться не надо! Может, ей удалось бы поплакать. Она бы закрылась на крючок, а то дети бегают повсюду...
Старуха плаксиво кривит лицо, напрягает горло... Нет. Не выходит. Кончились слезы. Это - как молоко: если оно кончилось - хоть дави, хоть режь пустую грудь... Старуха с отвращением опускает глаза на длинные, как чулки, прилипшие к животу груди и начинает протирать под ними скомканной рубашкой. И под мышками. И шею сзади, под волосами.
- Ты что так сидишь? - пугается старик и быстро захлопывает дверь. - А если бы дети были бы зашли?
Старуха устало пожимает плечами.
- Я не знаю, что мне делать: одеть сразу нарядное белье или подождать позже...
- Давай уже сразу одевай. Чтобы потом осталось только натянуть платье.
- Хорошо. Не уходи. Ты мне лифчик застегнешь.
Она начинает разбирать свой большой застиранный лифчик, путаясь в шлейках и петлях. Старик ждет. Черная дырочка его мягкого рта дрожит и движется - то от сочувствия, то от досады. И на что она сдалась, эта сбруя? Боже-Боже! Если бы ему когда-то показали эти дряблые лохмотья на неуклюжих костях... А ведь была совсем не плохая, не хуже, чем Муся. Что с нами делают годы! Годы. А главное - горе. Да и он сам виноват...
Старик осторожно пробирается между столом и шкафом. Рука, как у слепого, протянута вперед, будто он боится, что не дотянет до кровати. Он раскрывает рот, чтобы что-то сказать. Нет. Не может. Целует старуху в плечо и садится рядом.
Старик плачет. Тоненькие сиплые выдохи один за другим выходят из самой глубины его тела. А старуха тихо кивает. Она благодарна ему. Он ни в чем не виноват. То, глупое, в молодости, она уже и забыла. А за Ленечку... Так разве кто-то ходил к нему спрашивать и он дал свое разрешение? Он просто хотел ее успокоить. Конечно, досадно, когда парня из университета забирают в танковое училище. Так скажи просто: "Что мы можем переделать?" Нет. Он стал ее уговаривать, что это большая удача. Что если начнется война, Леня будет иметь военную специальность. Он будет ездить в танке, за железной броней. Он не будет бегать пешком с винтовкой. И разве было не так? Полуйка уже в сорок первом получила две похоронки. И Дина... А Ленечка... все-таки прошел всю войну... Конечно, им лучше - и Дине, и Полуйке. Не так обидно... Но она бы не стала меняться с Полуйкой. Вот если бы ей сейчас сказали: "Умри - и он оживет на пять минут, и будет дышать, и ходить, и улыбаться пять минут"... Она бы считала за счастье! А тут - целых два-три года жизни! И эта русская девушка... Почему она не приехала к ним? Они бы приняли ее как дочь. А вдруг у нее был ребеночек! Ведь это Ленечка! Разве ему кто-то мог в чем-то отказать!
Рот старухи трудно раздвигается в самодовольной усмешке. Вот кого бы она любила! Больше всех своих внуков, даже больше, чем первых, довоенных! Она просто уверена, что где-то в России бегает мальчик - крупный, черненький, голубоглазый. Ленечкина копия. Когда передают прогноз погоды, у нее всегда душа болит, если в России сильные морозы. Как они там? Есть ли у нее, во что одеть сиротку? Ее, бедную, наверно, обижают. Нет-нет - и упрекнет кто-нибудь: фронтовая жена! И языки у них не поотсыхают! Разве они знают Ленечку? Какой он порядочный, честный! Если у Ленечки были отношения с девушкой - значит, он собирался жениться. Тем более, что он писал о ней родителям. Правда, он ничего не писал о ребеночке... Но это произошло, наверное, в самом конце. Девятого или десятого мая. Видно, они решили, что вот, мол, война закончилась, и можно себе позволить.
- Ты был прав, - говорит старуха. - Если бы он не ездил на танке, он бы погиб еще в сорок первом году.
Старик ничего не отвечает. Только сиплые выдохи его становятся длиннее и чаще. В рот катятся соленые слезы. Старик, охнув, поднимается и спешит на веранду. И скатерть со стола ползет за ним...
- Муся! - взволнованно хрипит он. - Ты не давала в бульон соль?! А то я уже дал, я забыл тебе сказать!
- Что ты так испугался, папа? Тебе нужен приступ? Чтобы ты знал: я никогда ничего не брошу в кастрюлю, пока я не попробую! Мало ли что может быть! Всегда надо сначала пробовать. А может, там выкипело, или что.
Старик согласно кивает. Отлегло.
- Смотри, папа, какие колбаски получились.
Старик умильно цокает языком. Тугие! Круглые! Как живые зверьки.
- Такие колбаски, как ты делаешь - таких никто не делает! Они будут прыгать из тарелок, такие колбаски!
Старик заходится радостным сипом, а Муся, гордая, крякает.
- Такой дурак! - внезапно мрачнеет старик и начинает искать в кармане "Казбек".
- Ничего, папа. - Муся на секунду отрывается от дела. - Он мне не сделал хуже. Я ничего не потеряла, папа.
- Это да! Это да! - снова расцветает старик. Семенит к своему стулу, усаживается со скрипом, чиркает спичкой.
 
Продолжение...