Лебедев Андрей Викторович: другие произведения.

Любовь и смерть Геночки Сайнова

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 4, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Лебедев Андрей Викторович (andreyleb@mail.ru)
  • Обновлено: 06/05/2002. 178k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Оценка: 6.92*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Сведенная воедино окончательная версия


  •    Номинируется в конкурсе Тенета 2002 по разделу "проза" "роман" Андрей Лебедев
      
       ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ ГЕНЫ САЙНОВА
      
       Роман
      
      
      
      
      
      
       Алка.
      
       Это был последний школьный бал перед выпускными экзаменами. Вообще, многие мамаши сомневались в целесообразности еще одной гулянки в канун великих и судьбоносных испытаний - больше половины ребят из класса уже с сентября сидели в режиме жесткого репетиторства. Пятеро из тридцати по списку, закусив удила и роняя на песок хлопья пены, перли на золотые медали. Да и вузы были выбраны такие, что у Гены перед глазами круги красные вертелись. Пятеро будущих медалисток - навострили лыжи в универ, на филфак, Скоча и Бе-Бе на физмат, Васька в медицинский на стоматологическое, Перя, тот вообще - в МГИМО... Гешке же с его скромнейшей заявкой на строительный институт, в такой блистательной компании было как то и неловко.
      
       Мама тоже брала ему репетитора по математике, правда не индивидуального, а в группе, но Гешка уже понимал, что поступление в институт стоит немалых денег, и чем институт дороже, тем и расходы обременительнее. А они с мамой жили бедно. Это он уже давно начал понимать. Осознание бедности, в которой они жили, стало доходить, когда приятелям - одному за другим начали покупать красивые шмотки. До восьмого класса на школьные вечеринки все мальчишки и девчонки приходили в форме. Директриса и классные за этим ревностно следили. Только разве что рубашки под серое сукно пиджачков разрешались белые финского нейлона - писк!, да девчонкам - капроновые чулки вместо хлопчатых в мелкий рубчик. Но уже с девятого - от этих казарменных ухватов Офелии, как прозвали директрису школьные острословы, народ потихоньку начал отходить.
      
       Началось с неуставных брюк. Сперва узких - черных в дудочку, носимых с остроносыми черными ботиночками, а потом, когда у Битлз вышли Хелп и Рабба Соул, весь класс, с интервалом в неделю или в две пошил себе клеша. В раздевалке , когда бэшники переодевались после необременительной физкультуры, а - ашники вламывались их сменять, кроме обычных разговоров про то, как у Аллки во время упражнений на брусьях были видны соски на титьках, теперь горячо обсуждались не только девчоночьи размеры того и другого, но и размеры клешей, особенно в колене и на обрезе ботинка. У Леща внизу тридцать пять! А у Пери внизу все тридцать восемь!
       И только у Геши не было таких штанов. Мама сказала, что деньги пока уходят на репетитора, но к выпускным - она ему обязательно сошьет костюм, как полагается. И у этого костюма брюки будут непременно самые модные.
      
       В общем, на бал старшеклассников в честь Восьмого марта он Генка один единственный из двух выпускных десятых пришел в форменных штанах серого сукна. И от этого невыносимо страдал. Да и ботиночки у него были не ах! Так - девятирублевочки с полукруглыми носами...
      
       Перед тем, как зайти в школу, в угловом на двоих с Демой из бэ класса купили бутылку Лидии за рубль сорок семь и еще на сигареты хватило. Пачка Джебела - шестнадцать копеек. Пить пошли в самый ближний к школе парадняк - между вторым и третьим этажами там широченнейший подоконник и вид на школьный двор. Всех видать - кто с кем и когда.
      
       Пили с горла в два приема по очереди. Под сигаретку.
      
      -- Гляди, Алка с Банечкой идут, - крякнул Дема, слегка поперхнувшись попавшей не в то горло Лидией, - клево ей в белых чулках, ножки что надо...
      -- Мда, - промямлил Геша и покраснел. Ему Алла давно нравилась. И не так, как многие девчонки из тех у кого с фигурой и лицом все было Слава Богу, а особенно.
      -- А знаешь, Перя с Васькой забился на бутылку коньяку, что ее сегодня в физкультурной раздевалке отдерет.
      -- Кого? - не понял Гена.
      -- Алку, кого!
      -- Это неправда, - вырвалось у Генки.
      -- Че неправда? Да она уже давала Персиянову у Витьки Розена на квартире. И Розен даже гандон их использованный хранит теперь... как память.
      -- Врешь, - кровь не то от выпитой Лидии, не то от слов Дементия - бросилась в Гешино лицо.
      -- Да ты в нее втрескался! - расхохотался Дема и дружески схватил Гену за плечо.
      -- Не смей! - Гена стряхнул руку, - не смей так говорить!
      -- Гешка, да она не для тебя. Знаешь, она ищет кого покруче, Перя то в МГИМО поступает, у него папа в Нью-Йорке в представительстве ООН работает.
      -- Ну и что?
      -- Ну и дурак ты, - ну и что, ну и что, - передразнил Дема, - красивые девчонки они всегда ищут парней, с которыми интересней, ты чего, с Луны свалился?
      -- А чем ей с ним интересней?
      -- Геша, не будь таким блаженным, у него и деньги водятся, он и на юг может ее свозить - в Сочи например, потом по мелочи - в кафе, в театр, на дачу, пока папа с мамой Нью-Йорке... Да она и замуж за него потом, если не дура будет, выскочит, хотя у него таких Аллочек...
      -- Прекрати, или я тебя сейчас...
       Гена резко повернулся и почти скатившись по ступенькам, хлопнув парадной дверью, выскочил на улицу.
      
       А в школе, в физкультурном зале, бал тем временем набирал свою силу. Ревела стерео-радиола Эстония, визжала и пищала электрогитара, и в многоголосье Битлз тугим рефреном качало и раскачивало все вокруг - это такое их стильное - Кэнт бай ми лов.
       И Васька, совсем одурев от выпитой в тубзике водки, прыгал в шейке... Кэнт бай ми лов! Ох! Мани кэнт бай ми лов! На прямых, ходульно размахивая красивыми в еще более красивых зеленых клешах - ногами, Васька шейковал. Его лицо ничего не выражало. Оно как бы вывернулось наизнанку, обратившись внутрь. Он прыгал, перекручивался в прыжке на триста шестьдесят градусов, вскрикивал, но лицо его... Лицо его ничего не выражало, кроме ощущения водки внутри и звуков Битлз снаружи... И Бэлла Сергеевна - практикантка из педагогического с огромным вырезом на платье, обнажавшем совершенно бриджитт-бордоевские доблести, почему то в задумчивой грусти смотрела на изнанку Васькиного лица...
      
       А на третьем этаже, рядом с мужским тубзиком прямо на подоконнике Перя щедрою рукой выставил две бутылки шампанского. Розен притащил свою орбиту на батарейках, и Банечка подвывая и подвизгивая все гоняла послушного Розена, - перемотай опять на начало, снова, и снова: If I fell in love with You, would You promiss to be true? And help me understand! Course I ve been in love before, And I know the love was more then just holding hands.......
       Перя все подливал в граненые стаканы, пятнадцать минут до этого украденные послушным Розеном в автомате для газировки.
      -- Пейте девчонки, пейте. Скоро конец школе, может последний раз здесь пьем... а потом, вступительные, и кто куда, я в Москву, Розен в медицинский... А ты. Аллочка, куда?
      -- Я в сельхозакадемию, на агронома, - захохотала Аллочка, слегка поперхнувшись шампанским и хлопая себя кулачком по груди.
      -- Да, пролилось, пролилось вот, - Перя тоже протянул руку и участливо принялся стряхивать невидимые капли с выступающих частей юного Аллочкиного организма.
      
       А в физкультурном зале, исполняющая обязанности диск-жокея учительница английского языка, Ольга Алексеевна доставала из глянцевого хелпового конверта отливающий вороным крылом британский винилл, и уже нетерпеливо шипела игла... и вот: Ю мэйки ми диззи мисс Лиззи! .... И совсем одуревший от водки внутри и Битлов снаружи - Васька подпрыгивает и кричит. Опять подпрыгивает и с изнова принимается размахивать своими зелеными клешами...
       Ох, - вздыхает про себя Бэлла Сергеевна, и нескрываемые ее бриджитт-бордоевские достоинства начинают вздыматься все выше и выше.
      
       А на третьем этаже возле тубзика, на подоконнике стоят уже опустевшие бутылки. Орбита на батарейках мурлыкает иестердэй, и парочка топчется в непонятном толи танце, толи поцелуе...
      -- Аллочка, пойдем в раздевалку...
      -- Мм-мм...
      -- Аллочка, пойдем, дорогая....
      -- Мм-мм...
      -- Аллочка, пойдем со мной...
      -- Мм-мм...
      
       После пятнадцатого подряд шейка Ваську стало что то мутить. Водка что была внутри его - запросилась к Битлзам, тем что были снаружи. И наконец его вытошнило прямо на паркет. Девчонки, брезгливо поджимая ножки, взвизгнули... Побледневший Васька сомнамбулически прошествовал к выходу... И Бэлла Сергеевна вдруг сорвалась ему вслед, да так резво, что бриджитт-бордоевские достоинства заколыхались словно море на картине Айвазовского "Девятый вал".
      
       В раздевалке, Перя по-хозяйски прижал Аллочку лицом к высокой стопке гимнастических матов, резко и ловко задрал кверху коричневый шелк и сдернул книзу белый капрон вместе с белоснежным кружевом.
      
      -- А-аа-аа-ах! - только и смогла сказать Аллочка, когда Перя деловито запыхтел у нее позади, словно коршун в мягкое кроличье фрикасе, сильными пальцами своими вцепившись в живой, маслянисто тугой и мелко вибрирующий бархат...
      -- А-аа-аа-ах!
      -- Ррр-рр-рр!
      -- Аа-аа-аа-ах!
      -- Ррр-рр-ррр!
      -- А! А! А!
      -- Ххххххх-хо! Хо-рошо, Аллочка, пойдем...
      
       А в женском тубзике на третьем этаже Бэлла Сергеевна отмывала в раковине Васькину морду, так как она делала это разве что любимому бульдожке Дотти...
      -- Васильев, ты совсем одурел!
      -- Мммм-ммм....
      -- Васильев, у тебя могут ведь быть большие неприятности...
      -- Мммм-мммм....
      -- Васильев, какую характеристику тебе дадут? Куда ты с такой характеристикой пойдешь?
      -- Мммм-мммм....
      -- Васильев, ты совсем одурел, разве можно так пить?
      -- Ммм-ммм...
       И Бэлла Сергеевна прижималась бриджит-бордоевскими достоинствами к мощному боксерскому Васькиному плечу.
      
      
       Когда Гешка зашел в тубзик на третьем этаже, там на подоконнике стояла початая бутылка венгерского брэнди.
      -- Сайнов, коньячку выпьешь?
      -- Ну, можно...
      
       Щедрым купеческим жестом Розен плеснул в граненый стаканище сразу граммов сто...
      
      -- Ну, за что то?
      -- За то, что Перя Аллку в раздевалке отодрал, вот проставился...
      
       Гешкина рука самовольно, без команды из мозга, сделала движение, и сто граммов бренди выплеснулись в розовое Розеновское лицо.
       ........................................................................................................
      
      
      
      
      
       КНЯЗЬ ЦУ САЙН ВИТГЕНШТЕЙН
      
       Генрих цу Сайн-Витгенштейн происходил из древнейшего немецкого рода. Впервые имя графов фон Сайн упоминается в документах, датированных 1079. Владения фон Сайнов процветали и постоянно расширялись, и к середине Х111 века уже простирались с севера на юг от Кельна до Кобленица, и с запада на восток от Дилла до Мозеля. Граф Генрих фон Сайн, известный в семейной генеалогии как Генрих Третий фон Сайн по благословению Папы Григория 1Х участвовал в пятом Крестовом походе. После возвращения из неудачного похода Генрих Третий был обвинен в ереси инквизитором Конрадом фон Марбургом и чуть было не угодил на костер. Однако благодаря связям в Ватикане предку Генриха цу Сайн-Витгенштейна удалось избежать аутодафе и более того, когда позже Конрад фон Марбург проезжал через земли фон Сайнов, Генрих Третий взял его в плен и убил в подземелье своего замка.
       В середине Х1V века граф Салентин фон Сайн женился на наследной графине Адельхейд фон Витгенштейн. К владениям Сайнов присоединились земли рода Витгенштейнов, простиравшиеся в междуречье Лана и Эдера, и отныне потомки Сайнов носили двойной титул графов Сайн-Витгенштейн.
       Фон Сайн-Витгенштейны оставили свой след и в истории России.
       Во время войны 1761 года граф Кристиан-Людвиг Казимир цу Сайн Витгенштейн был взят в плен русскими войсками, перешел на службу в российскую армию и достиг там звания генерал-лейтенанта. В 1768 году в Киеве у него родился сын Людвиг-Адольф.
       В возрасте двенадцати лет Петр Христианович Витгенштейн - так по-русски стали звать Людвига -Адольфа, был записан в полк, и уже к двадцати четырем годам, Петр Витгенштейн дослужился до чина майора. В составе корпуса графа Зубова Витгенштейн повоевал на Кавказе и был отмечен за храбрость при взятии Дербента. В 1801 году уже генерал-майор Витгенштейн был назначен командиром Елизаветградского гусарского полка. В кампанию 1805 года, за храбрость проявленную в сражении при Амштетене получил орден св.Георгия. В 1806 году Витгенштейн принимал участие в Турецкой кампании, а в 1807 году, снова в Европе сражаясь с наполеоновскими войсками, отличился в битве под Фридландом.
       В 1810 году император Александр 1 назначил генерал-лейтенанта Витгенштейна командиром лейб-гвардии гусарского полка, а в 1812 году в августе, в самом начале Отечественной войны вверил Витгенштейну 1-ый кавалерийский корпус, который при отступлении от Дриссы на Смоленск прикрывал дорогу на Петербург. И в то время, как обе русские армии отступали, Витгенштейн нанес несколько сильных ударов по кавалерийским соединениям наполеоновских генералов Макдональда и Удино. А после взятия им Полоцка, Витгенштейна провозгласили спасителем Петербурга. Дворянство Петербургской губернии подарило Витгенштейну адрес, а купцы поднесли 150 тысяч рублей на золотом подносе. Одновременно на гербе Витгенштейнов появился Георгиевский крест и лента с девизом Чести моей никому не отдам. В европейском варианте герба Витгенштейнов эта надпись делалась по латыни Honorem meum nemeni dabo.
       В 1813 году русские войска вошли в Пруссию, и заняв Берлин, Витгенштейн тем самым спас его от наступления французов. После смерти Кутузова, несмотря на то, что в армии были генералы старше его по званию, царь назначил Витгенштейна главнокомандующим. Однако в битве при Бауцене получив поражение от маршалов Нея и Мюрата, Витгенштей подал в отставку. Оставшись в армии на должности командира корпуса, Витгенштейн был тяжело ранен в сражении при Баре 15 февраля 1814 года.
       В 1828 году Витгенштейн был назначен командующим 2-ой армией. Он стал членом Государственного совета и ему был пожалован чин генерал-фельдмаршала. В турецкой кампании 1829 года Витгенштейн был главнокомандующим в Европейской части Турции и его войска взяли крепости Исакча, Мачин и Браилов.
       В 1829 году Витгенштейн подал в отставку. Император Фридрих Вильгельм 111 возвел его в достоинство светлейшего князя, причем этот титул позже был разрешен и подтвержден Николаем 1. Умер Петр Христианович Витгенштейн (Людвиг Адольф цу Сайн-Витгенштейн) в 1842 году.
      
      
      
      
       ПРОЩАНИЕ С РАССУДОВЫМ
      
       Шел дождь. Он был не крупный и не мелкий. Это был затяжной дождь на целый день. За раскрытой дверью веранды был конец августа.
       Его дачные друзья-приятели не принимали кончину лета так близко к сердцу, как принимал ее Геночка Сайнов. Они - коренные москвичи не видели ровным счетом ничего трагического в том, что двадцать шестого или двадцать седьмого, после завтрака на веранде или в летней кухне, они усядутся на задние сиденья папиных или дедушкиных волг, и через час езды по прямому как стрела Киевскому шоссе, окажутся в своих квартирах-сталинках среди забытых за лето игрушек и книг. А двадцать восьмого или двадцать девятого, с бабушками или мамами пойдут в свои школы на медкомиссию. А там и первое сентября - загорелые приятели с кучей свежих анекдотов, неожиданно вытянувшиеся за лето одноклассницы.
       Для Геночки же Сайнова конец лета означал нечто гораздо большее, чем просто окончание каникул - конец купаниям, конец бешеным гонкам на велосипедах по лесным тропинкам, конец рыбалкам над тихими омутами Пахры, конец бесконечным играм в войну или в ковбоев... Для Геночки конец лета означал качественную перемену жизни. На двадцать седьмое августа уже были куплены два плацкартных билета, и утром двадцать восьмого они с мамой приедут в Ленинград. Погостили, и хорошо!
      
       Сайновы жили бедно. Сайновы -их так называемая неполная семья: Геночка и его мама - Екатерина Алексеевна. Они занимали одну комнату в большой коммунальной квартире, в доме что стоял почти напротив кинотеатра Спартак... Они с мамой поэтому не пропускали ни одного нового фильма. Кроме, разве что тех, на которые не допускали детей до шестнадцати. Папа у Геночки вообще то был. Но он жил в Москве с другой женщиной и там у него тоже был сын. Но дедушка Павел и бабушка Галя - мама и папа Геночкиного отца, на лето брали к себе не того мальчика, а Гену. Потому что дедушка Павел и бабушка Галя очень их с мамой любили. Папу они, конечно, тоже любили, но сильно обижались на своего сына за то, что он бросил Геночку и Екатерину Алексеевну, Катюшу, как ласково называл ее дедушка Павел. Дедушка Павел раньше был большим начальником - заместителем директора какого то крупного треста. Поэтому жизнь в и их с бабушкой квартире и на даче не шли ни в какое сравнение с той жизнью, что Геночка видел в своем родном Ленинграде. Здесь, в Москве лето представляло из себя какую то череду нескончаемых праздников - переполненных сытными и вкусными застольями у многочисленной родни, веселыми поездками на дедушкиной волге в зоопарк и на ВДНХ, на дачу в Рублево к дедушкиным друзьям, где Москва-река так хороша, что в ней просто охота раствориться словно сахар в стакане чая... В сравнении с ленинградским житьем - бытьем, жизнь у дедушки Павла и бабушки Гали была как яркий красочный журнал Америка на фоне черно-белых скучных провинциальных газет.
       Но каждый год в конце августа лето кончалось. И в двадцатых числах они с мамой уезжали в Ленинград.
      
       В раскрытом проеме двери было видно мокрое от косого дождя крыльцо. Дедушка Павел все сетовал на плотников, что козырек сделали маленький, и что от дождя ступеньки теперь сыреют и подгнивают. А Геночка любил, когда дождь закашивал на теплые, ласковые к его босым ступням доски. Но только тогда, когда это был июньский или июльский дождь. Но не августовский. Потому что августовский дождь предвещал расставание. Гена обещал деду, что после обеда разберет свой велосипед и они закинут его на чердак. Это была одна из тех печальных процедур, что вместе с упаковкой бесчисленных банок с грибочками, вареньем и огурцами, составляла ритуал прощания с летом. Но до обеда еще было время.
       Из под навеса летней кухни Гена выкатил свой темно-зеленый орленок, и нарушая дедушкин наказ - ни в коем случае не ездить по садовой дорожке, толкнувшись ногой придал велосипеду накат. С привычной дачной лихостью, уже на ходу перекинув ногу, оседлал верного железного друга, и только шины зашуршали по песку, да мокрые георгины с флоксами и гладиолусами, цепляясь длинными листьями за голые ноги, приятно будоражили загрустившего было юного дачника. Не слезая с велосипеда, ткнувшись передним колесом в калитку, Гена открыл себе путь и выехал на поселковую улицу. Первая Садовая, так она называлась. В дачном поселке вообще все улицы были Садовые, и переулки тоже. Вторая Садовая, Третья Садовая. За салатово-зеленым домом, где жила красивая девчонка Вера, солидно возвышался некрашеный, а только покрытый желтым слоем олифы дом Мишки Гризика. Гена проехал мимо, потому как свистеть или кричать, - Ми-ша, Ми-ша, - было уже бесполезно. Вчера вечером Мишку с его маленьким братом Мареком увезли в Москву. Во всем поселке из ребят только и остались что Гена, да Игорь Языков, да еще Алешка Агапов, наверное, если сегодня утром тоже не уехал.
       Поджав к верхним резцам слегка подвернутую нижнюю губу, Гена свистнул. И-горь! И-горь! Вы-хо-ди!
       Игорьков с кареткой и тремя передачами турист стоял прислоненный к крыльцу. Это верно означало, что его хозяин дома. Дожевывая на ходу обеденную мамину котлету, Игорь стремительно расталкивал склонившиеся над дорожкой мокрые гладиолусы...
       Здорово, Гешка!
       Здорово, Игорек!
       Они не сговариваясь поехали к запруде. Под длинный уклон нижней поймы реки Пахры велосипеды разгонялись до такой скорости, что в ушах начинало посвистывать и рукава рубашки хлопали мелко трепеща на ветру. Крепко сжатый руками руль дрожал и рвался, рыская передним колесом по низкой скользкой траве. Перед самой водой Геша затормозил юзом, и слегка вывернув руль, картинно послал велосипед боком в занос. Мальчики молча встали и принялись долго смотреть на неласковую и уже холодную воду, ту воду, что в жарком июле по несколько раз на дню так любовно принимала их и десятки других поселковых ребят в свои объятья. Теперь на запруде они были одни.
       Слыш, Игорь, а как бы ты хотел умереть?
       Что?
       Ну, как в кино, там же вот всех нормальных героев убивают...
       Ну, так то ж не взаправду!
       А на настоящей войне?
       Ну, на войне, конечно...
       Ну, так как бы ты хотел?
       Я не знаю.
       А я знаю.
       Как?
       Пусть даже никто и не увидит, но честно...
       Как это?
       Ну, не обязательно чтобы все знали, что ты герой и все такое... Важно самому это знать.
       Чудак ты, Гешка!
       Не, я не чудак. Знаешь, Игорь, я ведь князь.
       Чиго?
       Князь.
       .......................
      
      
       ТРЕТЬЕ ПИСЬМО АЛЛЫ ДАВЫДОВИЧ - ФЕРНАНДЕЛЕС
      
       Жильбертино! Я наконец решилась сообщить тебе, что не вернусь. Так получилось, что у меня теперь своя жизнь. Здесь в Америке я уже пол-года как не одна. Он богат, у него свое большое дело, он хороший, даже забавный и самое главное - любит меня.
       Жильбертино, я тебе очень за все благодарна. Я всегда буду помнить, что ты для меня сделал, и чего это тебе стоило. Ты вывез меня из той проклятой варварской страны и дал мне ощущение полноценности. Я никогда не забуду этого.
       Не расстраивайся, ты еще кого-нибудь себе найдешь. Ты ведь такой умный и правильный. Я знаю, ты любил меня, и я чувствую себя очень виноватой. Но теперь, здесь в Америке с Джоном (его зовут Джон), я ощутила себя абсолютно счастливой и независимой. Тебе я всегда была обязана тем, что ты мне сделал европейское гражданство, и это стесняло меня, делало меня в отношениях с тобой несвободной.
       Понимаешь, с тобой мне все время приходилось себе лгать. Помнишь, как ты сказал мне, что я твоя первая любовь с первого взгляда? Я ведь тебе тогда ничего не ответила. Потому что я просто покорилась тебе и судьбе. А с Джоном (его зовут Джон) я абсолютно раскрепощена и свободна. Я наконец полностью освободилась от той внутренней лжи перед самой собой, лжи, суть которой состояла в том, что я жила с тобой только из благодарности за то, что ты для меня сделал.
       Теперь, здесь в Америке я чувствую себя совершенно счастливой. Но я бесконечно благодарна тебе за то, чему ты меня научил и к чему приобщил. За то, что ты мне открыл и показал. Я всегда буду вспоминать тебя, и поверь, это будут только самые хорошие воспоминания. Мы с Джоном (его зовут Джон) теперь поедем в Филадельфию - там у него филиал фирмы и большой дом, где пока никто не живет. Знаешь, я помню наш домик в Вокс ле Пени на Алле дю Бре. Там нам с тобой было так хорошо! Я помню наш маленький садик перед домом и какие барбекю мы устраивали там с твоими коллегами.
       Жильбертино, я надеюсь что мы с тобой останемся друзьями, и когда мы с Джоном (его зовут Джон) будем приезжать в Европу, мы будем встречаться как друзья.
       Не сердись на меня.
       Прости за все.
       Алла.
      
      
      
      
      
       Иди домой.
      
       В Генке любопытство всегда брало верх над чувством опасности. Бабушка Галя, та едва только завидев толпу, собравшуюся поглазеть на какое либо городское чудо, будь то пожар, или тело сбитого машиной пенсионера, всегда дергала его за рукав и быстро-быстро шептала прямо в ухо, - пойдем, скорее пойдем отсюда. А Гена. Толи он тогда еще не знал английской поговорки про того кота, которого убило любопытство, толи развивающийся мозг его требовал сильных впечатлений, но вид взбудораженной зрелищем чьего либо несчастья толпы, всегда манил Гену, заставляя забывать про самые неотложные дела.
       В тот вечер мама послала его в булочную. Было уже поздно, и идти надо было в так называемый дежурный магазин, что работал до десяти. В кулаке Гена сжимал выданные мамой две монетки - никелевый пятиалтынный, и медную копеечку. Ровно не черный круглый. Мама всегда любила отсчитывать деньги таким образом, чтобы их там было столько, сколько требовалось. Мама говорила - так удобнее, не обсчитают. Но иногда это причиняло и неудобства, и порой ему приходилось краснеть от смущения перед кассиршей, потому как пачка чая стоила не сорок две копейки, как полагала мама, а сорок пять. Наверное мама боялась вводить Гену в соблазн, дабы он не оставлял сдачу себе. А вообще, просто они жили очень бедно. Но Гена, даже будучи подростком, не очень это понимал, а потому и не страдал.
      
       В тот сентябрьский вечер, когда в городе, еще не успевшем отвыкнуть от лафы щедрого лета, вдруг необычно рано начинает смеркаться, но тепло еще не ушло на юг, и на улицу поэтому можно выбегать не утруждая себя одеванием куртки, Гена быстро шел к дежурной булочной и думал о каких то своих приятных вещах, о том как вернувшись, вылепит из пластилина десяток маленьких солдатиков, потом из книг и письменных принадлежностей устроит на столе подобие городских руин и будет вести со своим войском уличные бои. Быстрой походкой он уже почти дошел до угла Литейного проспекта, как вдруг на противоположной стороне заметил группу прохожих, привлеченных каким то неординарным происшествием. Две бабульки, дамочка в шляпке, да пара пацанов спинами своими загораживали от Генкиной дальнозоркости какого то ползавшего по асфальту мужчину. Необычность позы взрослого человека, стоящего посреди городского массива на четвереньках наводила на первую мысль о том, что это пьяный. Но просто пьяные не собирают вокруг себя любопытствующих. Эка невидаль! В дни получек такого добра по всем бульварам да подъездам валяется... Гена едва посмотрев в стороны - нет ли машин, перебежал дорогу, и вот уже вытягивал шею, чтобы посмотреть: а что? А что случилось?
      
       В центре небольшого, образованного зрителями круга сидел мужчина лет сорока. Впрочем, тогда Гена не умел определять возраст, и все, кому за тридцать, были для него достаточно пожилыми людьми. Мужчина, одетый довольно прилично, и совсем не пьяный плакал. Взгляд его поразил Гену. В этом взгляде было какое то отчаяние и ощущение конца. Ощущение края, за которым начинается то недоброе пространство, из которого уже нет возврата в нормальную и счастливую жизнь. Вокруг мужчины на асфальте были рассыпаны какие то вещи - пара книг, тетради, булка хлеба...
      
       Да! Его же за хлебом послали!
      
       Мужчина ползал на четвереньках по асфальту и брал то книгу, то хлеб, то тетрадь, смотрел на эти вещи и казалось не понимал что это, потому как тут же книга и хлеб снова падали на землю.
       Какая то бабуля принялась собирать его вещи, приговаривая, - хлеб то, хлеб, грех, грех на землю бросать. Она собрала его книги и тетради и сунула было мужчине, но все снова вывалилось у него из рук.
      
      -- А в чем дело? - тихонечко спросил Гена у интеллигентной дамочки в шляпе.
      -- Да он вроде как деньги потерял.
      -- Да не деньги, он лекарство потерял, - перебила дамочку бабуля, что подбирала вещи несчастного. Она снова нагнулась, подобрала буханку, но уже не стала совать ее в руки сидящего на асфальте гражданина, а принялась обтряхивать и обдувать буханку от пыли.
      -- Да нет, деньги вроде, да немалые, - вздыхая вставила другая бабуля.
      -- А мы видели, как его мужики какие то толкали - бац, бац, а он и упал, - звонко заголосил один из пацанов.
      -- Та-а-ак! Ану ка граждане, не толпиться, не толпится, а вы, мелюзга, давай отсюда! - к месту происшествия подкатил мотоцикл с коляской, а в нем два милиционера, -
      -- Не толпиться, расходитесь, граждане, расходитесь...
      
       Один милиционер дотронулся до Генкиного плеча, - А ты чего? А ну дуй домой!
       Генка боялся милиционеров. Его мама и бабушка приучили власть уважать. Оглядываясь через плечо, он почти побежал в булочную, что уже через четверть часа должна была закрыться. Шестнадцать копеек - без сдачи - круглый. Шершавый каравай приятно грел ладони и пахнул добротой. Генка всегда выходя из булочной откусывал кусок горбушки. Но сегодня почему то не стал этого делать.
       Возвращаясь мимо того самого места, он застал там только несчастного дяденьку и милиционера. Зеваки разошлись, а другой служивый, наверное уехал на своем мотоцикле.
      -- Иди домой, ты меня понял? Домой иди, - говорил милиционер дяденьке. Тот держал в руках книги и хлеб. Хлеб был весь грязный, в пыли.
      -- Домой иди, давай, я тебе сказал?
       Милиционер посмотрел на Генку и вдруг спросил,
      -- Ты знаешь, где этот живет?
      -- Ага, - сам не понимая, почему, соврал Гена.
      
       Милиционер обрадовался,
      -- Вот парнишка тебя отведет, давай, иди, иди домой, я сказал.
      
       Генка постоял немного. Мужчина плакал и смотрел на свою грязную буханку. Сам не сознавая, что делает, Гена вдруг почему взял этот грязный хлеб и взамен его сунул в руки мужчины свой чистый.
      -- Спа-спа-си-бо, мальчик, - сказал мужчина.
      -- А вы дойдете домой? - неуверенно спросил Гена.
      -- До-дойду. Теперь дойду.
      
       Иди домой, иди домой, - все повторял и повторял про себя Гена, засыпая в тот вечер. А как идти домой, если у тебя беда, и если никто не помог? Идти домой и нести туда свою беду? И как люди могут посылать человека домой одного наедине с его несчастьем?
       Гена засыпал с этими вопросами, не находя ответа.
      
      
      
      
      
      
       Папа приезжал.
      
       Как то в середине лета приехал папа. В его взгляде было что то искательное, он смотрел в Генкино лицо, улыбался, брал его за плечи...
      -- Генка, Генка, - ну ты что не рад?
      -- Да я рад, - отвечал Генка и не знал точно, рад он или не рад.
      
       Папа привез какие то подарки. Ножик перочинный - Генка давно такой хотел - с длинным лезвием. Потом мармелад в коробке, еще чего то...
      -- Генк, ну ты как, вообще? На велосипеде катаешься? Купаться ездишь?
      
       И чего спрашивает? Будто не знает, что на даче только и дел, что на велосипеде, да купаться. А велосипед этот - Орленок зелененький - его дед Павел купил... Вот.
      
      -- Генк, ну ка покажи, умеешь с накату на велосипед садиться?
      -- И чего он такие глупые вопросы задает? Неужели всерьез думает, что я по-девчоночьи на велик залезаю, как маленькие? - но тем не менее, Генка послушно раскатил велосипед парой коротких толчков, вскочил в седло и сделал три демонстрационных круга по полянке...
      -- Молодец! - сказал папа ненатурально улыбаясь.
      -- Че, я как медведь в цирке что ли? И потом, чему он радуется, будто это он меня этому научил!....... А я и без рук умею, - уже вслух сказал Генка.
      -- Да? - ну это опасно, так не надо, - сказал папа и изобразил на своем лице совершенно поддельную озабоченность.
      -- А мы с ребятами до самого Кузнецова от шоссе - три километра без рук запросто. И в горку, и под горку, - как бы наперекор сказал Гена.
      -- А вдруг машины? - отец продолжал изображать родительскую тревогу.
      -- Ерунда, - сказал Генка, - мы в этом деле асы, как Кожедуб с Покрышкиным.
      
       Отец не стал больше возражать, а как то сникнув попросил, - проводи меня до станции, ладно?
       Идти пришлось пешком, потому что у папы, естественно, велосипеда не было. Гена вел своего орленка под узцы - за руль, глядел под ноги и молчал.
       На платформе присели на скамеечку.
      -- Десять минут до электрички, - сказал папа.
      -- Угу, - кивнул Гена.
      -- Скоро с мамой в Ленинград поедете?
      -- Угу...
      -- Ну ладно...
      -- Пап?
      -- А?
      -- Ничего...
      -- Ну ладно...
      
       Подошла электричка, отец как то неловко схватил Генку в объятья, потом еще более неловко отстранился и впрыгнул в проем тамбура.
      
       Когда электричка уже перестала гудеть и лишь бесшумно уменьшалась из зелено-красного пятнышка в черную точку, Генка помахал ей рукою.
       - А я его хотел спросить, больше он того своего сына любит, или меня?
       Генка раскатил велосипед и впрыгнул в седло.
      
      
      
      
      
       Кошки.
      
       Как и большинство других подростков, Гена не понимал смысла смерти. Ему казалось, что его жизнь будет длинна и преисполнена значимых событий. Он также был убежден, что мама и бабушка Галя будут жить очень и очень долго. Как дерево баобаб и морские черепахи с острова Борнео. Это идиллическое заблуждение не поколебала даже внезапная смерть дедушки Павла. Это событие произошло в середине третьей учебной четверти, и поэтому мама поехала на похороны одна. Гена три дня находился под присмотром соседей, а когда мама вернулась, Гена так и не осознал потери. Его сердце больше обеспокоилось словами мамы о том, что бабушка Галя теперь будет не в силах содержать дом с садом, и дачу в Рассудово, наверное продадут.
       Тайна перехода из живого в неживое не занимала его ум до той поры, когда он неожиданно не стал свидетелем дикого озорства незнакомых ему мальчишек. Гена тогда поехал к школьному приятелю в новый, еще не благоустроенный район, куда после конечной станции метро еще надо было пол часа добираться на автобусе. В окрестностях новостройки еще не порубили диких зарослей кустарника и не засыпали глубоких, заполненных черной водою карьеров. На этих, почти дачных просторах, прозванных Генкиным приятелем - прериями, они гуляли и играли в свои мальчишечьи игры, воображая себя исследователями дикой природы, завоевателями пространств и пионерами Дикого Запада, потому как район этот действительно был на самой западной оконечности города.
       В тот раз, они прогуливались по зарослям мелкого осинника, болтая о всякой чепухе, по ходу ища глазами попадавшиеся иногда пустые бутылки. Ребята уже нашли две из под водки и портвейна, и теперь надеялись найти еще по крайней мере одну, чтобы на вырученные деньги купить пачку Трезора с фильтром...
       Подойдя к большой вытоптанной полянке, где обычно местная детвора гоняла в футбол, Гена и его приятель увидели там четверых парней их возраста. Они были на велосипедах и по всему было видать, что парни эти сильно увлечены каким то волнующим их делом. Гена с приятелем остановились поодаль и стали наблюдать за действиями незнакомцев. На земле возле ног одного из велосипедистов лежал большой холщовый мешок, в каких обычно хранят цемент или другие сыпучие материалы. В мешке этом было что-то, что вздымая грубую ткань шевелилось и пыталось вырваться наружу.
      -- Бери.
      -- Вынимай.
      -- Крепче держи
      -- Привязывай
       Деловито переговаривались велосипедисты, вдруг достав из мешка большого пушистого кота. Коту на шею надели петлю - удавку, другой конец которой был привязан к одному из велосипедов.
      -- Давай, только отпускай, когда я разгонюсь, -сказал один, который был, видать за главного. Он приподнялся в седле, нажимая всем своим весом на педали, и начал набирать скорость. Второй мальчишка, держа кота в руках, сперва бежал рядом, а потом, услышав команду отпускай, бросил пушистое животное на землю. Гена с бьющимся сердцем смотрел, как метров двадцать кот отчаянно бежал за велосипедом, а потом вдруг повис на удавке и затихнув безжизненно поволочился вслед, скользя по низко утоптанной траве.
      -- Все, отвязывай, - скомандовал главный, остановившись и тяжело дыша, - давай следующего.
      
       Второй велосипедист деловито, но боясь выпустить вырывающегося и царапающегося кота, сунул руки в мешок и осторожно вытащил оттуда еще одну жертву. Это была большая явно не домашняя кошка, разномастная с рыжими, белыми и черными лохмами густой шерсти. Кошка шипела и визжала выставив все четыре лапы с выпущенными когтями, но палачи крепко держали ее за холку, деловито накидывая веревку, затягивая петлю и примеряя в каком месте на шее придется узелок...
      
      -- Да вы что! Да вы что делаете! - закричал вдруг Гена.
      -- Брось, оставь, они нам наваляют сейчас, - схватил его за рукав приятель.
      -- А че вам надо? Вы че, пацаны, по хлебальничку захотели?
      -- Генка, пойдем, да ну их!
      
       Но Гена уже вышел из кустов и встал на тропинке, перегородив дорогу велосипедисту номер один. Колени его тряслись. И губы.
      -- Отпустите кошку.
      -- Чиго? Ты че тянешь? Ты че, пацан?
      
       Первый положил велосипед на траву и приблизившись, резко выбрасывая вперед обе руки принялся толкать Гену в грудь.
       -Ты че? По хлебальничку хочешь, ну так получи!
      
       Первый резко и сильно толкнул Гену, так что он отлетел на пару шагов.
      -- Серый, дай ему!
      -- А ты, Леха, че как гандон стоишь, врежь этому по хлебальничку!
       Генку повалили и только тупые и глухие удары как в большой барабан, были слышны в темени, накрывшей его.
      
       Когда он вышел пошатываясь к берегу карьера, невыносимые слезы вдруг стеснили грудь, и вырвались с содроганьем. Он зачерпывал горстями черную воду и плескал на окровавленное лицо. Чиста вода - здоровья дода, - вспомнил он вдруг, как говорила бабушка Галя. Рыдания его утихли. Он плакал не от того, что было больно. Он плакал не потому что приятель его куда то неожиданно исчез. Гена плакал от того, что вдруг понял, как легко и просто уходит жизнь. Двадцать метров живое бежит, чтобы вдруг повиснуть мертвым. Бежало теплое и живое, а потом в одно мгновение стало пугающе - недвижимым в своем новом качестве. В качестве тела, из которого ушла жизнь.
      
       В тот вечер Гена понял, что когда то умрет и сам.
      
      
      
      
      
      
      
      
      
       Выпускной.
      
       На выпускном он напился. В коридоре третьего этажа родители организовали длинный, покрытый белыми столовскими скатертями стол. И знаменуя переход детей в новое измерение, где начинается почти взрослая жизнь, выпускникам разрешили шампанское. В самой этой дозволенности пить публично уже было что то возмутительно - нереальное, что будоражило кровь свыше той пьянящей силы, что заключалась в растворенных в вине градусах. Пьянил дух какой то еще неосознанной полу-свободы, в которой уже что-то можно, но еще и по привычке - что то нельзя. Так портвейн перед торжественной частью пили втихаря в туалете, как это бывало и в девятом классе... и по какой то еще не преодоленной внутренней инерции даже приглядывали при этом за атасом. Но вот шампанское после вручения аттестатов, уже пили в открытую. Не таясь. Правда, глаза у половины девчонок при этом светились самым искренним смущением оттого, что на них смотрят учителя и папы с мамами.
       А учителя и вправду смотрели. И юная практикантка Бэлла Сергеевна смотрела. Смотрела на Ваську. И млела до красных пятен на белоснежной шейке.
       А Гена смотрел на Аллу. Смотрел украдкой, все время отводя глаза.
       У Аллы что то не заладилось. Она ненатурально громко смеялась, видом своим демонстрируя беззаботную веселость и праздничность, но в глазах ее Гена безошибочно угадал несвободу от сковывающих ее мыслей. Так продолжая озарять школьные пространства ослепительным жемчугом ровных зубов, Алла то и дело бросала глансы в дальний левый угол стола, где сидели самые крутые. И как самый наикрутейший среди них Перя. В самом факте сепаратного сидения Пери не было бы невыносимо оскорбительного для нее состояния, кабы не одно обстоятельство. В самом центре компании крутых, между Розеном и Васькой сидела Мила Кравцова... Почти до самого выпуска эта Мила была как то никем не замечена. Так себе - девчонка как все. Но на майские праздники она пригласила все сливки двух десятых на родительскую дачу в Комарово. Повод был как бы двойной: Первомай - несомненный праздник сам по себе, и день рожденья - второго мая Милочке исполнилось семнадцать.
       Среди приглашенных были конечно и Перя, и Васька с Розеном. Мила позвала и Аллочку. Но Аллу, как назло не отпустили родители. И чуяло беду ее девичье сердечко. И верно чуяло.
       После той дачной вечеринки Перю как подменили. Он не звонил, в школе только сухо здоровался, но самое главное, везде и всюду появлялся с Милой.
       От помешательства Аллу спасала только непрестанная зубрежка. Предстояло не только вытянуть на медаль, но сходу и сдать на филфак, а там по прошлому году ожидался конкурс пятнадцать человек на сундук мертвеца.
       И вот выпускной. Аллочка так готовилась - сшила платье. Сделала прическу. Папа достал ей английские туфли, а бабушка подарила колечко белого золота с камешком...
       А возле Пери сидит не она, а Мила Кравцова.
      
       Гена все понимал. Он был наделен хорошей интуицией.
       Но перед вручением аттестатов зачем то с Демой выпил пол-бутылки тридцать третьего портвейна. Потом было шампанское. Потом, перед танцами, в туалете, был дешевый венгерский бренди... И перед глазами все поплыло.
      
       Ансамбль Бобры пел песни Битлз. На втором этаже возле их родимой столовой, что кормила их с самого первого класса, стояли колонки, светились огоньками ламп усилители, и одним только видом длинных волос, электрогитар музима и ударной установкой премьер эти Бобры так взвинтили настроение, что казалось сыграй они даже самую казенную комсомольскую дребедень, оба выпускных все равно бы пустились в пляс. А тут Бобры играли Битлз.
      
       И Васька отплясывал, лихо подбрасывая клешоные ноги выше головы. Васька отплясывал и был весь сосредоточен на шампанском с коньяком внутри и на музыке Бобров - снаружи. Он отплясывал с лицом, повернутым вовнутрь. И Бэлла Сергеевна сжав пальчики в кулачки, ритмично переставляя свои восхитительные в английских лодочках ножки, отплясывала напротив Васьки, уже почти не пряча растущего в груди чувства от столь опасного для нее общественного мнения.
      
       Генка стоял, прислонившись спиной к стене и глядел на бывших одноклассниц. Вот объявили медленный танец. Он хотел было подойти к Алле, но увидел, как она решительно проследовала через зал и пригласила замешкавшегося Перю. Возникла какая то неловкость. Мила Кравцова осталась стоять у стены, а Аллочка, положив ручки на могучие Перины плечи, отвела головку чуть влево и опустила ее, как бы демонстрируя свою великую грусть. Гена смотрел на них и в общем понимал, что у Аллочки, равно как и у него самого - что то не складывается. Складывалось только у Пери с Милой. Поэтому Мила Кравцова и не бросилась кого то приглашать, а демонстрируя полное олимпийское спокойствие, стояла у стены и словно ухмылялась. Правда, в темноте об этой ухмылке можно было только догадываться.
       Подвешенный на потолке оклеенный осколками зеркала глобус, медленно вращался, щедро разбрасывая вокруг сотни бликов, похожих на летящий по ветру снег. Вот блеснул камешек на пальчике у Аллы. А головка ее все была так же наклонена. И ресницы опущены. И Перя ведет ее в танце молча. Не проронив ни слова. И Гена видит это, не упуская ни единой мелочи. И Бобры только стараются по заученному как абракадабра: Ми-шел, ма-бел, сон ле мо ки вьян тре бьян ансамбль, тре бьян ансамбль.
      
       А в раздевалке физкультурного зала, последовательно усадив Ваську на свернутые гимнастические маты, потом сама усевшись к нему на колени, расстегнув свою джерсовую кофточку и наложив ленивые Васькины ладони на свои бриджит-бордоевские доблести, стиснув его буйную голову горячими ручонками и сняв близорукие свои очки, Бэлла Сергеевна взасос целовала Ваську в сахарные уста...
      
       А знаете, ребята, а поедем ка все теперь ко мне на дачу - в Комарово! - сказала Мила, когда пипл скатился со школьного крыльца. И Генка был рядом. И вроде, как его тоже позвали.
      -- А как поедем?
      -- А в ноль-пятнадцать есть электричка.
      -- Какая электричка - только на такси!
      -- Поедем, ребята! По заливу погуляем.
      -- На могилку к Ахматовой зайдем.
      -- Дурак!
      -- А пожрать там у тебя есть?
      -- А выпить?
      -- Поехали, Перя платит!
      
       Только Гена все же не поехал. Он совершенно машинально, повинуясь не сигналам из головного мозга, а отдавшись на волю понесших его ног, последовал за Аллочкой, что вся в слезах вдруг пронеслась мимо и часто цокая высокими английскими каблучками, удалилась в сторону метро.
      
      -- Алка, Алка, ты едешь? - покричала для приличия ее лучшая подруга Банечка, - но затихла, втаскиваемая на заднее сиденье волги с шашечками, куда богатый Перя уже утрамбовал как минимум шестерых...
      
       Генка молча шел позади Аллы и думал, - ну зачем я так напился?
       Не доходя до метро, она вдруг остановилась. Верно она почувствовала последний рубеж, некий пойнт оф ноу ритерн за которым уже не будет ночи выпускного, а будет только родительский дом и завтрашняя зубрежка перед вступительными в университет. Она остановилась в нерешительности и оглянувшись наткнулась на Генкин взгляд.
      
      -- Ты? Ты чего?
      -- Ал, а знаешь, сегодня на Неве праздник Алых парусов для выпускников. И в Летнем саду ансамбль Дружба с Эдитой Пьехой...
      -- Эдитой?... А иди ты!
      
       И закрыв лицо ладонями, она вдруг разрыдалась.
      
       Генка потом очень часто вспоминал эту ночь. Вспоминал ее и в армии, стоя в карауле, когда как молодой еще боец, заступал на пост в самую противную предрассветную смену... Вспоминал на таежной БАМовсой стройке, когда часами трясся в кабине Магируса, пылящего по льнущей к реке притрассовой дороге от Чары до Тынды... Вспоминал когда мучила бессонница - будь то на казенной койке в рабочей общаге, или на роскошной двухспалке в дорогой столичной гостинице.
       Он вспоминал ее поцелуй, которым она ответила на его неумелые, но трогательно-искренние ласки на той скамейке в Летнем саду в те самые воспетые Поэтом пол-часа июньских сумерек... Он вспоминал, как слизывал ее слезы, и как она неожиданно рассмеялась... И как он подумал тогда, что в природе нет ничего чище этих слез. И как она тогда его поцеловала. Нежно. Мягкими, словно небесная благодать, губами.
      
       Ему не было стыдно за то признание, что он сделал ей тогда.
       Он сказал просто, - я тебя люблю.
       А она в грустной задумчивости стала говорить, какой он хороший, и какие они с ним такие разные, и что ничего у них не получится...
      
       У них ничего и не получилось. Но в то утро, когда проводив Аллу до ее парадной, он пешком пошел с Черной речки к себе на Петра Лаврова, он поклялся, что будет верен своему чувству всю жизнь. Сколько бы долгой она ни была.
      
      
       Князь Генрих
      
       Генрих Александер Людвиг Петер князь цу Сайн - Витгенштейн родился 14 августа 1916 года в Копенгагене. Он был вторым из трех мальчиков, родившихся в семье дипломата Густава Александера цу сайн-Витгенштейна и баронессы фон Фризен.
       В 1919 году после поражения Германии в Первой мировой войне отец Генриха оставил службу и переехал в Швейцарию.
       С шести и до десяти лет Генрих учился дома, занимаясь со специально нанятыми учителями. В конце концов родители поняли, что вряд ли сами могут справиться с трудным характером юного князя, и отправили его в интернат в Нейберене.
       Учеба в Нейберене прерывалась только дважды из-за слабого здоровья Генриха-Александера. В двадцать седьмом, а потом в двадцать девятом году он был вынужден прерваться для поправки здоровья на курортах, сперва в Давосе - в Швейцарии, а потом в Монтре во Франции. Но хоть Генрих и не отличался очень крепким здоровьем, силой своего характера он добился уважения товарищей по интернату. Его авторитет среди соучеников был просто безграничным, и у него даже появились телохранители и оруженосцы. Его мать рассказывала: Директор интерната говорил мне очень много положительного о Генрихе, однако он добавил, когда я что либо приказываю классу, случается что мне возражают, приводя аргументом, что Генрих Витгенштейн велел сделать иначе... И я начинаю давать себе отчет в том, что мне - директору, приходится соперничать с волеизъявлениями обычного учащегося. Я еще никогда не встречал ничего подобного. Но если нам удастся направить его волю к какой то большой цели, то тогда я буду счастлив от того, что страдал не напрасно
      
       В 1932 году Генрих перешел в гимназию во Фрейберге, которую закончил перед Рождеством 1935 года. Сразу после переезда во Фрейбург, Генрих вступил в ряды Гитлерюгенда, быстро сделал там карьеру и уже через год стал банфюрером 113-ого бана организации.
       Укрепляя свое здоровье, Генрих старался принимать участие во всех спортивных соревнованиях, организуемых Гитлерюгендом. Особенно его привлекали вело и мотоспорт. Позже он стал выдающимся мото и автогонщиком и если бы не война, кто знает, он бы стал чемпионом мира в автогонках!
       Княгиня Вальпурга цу Сайн-Витгенштэйн вспоминала: его школьные тетради повсеместно пестрели рисунками гоночных автомобилей и аэропланов. Звук пролетающего самолета, едва донесшийся из окна, подымал его из-за завтрака, и ничто не могло его удержать. Однажды доктор сказал мне после осмотра Генриха: мадам, это возможно, трудный ребенок, но будет разумным - не мешать ему расти, тогда все будет хорошо... Позднее я полностью стала следовать этому совету.
      
       Когда он начал копить деньги на свой первый мотоцикл, Генрих принялся отказывать себе во всем. Он не покупал сладостей, не ездил на автобусе и поездах, передвигаясь либо пешком, либо на велосипеде. Однажды на велосипеде он проделал путь в триста километров, и когда его спросили, где он спал ночью, он просто ответил - в лесу, а на вопрос, что ел - сказал, что у него было два куска хлеба. Наконец у него скопилась сумма, необходимая для приобретения легкого мотоцикла, не требующего прав на управление. На этом мотоцикле Генрих совершил свое первое большое самостоятельное путешествие из Фрейбурга к Северному морю.
       Его мать вспоминала: Мы умоляли его не ехать в форме Гитлерюгенда, но к тому времени он уже был банфюрером, и поэтому он не мог сопротивляться искушению. Поэтому в пути с ним едва не приключилось несчастье. Из-за придорожных деревьев кто то выстрелил в него. Пуля застряла в привязанном за спиной чемодане. Генрих не сказал нам об этом, и только несколько лет спустя мы узнали, что с ним случилось по дороге к морю.
      
       При этом с учебой дела у князя шли не очень гладко. Так в одном письме домой он сообщал, что латынь его оценивается между двойкой и единицей, а по французскому за упражнения он получает только двойки и колы. В свидетельстве об окончании гимназии у Генриха - Александера не было ни одной отличной оценки. По семи предметам у него было удовлетворительно. И только по шести хорошо.
      
       Как и большинство его сверстников, князь Генрих Витгенштейн был безграничным патриотом Германии, и сразу после окончания гимназии хотел только одного - вступить в Вермахт и сделать карьеру офицера. Зная, насколько большие требования предъявляются на военной службе к здоровью, Генрих совершеннейшим образом презрел все мужские удовольствия в виде курения и спиртных напитков. Он систематически тренировал и закаливал свое тело, и добился в этом хороших результатов.
       В 1936 году Генрих Витгенштейн начал свою военную службу в 17-ом Баварском рейтарском полку, расквартированном в Бамберге. Затем он перешел в Люфтваффе, и в октябре 1937 года был направлен в летную школу в Брауншвейге.
       В июне 1938 года ему было присвоено звание лейтенанта, и в качестве штурмана-стрелка на Не-45 лейтенанта Вернера Релла он поучаствовал в оккупации Судетов.
       Зимой 1938-1939 года его штурманом перевели в бомбардировочную авиацию в КG-254. Карл-Теодор Хюлсхорф, бывший тогда офицером по техническому обеспечению, вспоминал: Мы видели, какие огромные усилия прикладывает Генрих к тому, чтобы получить квалификацию пилота.Я помню, как он был горд, когда сказал, что выполнил самостоятельный полет на Аr-66. В то время никто в полку не мог сравняться с ним в желании летать.
      
       Впервые Хюлсхофф познакомился с Генрихом в марте 1938 года. Он вспоминал: Генрих был скромным и выдержанным офицером, выполнявшим свои обязанности крайне добросовестно. Он был немногословен, предпочитая выслушать мнение других .Мне показалось, что ко всему он относится критически, предпочитая выждать и смотреть, что будет дальше. Только по ироничной улыбке на его губах, можно было определить, что он не просто безучастный наблюдатель. Благодаря необычайной выдержке, Генрих был очень популярен среди своих товарищей.
       В составе Криггешвадер -54 Витгенштейн участвовал во Французской кампании, потом в битве за Англию, а потом и на Восточном фронте. Всего в качестве пилота бомбардировщика Ju-88 он совершил 150 боевых вылетов.
       Однако полеты на бомбардировщике не могли принести ему удовлетворения.
       Когда англичане начали массированные ночные бомбардировки германских городов, Генрих стал часто повторять: Я хочу защищать. Я хочу быть защитником Германии.
      
       Пилот Хайнц Ринг, хорошо знавший Генриха, говорил потом: Он не мог примирить себя с бомбардировщиком. Он мечтал о переходе в истребительную авиацию, причем именно в ночную. Именно в этом он видел реализацию своего понятия об идеальном солдате абсолютно чистого неба. Быть не нападающим, а защитником. Не бомбить, а сбивать бомбардировщики, несущие смерть мирным гражданам внизу...
      
       Княгиня фон Витгенштейн говорила: Он перешел в ночные истребители, потому что понял, что его бомбы убивают не только солдат, но и мирных людей.
      
      
      
       Второе письмо Аллы Давыдович - Фернанделес
      
      
       Борис!
       Вот уже год, как я здесь, в Европе. Я все время думаю о тебе, о нас. Думаю, как много ты для меня сделал, и как сильно ты повлиял на мое становление, как личности. Я чувствую себя бесконечно благодарной тебе, и знаешь, тем, что я теперь здесь, и тем, что я здесь чего то добилась, я обязана тебе. И не удивляйся, это именно так. Я всегда восхищалась твоим умом, твоей образованностью, и рядом с тобой чувствовала себя такой несовершенной, такой неуклюжей. Я понимала, что не стою тебя, но ты заставил мое самолюбие совершить этот маленький подвиг - достичь чего то самостоятельно, достичь такой планки, чтобы ты наконец заметил меня и оценил. Мы прожили с тобой шесть лет. Это большой срок. Находясь рядом, я многому научилась. И прежде всего, я научилась относиться ко всему критически, как делаешь это ты. Меня всегда восхищал твой ум, я ценила каждую минуту общения с тобой, почитая за счастье быть глупой и недостойной собеседницей обладателя столь великого, да, я так действительно считаю, великого интеллекта.
       Но все проходит. Я недоговаривала тебе, прости, и когда уезжала, я знала, что вряд ли вернусь. Думаю, и ты тоже все понимал. И вот я уже устроилась. У меня работа, по местным меркам даже не плохая. Знаешь, даже местные аборигенки и с образованием не всегда могут получить такую работу, какую удалось найти мне. Конечно же мне помогли, вернее помог... И вот, теперь о самом главном, наверное... Ты понимаешь, что я не могу быть одна. И вот уже почти год со мною рядом человек, которого я безумно уважаю, который по широте своей души - столь несвойственному явлению в здешних местах - дал мне все необходимое для комфортной и что самое важное - легальной жизни здесь.
       Да, я замужем. Он сразу сделал мне предложение, как только мы с ним близко познакомились. Он сказал, что это любовь с первого взгляда. Я не могла сразу ответить на его чувство, я была слишком долго и слишком сильно увлечена и даже поглощена тобой. Но жизнь есть жизнь. Я дала свое согласие, и вот я уже гражданка другой страны. Я - европейка.
       Он очень милый и хороший. Он самый обыкновенный - и в смысле внешности и в смысле талантов. Жильберт (так его зовут) работает бухгалтером в местном отделении крупного международного банка. У него свой дом в пригороде и в принципе его денег хватило бы на то, чтобы я не работала, но продолжала бы учиться, однако я настояла на том, что буду работать хотя бы пол дня - или двадцать часов в неделю.
       Жильберт (так его зовут) он очень мил, он окружил меня той заботой и вниманием, которых мне так не доставало, когда я была с тобой. Да. Он не так умен, ему, безусловно далеко до тебя, но он заботливый и внимательный муж, готовый терпеть многие неудобства ради того, чтобы хорошо было мне.
       Прости меня. Если можешь.
       Мне бы очень хотелось сохранить ту ниточку общения, которая нас с тобой до сих пор связывала. Для меня это очень важно. Ты знаешь, как я ценила (и поверь, ценю и сейчас) те до сих пор волнующие меня минуты общения.
       Я надеюсь, что со временем ты простишь мой маленький обман, простишь, и мы останемся хорошими друзьями, которым есть что вспомнить. А я навсегда запомню только хорошее, что было у нас с тобой.
       Прости.
       Алла.
      
      
      
      
       Колдовство
      
       Как то жарким Сибирским летом, уже на втором году службы, когда дозволительны были некоторые вольности, Гена Сайнов пошел искупаться в Иртыше. Вообще, самовольные отлучки из части, не говоря уже о купаниях, формально считались большими проступками, но старослужащему сержанту - дедушке Советской Армии полагались некоторые поблажки. Даже начальник штаба, и тот, увидев Сайнова, неспешно бредущим в сторону поселка, не тормозил свой Уазик, а проносился мимо, нещадно пыля. Другое дело было в первое лето. Тогда, едва заслышав за спиной шум знакомого мотора, молодой боец Сайнов порою бросался плашмя в не всегда сухой кювет...
       Пылевое облако медленно-медленно отползло по едва слышимому ветерку вправо от дороги. Гена сплюнул, откашлялся и невольно взглянул на свои неуставные юфтевые офицерские сапоги... Сорвал пару росших поблизости лопухов, и смахнул с голенищ сухой желтый налет. Внизу за поворотом открывался Иртыш. Широкий. Раза в полтора шире Невы. А слева от дороги показались четыре домика кержачьего хутора. Генкины товарищи ругали его обитателей, называя бесполезными: ни самогона тебе не дадут, потому как не пьют, ни насчет бабс...
       А Гена ходил туда рядом на облюбованное место, под обрывом, где пустынный песчаный пляж растянулся аж километра на два - на три. Кто его мерил?
       Хотя прапорщик Елисеев из санчасти, известный в батальоне спортсмен десятиборец, бегал тут все босиком с голым торсом. Пробежит мимо валяющегося на песке Генки Сайнова и только крикнет, - эй, кончай курить, давай спортом заниматься!
      
       Гена любил здесь лежать, и думать. В прошлом году умерла бабушка Галя и его не отпустили на похороны. Начальник штаба сказал, что бабушка не является близким родственником. Мол, кабы мать умерла... Генка тогда едва-едва слезы сдержал. Но не стал унижаться - объяснять, что бабушка Галя дала ему самое-самое дорогое - счастливые дни школьных каникул в Рассудово. А потом прибежал в каптерку к полу-земляку из Луги, и все же дал волю чувствам. Поревел.
       Через месяц, в своем письме мама написала, что ездила в Москву и была у бабы Гали перед самой ее смертью. И совсем не ожидал Гена от мамы, что она написала, как бабушка велела ему молиться и в церковь ходить, потому как в тайне от его отца и дедушки Павла, когда тот был еще в чинах, покрестила Геночку в церкви, что на Ваганьковском кладбище. И еще, мама прислала ему крестик простенький алюминиевый, иконку картонную Богоматери Казанской, и молитвослов тоненький в мягкой обложке.
       Почтарем тогда у них Леха - дружок его был. Раскрыли они с ним посылку еще по дороге в роту. А не то, замполит бы с этой религиозной атрибутикой известно как бы поступил!
       Носить крестик на груди, Гена не стал, нельзя ему - командир, сержант, и вообще... Не положено. Но спрятал крестик в кармашек своей гордости - офицерской кожаной планшетки, которую почти официально носил повсюду через плечо. А потом, когда едва не лишился сумки по прихоти самодура начштаба бригады, что прямо рвал ее у него с плеча как не положенную сержанту срочнику, перепрятал крестик под обложку военного билета, и носил его повсюду в нагрудном кармане - рядом с сердцем.
      
       Гена любил приходить в эту оконечность пляжа еще и потому, что иногда здесь можно было встретить Любочку - кержачку с хутора. Она ходила как и вся ее родня по женской линии, в платке, скрывающем волосы, глухой блузке с длинным рукавом и плотной юбке, скрывающей даже щиколотки. Однако по всем признакам, ноги у Любочки должны были быть исключительно стройными и красивыми. Гена чувствовал это по ее глазам. Легкой походкой, держа пряменькую спинку, Любочка подходила к воде, скидывала простые спортивные тапочки - полукеды, и садилась на песок возле кромки набегающей волны.
      -- Как же ты так загораешь? Разденься! - кричал пробегавший мимо спортсмен Елисеев.
       Любочка улыбалась краешками губ и ничего не отвечала. А Гена смотрел на нее издали. И любовался тонкой линией всегда улыбчивого, но в тоже время грустного лица.
       Только на второй год они с Любочкой все же разговорились. Как то само собой это произошло. И потом она приходя сюда, сразу шла не к воде, а подсаживалась метрах в десяти... Гена понял сразу, чтоб коли родня заметит, не очень ей попало. Любочка садилась на песок так далеко, что бы было можно расслышать слова, но и не напрягать голос. А так - вроде и не вместе сидят - этот солдат, и она - дочка старого кержака Михея Власова.
      
      -- А как у вас с женихом знакомятся?
      -- Сватают. Нас - староверов здесь по Сибири много. Мы друг о дружке знаем, где невеста, где жених есть.
      -- А если не понравится?
      -- Понравится! А иначе батька так даст!
      -- А за не из ваших, можно замуж выйти?
      -- Неа! Только если он в нашу веру перейдет.
      -- А у вас ведь вера, тоже в Иисуса? Так ведь?
      -- Нет. Не совсем. У нас и книги по другому написаны, и молимся мы по другому.
      -- Но ведь если Бог один? Какая разница.
      -- Нет. Ты не понимаешь, - мягко и тоненько пела Любочка глядя в сторону и вытянувшимся из под длинной юбки большим пальчиком ноги чертя на песке какие то окружности. - У нас правильная вера. А у всех остальных она неправильная. Во время раскола, это еще до царя Петра было, часть русских людей приняли веру новую, переписанную, а мы - староверы, в скиты удалились. Тогда много наших братиев в гарях пожгли.
      -- Как это?
      -- А так - заживо. За веру.
      -- А знаешь, я ведь молитву выучил по молитвослову.
      -- Какую?
      -- Отче наш...
      -- Это хорошо... Но пора мне.
      
       Любочка вскакивала пружинно, и покачивая, как написал бы Лермонтов, гибким станом быстро уплывала по ведущей вверх тропинке.
       Алле он писал часто. Адрес ее он знал наизусть еще с того вечера... Нет, утра, когда проводил ее в первый раз.
       Он писал часто, почти каждую неделю, а она отвечала изредка. Может один раз в три месяца. В письмах на пылкость его признаний отвечала сухой хроникой своих университетских буден. А потом, на второй год и вовсе перестала писать. А когда Гена получил отпуск десять суток, и примчавшись домой, едва расцеловав мать бросился звонить Аллочке, вдруг узнал ошарашившую его новость: Алкина бабушка на том конце детским своим голоском актрисы травести прозвенела словно колокольчик, - а Аллочка замуж вышла и с Борисом Анатольевичем - мужем ее теперь уехала в свадебное путешествие к Черному морю...
       Весь отпуск Генка ходил чернее тучи, все порываясь рвануть в Сочи... Но где там! Паспорта нет, а по его военному билету путешествовать только до первой комендатуры!
       Потом уже из армии, он послал ей поздравительную открытку. И больше не писал.
      
       По тропинке, что серпентином петляла по дну крутого овражка, прорывшего массивное тело песчаного обрыва, Гена спустился к Иртышу. Любочки не было. Он расстегнул хэ-бэшку, бросил ремень и фуражку на песок. Сел лицом к воде, подхватив колени, как это всегда делала Любочка. А вон вдали и Елисеев приближается... Нет, не Елисеев. Их там двое. Нет, даже трое. Да они еще и в форме! Да и с автоматами. При приближении солдат, Гена встал, застегнулся на всякий случай, и подпоясался.
      -- Эй. - крикнул старший из краснопогонников, - вы бы сержант, шли до части своей.
      -- А что? - наивно поинтересовался Геннадий.
      -- А то что осужденные убежали... Тут где то могут... Вы не видели никого?
      -- Я? - по идиотски переспросил Гена, - не, не видал.
      
       Солдаты проследовали дальше вниз по берегу.
      
       Интересно! Зэки беглые, ну дела! Гена усмехнулся, и снова расстегнул форменный ремень.
      
      -- Эй. Эй! Эй. Солдатик! Еле - еле послышалось вдруг из кустов что под самым обрывом, где овражная тропа выползала на пляжный песок.
      -- Эй, солдатик, подь сюда, не боись!
      
       Гена прищурившись стал глядеть во все глаза туда, откуда доносился призыв, но ничего так и не увидал.
      -- Подь сюды, денег дам.
      
       Гена осторожно приблизился, и тут таки разглядел в кустах двух дядек в серой робе и таких же темно-серых кепи.
       - Ты молоток, кореш, что нас краснопогонникам не сдал... Молоток! Ты не боись, ты сбегай в сельпо, принеси нам похавать да выпить, вот деньги, возьми, тут тебе еще и самому на курево да на ханку хватит. Дядька, который говорил, протягивал несколько скомканных бумажек: трешки, пятерки...
      -- Ты нам похавать принеси, и еще купи там в аптеке йоду и бинтов. Только, ты кореш, нас не выдай, ато мы тебя того...
      -- Да не, он парень хороший, он же нас видел, когда спускался, ты же видел? - спросил другой - что постарше, - и не выдал, значит наш, значит соучастник, а значит и болтать не станет.
      
       Неожиданно Генка почувствовал тонкий укол холодной стали сзади под ребро.
      -- Не дергайся, кореш, а нето зарежу больно! - дыхнул кто-то сзади, тот третий, которого Генка вообще прозевал.
      -- Нука достань у него этот, как его, военный билет! - приказал тот, что давал деньги.
       Сильная рука стоящего позади, властно и оскорбительно грубо полезла в нагрудный карман.
      -- Са- йно... Сай-нов! Во как! Место рождения - Ленинград... Ну так, если ты нас корешок, выдашь, так мы тебя сыщем, а там - фью, - и Гена почувствовал, как нож, приставленный к спине двинулся вперед, заставляя Гену выгибаться, словно он становился в гимнастический мостик.
      
       Вдруг зэки замерли, прислушиваясь... Гена тоже прислушался невольно, и уже разгадал легкую походку, Любочки, еще скрытой за изгибом серпентина, но уже отчетливо приближающуюся.
      
      -- Беги прочь, Люба, спасайся! - крикнул Гена, и только остро почувствовал холод ножа, на всю ладонь входящего в него.
      
      
       Любочка потом приходила в гарнизонный госпиталь вместе со своей матерью, тоже в таких же платке, глухой блузке и плотной темной юбке до самого полу. Они приносили свежего творогу, варенья, меду, пирожков с яблоками.
       Маму звали Авдотья. Без отчества, просто Авдотья.
       Любочка рассказала, как на Генкин крик спустилась было ниже к воде, но едва увидела беглых, рванулась наверх, что было сил. А тут как раз наш спортсмен Елисеев навстречу трусцой бежал... Бог его нам послал. Любочка мимо него стрелой и только крикнула, сама не помнит что. А Елисеев то не даром мастер спорта по десятиборью! Сломал всех этих троих, да так, что одного, говорят, едва живым до тюремного госпиталя довезли.
       А Генке операцию делал - сам полковник Хуторной, который доктор медицинских наук и все такое. А теперь Любочка к нему будет приходить, но всегда с мамой, или с братом.
      
      -- А крестик мой нашли? - почему то первым делом спросил Гена.
      -- Вот, я его потом там на песке нашла...
       И Любочка склонившись к самому Генкиному лицу вдруг ловко протащила петлю шнурка между подушкой и его бритым затылком.
      -- Носи...
      -- Это мне бабушка подарила.
      -- Бог тебя хранил, - вставила Авдотья, и ласково улыбнулась всем добрым своим лицом.
      
       Уходя, Любочка положила рядом с Генкиной подушкой тоненькую книжицу. Генка пощупал пальцами. Евангелие. Евангелие Господа нашего Иисуса Христа.
      
      
       Когда Гену стали выпускать гулять в госпитальном дворе, Любочка пришла одна, без Авдотьи. Взяла его под руку, заговорщицки и спросила, - а хочешь...а хочешь я тебе отмолю... Отворожу твою любовь к Алле?
      -- Нет, не хочу, - ответил Гена.
      -- Но она же замуж вышла!
      -- Ну и что? Это не важно.
      -- А как же ты?
      -- Не знаю.
      -- А я тебя бы всю-всю жизнь любила бы. И батька с тобою меня бы отпустил. Мне Авдотья сказала. Только бы повенчались. И отпустил бы.
      -- Ты хорошая.
      -- Да. Но только ты еще ничего не знаешь, какая я. Я тебя буду так любить - до самой черточки! Всю-всю жизнь, и ты счастлив будешь со мной.
      -- Ты хорошая, но только я другую люблю.
      -- Гена, но она же замужем!
      -- Ну и что?
      -- Гена, ну миленький, ну давай я тебя отворожу! Я сама умею ворожить. Грех на себя возьму - у тебя как рукой сымет.
      -- Нет.
      
      
       Гена уехал из армии на три месяца раньше срока. Его списали по состоянию здоровья, и еще сказали, что в Ленинграде ему оформят инвалидность.
       Провожать на вокзал его пришли почти все Власовы. Сам Михей поклонился Генке в пояс и сказал просто: Приезжай, ты у нас как свой будешь. А Любочка пожала руку и отвернувшись зарделась, как маков цвет.
       - Я напишу, - сказал Гена, поднимаясь в вагон уже трогающегося поезда. Поезда, который понес его ближе к Алле.
      
      
      
       Ночной пилот
      
       В августе 1941 года Генрих смог перевестись в ночную истребительную авиацию. Он был направлен в авиашколу в Ехтердинлегене, но обучение там предстояло долгое, а князю Витгенштейну не терпелось попасть на фронт. Помогли друзья, и в январе сорок второго, Генриха перевели в боевую часть - вторую группу второго нахт-ягдгешвадера. С первых же дней цу приступил к изнурительным тренировочным полетам. Особенно князя интересовала отработка взаимодействия с наземными операторами наведения. Его настойчивость вызывала у офицеров полка восхищенное сочувствие, чего никак нельзя было сказать о техниках, обслуживавших его Ju-88. Им приходилось по несколько раз в сутки без конца готовить самолет.
       Свою первую победу он одержал в ночь с 6-го на 7-ое мая 1942 года, сбив английский Блейнхейм. Но уже к сентябрю Витгенштейн, за пол-года получивший звание обер-лейтенанта и назначенный командиром девятой группы второго нахт-ягдгешвадера, имел двенадцать побед. А второго октября, когда его наградили рыцарским крестом, он имел на счету уже двадцать два сбитых английских бомбардировщика.
       Главной целью Витгенштейна - было стать лучшим ночным истребителем германских люфтваффе.
       Оберст Фальк потом вспоминал о нем: Витгенштейн был очень способным пилотом. Но он был болезненно честолюбивым и при этом страшным индивидуалистом. Он не принадлежал к типу прирожденных командиров. Тем не менее он был выдающейся личностью и отличным боевым летчиком. Он имел шестое чувство - интуицию, которая позволяла ему находить противника в ночном небе. Это чувство заменяло ему радиолокатор. А стрелял он - снайперски.
       Однажды я был вызван в Берлин в министерство авиации. Как выяснилось потом, одновременно со мной туда же выехал и Генрих Витгенштейн, так как на следующий день Геринг должен был вручать ему Рыцарский крест. Мы оказались в одном вагоне и в одном купе. Я был рад встрече, но сильно удивился тому, что Генрих ужасно нервничал, а руки его сильно дрожали. Дело оказалось в том, что в эту ночь его отделяла всего одна победа от высшего показателя другого аса ночной авиации Гельмута Лента, и Генрих попросту переживал, что пока он едет в поезде, Лент собьет еще двух англичан. И эта мысль не давала ему покоя.
      
       Бывший командир второго нахт-ягдгешвадера оберст-лейтенант Хюлсхофф вспоминал о Генрихе так: Однажды ночью англичане атаковали все аэродромы ночных истребителей в Голландии. Генриху пришлось взлетать поперек летного поля среди взрывов бомб, а через пол-часа он сел взбешенный от того, что его пушки заело, и он сбил только два бомбардировщика.
      
       Желание Витгенштейна летать и сбивать было настолько сильным, что военный журналист Юрген Клаузен, который сделал с Генрихом несколько боевых вылетов, вспоминал, как однажды, Витгенштейн поднялся в воздух только в одном сапоге. Когда по тревоге он выпрыгивал из подвозившей к стоянке самолетов автомашины, сапог его в темноте обо что то зацепился и соскочил с ноги. Князю было некогда искать в темноте обувь, он залез в кабину и дал газ. Далее в течении четырех часов полета Генриху приходилось пилотировать свой Ju-88 нажимая на педали рулей ногой, обутой лишь в один шелковый носок. И если учесть что на высоте шесть тысяч метров в кабине самолета было мягко говоря - не жарко - можно понять какова была целеустремленность этого человека.
      
       На женщин у него совершенно не оставалось времени. В частых дружеских застольях, повод для которых в летном полку находился каждый день, Генрих исповедовал принцип почти монашеской умеренности. Рюмка шнапса выпитая за очередные крылышки в петлице и звездочку на погоне боевого камарада, или бокал шампанского за еще один железный крест товарища, было все что Генрих мог себе позволить. Великая цель требовала великих лишений. Поэтому и краткосрочным отпускам, которые его боевые товарищи проводили в дорогом борделе ближайшего голландского городка, он предпочитал лишний боевой вылет и лишний боевой трофей в виде жирного четырехмоторного англичанина. Генрих летал на износ, и его не слишком сильное здоровье наконец дало трещину. В феврале сорок третьего он попал в госпиталь с диагнозом полное нервное истощение и острая амнезия.
       Только в госпитале он понемногу стал обращать внимание на женщин. Вообще, как и подобает отпрыску древнего рода, цу был условно помолвлен с Анной Луизой Гердой фон Айшенбах еще в возрасте двенадцати лет. Анночке - Луизочке тогда было и вовсе восемь. Однако, ни он, ни она к этому ритуальному для родителей акту отнеслись не слишком серьезно. Генрих все свое время был занят службой и учебой, а Анна-Луиза была увезена своими аристократическими родителями подальше от войны и всеобщей воинской повинности, распространявшейся и на девочек - в далекую Португалию, а потом для продолжения домашнего образования, отправилась в нейтральную Швейцарию, где была принята в частный католический пансион Святой Екатерины.
       Генрих иногда писал своей суженой пару дежурных строк, в которых большее место уделялось проблемам мощности новых авиамоторов Майбах, нежели чувствам... Анна - Луиза отвечала Генриху в тон, посвящая свои письма описаниям рутины школьной зубрежки.
       Но природа берет свое. В шикарном высокогорном Альпийском госпитале, на вторую неделю вынужденного безделья, Генрих влюбился. Она была медицинской сестрой. Лота де Совиньи была из старого немецкого рода спорного с французами Эльзаса. У ее отца не было замка и коллекции в нем портретов древних предков, висящих в рыцарском зале вперемежку с доспехами и холодным оружием. Ее отец, кроме дворянского имени не имел ни земли, ни каменных стен с башнями. Гильберт де Совиньи был инженером электриком и работал в фирме профессора Вилли Мессершмидта. Поэтому, юная голубоглазая Лота тоже имела какое то отношение к авиации.
       Не обратить внимание на ее тонкие и нежные ручки, Генрих не смог бы, даже если бы и захотел. Лота была процедурной медицинской сестрой неврологического отделения, и именно она два раза в день делала уколы этому худенькому гауптману с рыцарским крестом и очень грустным взглядом серых глаз.
       На вторую неделю Генрих предложил Лоте прогулки после ее дежурства. Юная медсестрица с радостью согласилась, и отныне они каждый вечер гуляли по окрестным горам в поисках настоящих эдельвейсов. Генрих пробыл в госпитале почти полтора месяца, и уезжая, он объявил Лоте, что отныне - именно она, и только она - хозяйка и распорядительница его сердца. Лота обещала верно ждать своего повелителя, и когда кончится война стать его женой.
      
       Но ночного пилота ждало ночное небо. И в апреле Витгенштейн отправился по месту нового назначения командиром вновь созданной четвертой группы пятого нахт-ягдгешвадера. Летая с аэродрома в Восточной Пруссии, уже в первую неделю апреля цу сбил четыре советских ДБ-3 и одну американскую суперкрепость В-25.
       В конце июня его группу перебросили на Восточный фронт под Орел, так как там тоже активизировалась ночная бомбардировочная авиация.
       В ночь с 24 на 25 июля восточнее Орла Генрих сбил сразу семь бомбардировщиков. Этот боевой эпизод попал в сводку Главного командования вермахта. В ней говорилось: За истекшую ночь на одном из участков Восточного фронта, гауптман цу Сайн фон Витгенштейн сбил семь вражеских самолетов. Это самый высокий показатель побед одержанных когда либо в одном ночном бою.
      
       Оберст Фальк писал: Витгенштейн сбивал за ночь по два, а то и по три самолета противника, но при этом был ужасно собой недоволен. Он полагал, что в это самое время его соперник Гельмут Лент на Западном фронте сбивает гораздо больше англичан и американцев. Мне, как командиру, было нелегко управиться с его болезненным честолюбием.
      
       31 августа сорок третьего года Витгенштейн был награжден Дубовыми Листьями к своему Рыцарскому Кресту. На его счету уже было 64 победы.
       1 января сорок четвертого года майор Витгенштейн стал командиром второго нахт-ягдгешвадера. Теперь его главной задачей была защита ночного Берлина.
       За всю вторую половину сорок третьего года, Генрих лишь только один раз увиделся с Лотой. Когда он поехал в Берлин получать награду, Лота отпросилась у госпитального начальства, и тоже приехала в столицу. Они были вместе целый день.
      
       Семья
      
       В детстве с Аллой произошел такой случай. У нее сильнейшим образом разболелся живот. Это был приступ желтухи. Но Аллочка верила в то, что если ее отвезут в больницу, и узнают, что у нее болит именно живот, его ей обязательно там разрежут и будут в нем ковыряться. Аллочка была в ужасе и предпочитала умереть не сознавшись в причине своего недуга. Когда терпеть было уже невмочь, она слегла, но вызванным врачам врала, что у нее сильно болит горлышко. Сбитые с толку доктора три дня лечили Аллу от простуды, пока она вся не пожелтела...
       Умный, читавший Фрейда Борис Анатольевич разобрался в причине Аллочкиной склонности ко лжи. В минуту какой-то уже совсем семейной близости, она рассказала ему, как в совсем - совсем раннем детстве стала свидетельницей и помехой материнскому адюльтеру. Они жили тогда в коммунальной квартире, и мать сошлась с соседом - молодым тогда здоровяком - аспирантом философского факультета Николаем. Чувствам их способствовало то обстоятельство, что родной Аллочкин папа с утра уходил на работу, а мать оставалась дома. Та же картина только наоборот, была у соседей. Там, жена аспиранта дяди Коли утром уходила в свой институт, а ее муж - бородатый штангист - разрядник оставался в квартире писать свой диссер. На кухне в течение долгого дня Аллочкина мама и сосед Николай вели длительные задушевные беседы, которые с истинно природной закономерностью перенеслись из кухни в мамину опочивальню. И это стало повторяться каждый день. Диссертация бородатого Коли замерла на сороковой странице... Но Аллочка самим своим присутствием на этом белом свете стала маме сильно мешать. Ее все время приходилось куда то засовывать: то в Колину комнату - играть с его коллекцией старинных монет, то в ее детскую кроватку - хотела она спать или не хотела... И тут, в Аллочкиной психике произошел надлом. Она ничего не понимая, почему мать на нее кричит, приспособилась, и стала врать. Она стала врать, что спит, когда не спала. Она стала врать, что ничего не видела, когда видела все.
       Кончилось все тем, что мама развелась. И вышла за аспиранта Колю замуж. Диссертацию Коля так и не защитил, потому как мама родила Аллочке сводную сестрицу Эвелину. А потом еще и сводного братца Марка.
       Но самое интересное, что в минуту Аллочкиной семейной расслабленности удалось узнать Борису Анатольевичу - это то, что когда Алле было тринадцать, она стала любовницей папы Коли. И тот год, покуда им удавалось хранить свои отношения втайне от мамы, еще более приучил ее говорить неправду.
       И школьный друг Перелетов по прозвищу Перя - был у нее далеко не первым мужчиной.
      
       Называть Бориса Анатольевича просто Борей Алла приучила себя не сразу. Даже когда они с ним в первый раз переспали на даче у его друга, она наутро продолжала говорить ему вы.
       Вообще, роман учителя и ученицы - сюжетик пошленький. И Аллочка, впервые отметив его взгляды, что он дарил ей все полтора часа семинаров по английской литературе, которые он вел у них в группе, решила сперва, что отвечать на его знаки внимания не будет. Но потом, как это вероятно и было заведено и отработано у многоопытного Бориса Анатольевича, она угодила в его сети перед сессией, когда получить зачет оказалось не так уж и просто. Бориска, как за глаза кликали его товарки-студентки, подловил Аллочку на том, что она не явилась на занятие перед началом зачетной недели. Он взял, да поставил всей их малочисленной группе зачет автоматом. А Аллочке, когда на следующий раз по расписанию она пришла в естественно - пустую аудиторию, Борис Анатольевич так и сказал, - вы, мадмуазель, отчитаетесь за всю свою группу. И она ходила к нему с зачеткой и чужими конспектами пять вечеров подряд. Они сидели рядом на задней парте в пустой аудитории и он с пафосом говорил ей об Английской литературе и об Англии, в которой стажировался по обмену. В третий вечер он предложил ее проводить. Она отказалась. В четвертый - согласилась. Они сидели в кафе на седьмой линии, пили шампанское и он опять говорил про Англию, но при этом говорил и про свою жизнь, жалуясь на одиночество и о понимании и симпатии, от дефицита которых он по его словам, невыносимо страдал.
       Алка была далеко не дура. Она поняла все уже с первого раза, когда оказалась ним наедине в аудитории и единственная из группы - без зачета. Она поняла, но раздумывала. Раздумывала, желая понять: зачет будет стоить ей пересыпа с этим еще не шибко старым доцентом, или следует подумать о более серьезных отношениях... Она четко и по-взрослому поняла, что инициатива не в его руках, - экий выдумщик и стратег - создал, понимаешь, безвыходную ситуацию! Нет, - думала про себя Аллочка, - это ей решать, что и как будет... От пересыпа она не умрет. В конце - концов ему всего сорок три, а не пятьдесят, и многие девчонки даже сами хотели бы завести с таким импозантным кавалером интрижку длиной в семестр. У нее не было и отвращения к этой банальной, переходящей за грань пошлости ситуации. Доцент соблазняет студентку во время сессии, пользуясь ее зависимостью от его воли - поставить или не поставить требуемый академический зачет.
       В конце концов, все получилось так, как захотела сама Алла. Был уже третий курс, а о замужестве, все равно, рано или поздно, думать когда то надо. Так почему и не теперь?
       Мать, как ни странно ее поддержала. Папа Коля дико заревновал, и сперва попытался даже устроить что то вроде обструкции, истерично кричал: за старика! Какой позор, - угрожал проклясть на веки веков... Но когда маман объяснила ему, что дочка материально отныне от него зависеть уже не будет, да и вообще с квартиры съедет, а по сему, реальных рычагов влияния у папы Коли уже нет...Все уладилось.
       Свадьбу сыграли тихую, только свидетели и родители. Борису было неудобно всех ее студенток приглашать! А потом укатили на три недели в Сочи. Поехали на машине, на его Волге - старенькой, еще с оленем на капоте... Путешествие получилось преинтереснейшее. По дороге заезжали на четыре дня к его другу в Подмосковье. Друг оказался крупным засекреченным ученым. В маленьком академгородке у него был целый двухэтажный коттедж. Вот как жить надо, - подумала тогда про себя Алка. И тут же что то щелкнуло у нее в голове: А ПОЧЕМУ БЫ И НЕТ? Жизнь то длинная, куда то да вывезет...
      
       Заводить ребенков ни он, ни она не собирались. Сперва потому как ей еще надо было окончить учебу, потом от того как надо было поступать в аспирантуру. Потом снова, какие то бесконечные более важные приоритетные дела, а потом они как то и привыкли без детей... Когда ему стукнуло сорок восемь, Борис стал жаловаться на здоровье. Три месяца лежал в больнице, получил сертификаты целого букета диковинных болячек и стал невыносимым психом. Орал по всякому поводу и без повода. Ревновал. Дела у него шли не ах, докторскую его на кафедре в план не ставили. Одним словом, Аллочка призадумалась.
       На развод она его уговорила неожиданно легко. Сыграла на его природной жадности и подозрительности. Как раз умирала его мать, и Боре надо было срочно к ней прописываться, что б не пропала жилплощадь. Они с Борисом жили в однокомнатной, в блочной многоэтажке, а у свекрови была большая двухкомнатная в центре, в шикарном сталинском доме. Вобщем, Боря развелся, выписался - прописался, а сходиться назад Алка не стала. Они формально еще жили вместе, ведя какое то подобие общего хозяйства. В последний год даже съездили вместе в отпуск. На старенькой волге с оленем на капоте. Но недалеко. Боря боялся приболеть, и оказаться вдалеке от любимой поликлиники. А осенью ей предложили стажировку в Женеве.
       Когда Боря провожал ее в аэропорту, до него вроде как стало доходить, что Аллочку он больше не увидит. Она трещала без умолку про то, чтобы он писал, про то, как себя чувствует и что сама будет звонить три раза в неделю, проверять - не болеет ли. Но она говорила, а умом была там - за горизонтом. Вместе со своей новой судьбой.
      
       Из шести лет проведенных с Борисом, Алла больше запомнила первый год, когда на выходные бывало сутками они лежали в постели, слушали музыку, занимались любовью, болтали о всякой всячине.
       Расслабившись, Борис любил вспоминать год своей стажировки в маленьком университетском городке Шлосбери на Северо-Западе Англии. Он вспоминал и вспоминал, каждый раз, снова и снова, повторяя те же самые случаи, про которые рассказывал уже тысячу раз, и она удивлялась тому, как сам Борис не спохватится и не остановится в испуге от того, что он становится просто нудным.
      
       А Гена... А Гена звонил ей иногда. Но не домой, он был очень щепетилен в этом. Звонил на кафедру, где она работала. Иногда заходил - днем, чтобы не провожать потом и не прощаться. И в каждый ее день рождения - 12 апреля, приходил с цветами.
      
       Она летела над облаками. А облака летели над землей. Уже не русской землей. Самолет пролетал где то над Германией или над Польшей. Она думала, кого ей будет больше не доставать? Генки Сайнова с его странной, пугающей и в тоже время жалкой привязанностью? Или Бориса? Который теперь сидит на задней парте в пустой аудитории и рассказывает какой-нибудь дурочке с третьего курса про то, как восемь лет назад ездил в Англию.
      
      
      
       Встреча.
      
       Не ждал Гена, не ждал - не гадал, встретить Перелетова, и уж меньше всего здесь - на БАМе! Этого баловня, который на родине кроме трех городов - Москвы, Ленинграда и Сочи никуда не выезжал, вдруг занесло в населенный пункт совсем иного порядка - в Тынду, негласную столицу комсомольской стройки века.
       Гена с начальником своего участка Николаем Ивановичем приехал с трассы сдавать квартальную отчетность. Коля-Ваня свою: акты формы три, процентовки, квартальные матотчеты, а Гена свою: наряды, табеля, акты скрытых работ... Все сто пятьдесят километров ехали как всегда, в кабине магируса, с европейским комфортом. Генка даже часок поспал на плече у Николая Ивановича. А приехали - сразу кто куда. Николай Иванович в трест, а потом в банк, шофер магируса Женя Червяков - на нефтебазу и в магазин, а Гена с нарядами - в управление, где уж ждала его бухгалтерша Таня Кравченко.
       И тут, ба! Столичных пришельцев в Тынде всегда легко узнать по легкомысленной одежонке, а уж иностранцев - тем более! Прыгает Гена через лужи по нетвердым опоркам дощатого тротуара, и глядь, среди джинсовой - переджинсовой толпы каких-то журналистов с кино-камерами и магнитофонами, видит знакомое толстое - на телеге не объедешь - лицо Перелетова.
      
      -- Здорово!
      -- Сайнов, Гена! Ты тут!
      -- Я то ладно тут, я тут работаю, а ты как? Ты ж вроде как дипломат?
      -- Да я вот с Дином Ридом приехал, слыхал?
      -- Джерихон-Джерихон-Джерихон, - пропел Гена знакомый с детства мотивчик с той пластинки, которую они пилили в седьмом классе аж до самого корда, потому как американский певец протеста Дин Рид был единственным издававшимся тогда на Мелодии американцем.
      -- Ага, он самый, Джерихон-Джерихон, помнишь еще?
      -- Забудешь такое! Так ты с ним?
      -- Ну да, я же после МГИМО в Це-Ка комсомола распределился... В отдел международных связей.
      -- Ух ты!
      -- Ну вот теперь приехали к вам, на БАМ - кино про него сымать... Вот, познакомься, Леночка, это мой школьный так сказать скул-мэйт Гена Сайнов, - Перя заученными уверенными движениями рук словно не на деревянной мостовой, а в парадном зале королевского дворца делал церемонию представлений, - А это Леночка, помощник режиссера с киностудии...
      -- Ленфильм? - почему то глупо спросил Гена и тут же покраснел.
      -- Нет, мы с центральной студии документальных фильмов, - сухо поджав губки ответила заджинсованная хипповая особа.
      -- Ну, извините, а ты, Перя... пардон...
      -- Виктор Михайлович, - подсказал Перя.
      -- Виктор, ты надолго? Поговорить вечерком сможем? а то я сейчас в управу бегу, бумажек надо сдать тонну - не то мои там на трассе без денег останутся.
      -- А ты заходи в гостиницу... Московскую делегацию спросишь, где поселили... Фамилию не забыл...
      
       Освободившись где то только около восьми, Гена заскочил в трестовский буфет, где буфетчица Рая его знала, и спиртное отпускала. А то вечером в Тынде, разве что в ресторане бутылку возьмешь! Дал Райке два красных червонца за бутылку шампанского, что так в магазине стоила пять шестьдесят пять, и за бутылку водки - экстра, что в магазине, если и бывала, стоила четыре двенадцать.
       По мосткам доскокал до гостиницы. На недоброе куда? ответил уверенным - к товарищу Перелетову из московской делегации...
       Пустили.
       Перя сидел в своем маленьком, но персональном номере, прямо на полуторной койке. Кроме него в комнате была все та же Леночка - помрежиссера, но вместо джинсовой курточки на ней был моднющщий синтетический свитерок лапша ядовито желтого цвета, обтягивающий и подчеркивающий ее женские достоинства, подтверждающие принадлежность хомо сапиенс к отряду млекопитающих.
       На столике, единственно кроме койки, тумбочки и стула, представлявшем гостиничную мебель, стояла почти выпитая бутылка шампанского и два граненых стакана. В растерзанной фольге чернели останки шоколада.
      -- Вот, - сказал Гена, ставя на стол водку и шампанское.
      -- А закусить у тебя ничего нет? - не подымаясь с места спросил Перя,
      -- Нет, я как то... но можно в буфет спуститься, - засмущался вдруг Гена, подумав, что он наверное все таки здесь в Тынде за хозяина, и ему надо гостей принимать.
      -- Да ладно, чего там буфет, мы бы с Леночкой в ресторан, но у вас там публика, мы заглянули, а там все в этих - в сапогах, и танцуют...
      --
       Перя подмигнул Леночке, и она улыбнулась в ответ, как то по-свойски, мол да, мы с тобой столичные штучки, и этих аборигенов с их обычаями не понимаем.
       Достали из тумбочки еще один граненый стакан. Хлопнули в потолок пробкой.
      -- Может водочки? - спросил Гена
      -- Да не, мне завтра с утра в горком, а потом на трассу - выбирать места - на плэнэр, понимаешь ли, мон шер ами.
      -- А вас в МГИМО французскому тоже учили?
      -- А як же! Без хранцузского нам дипломатам никак нельзя - первый дипломатический язык!
      -- Ну давай...
      --
       Выпили. Леночка, для которой этот стакан шампанского был явно не первый и не второй раскраснелась и курила, сложив тонкие ручки под своей очерченной желтою синтетикой грудною достаточностью.
      
      -- Ну а ты как тут оказался? Спросил Перя скорее не из любопытства, а более из дежурного политесу дабы разговор поддержать.
      -- Ну, после армии...
      -- Ах, ну да, ты же у нас не поступил... - это Перино у нас как то резануло, будто Перя его Гену в школе учил - учил, а он - Гена не оправдал надежд.
      -- Да нет, я поступил, только на втором курсе я на вечернее перевелся, и меня через пол-года призвали...
      -- А чего переводился?
      -- Работать надо было...
      -- А-аа!
      
       Тут Генка почему то понял, что сытый голодного не разумеет.
      -- Ну и потом
      -- А потом после армии доучился, кончил институт...
      -- А ты какой кончал, я че то позабыл?
      
       Генка хотел сказать, мол да ты и не знал, но сдержался.
      
      -- ЛИИЖТ я заканчивал, строительство мостов.
      -- А-а-а! Мостовик - передовик!
      -- Что то вроде, - без куража ответил Гена.
      -- Ну а кем теперь здесь?
      -- Прорабом. Строю сразу три маленьких мостика по двадцать метров и пять труб.
      -- А это чего такое?
      -- Ну труба, это такое отверстие под насыпью, под полотном дороги, чтобы по весне паводковую воду пропускать.
      -- А-а-а, ну ясно...
      
       Пере и его девушке было явно не интересно.
      -- А наших в Ленинграде видишь?
      -- Да я там, старичок, как то не часто и бываю. Я вот в Берлине тут на слете актива комсомола, потом в Карловых Варах... Прошлый год в Прагу на общую линейку интеротрядов пришлось ездить...
      -- Ну да, понятно...
      -- Слушай, старина, у меня до тебя дело будет потом одно.
      -- Какое?
      -- Ну потом.
      -- Да говори сейчас.
      
       Перя быстро глянул на задремавшую было Леночку, и спросил,
      -- Ты, Геша, талон свой бамовский на жигули еще не получал?
      
       Гена сразу все понял и как то насупился,
      -- Не получал, мне в следующем году.
      -- Ну так не хочешь его мне продать? Я сверху, как положено дам, я цену знаю.
      
       Леночка неожиданно как бы проснулась, -
      -- У тебя ж есть машина, ты говорил.
      -- Да, есть, одна, - Перя налил всем по пол-стакана, - но мне надо еще одну.
      -- Зачем, - почти в один голос спросили Лена и Геннадий
      -- А-а-а за черное, за черное держитесь. И желание загадывайте, - запричитал Перя, отвлекая собеседников от темы.
      
       Гена нашел на себе черный кусок ткани и загадал.... Загадал, как всегда... Одно и тоже.
      
       Уже уходя, и прощаясь в дверях, спросил-таки, -
      -- Аллу видел?
      -- Какую? - не понял московский гость, или сделал вид, что не понял.
      -- Аллу Давыдович...
      -- А-а-а! Эту? Нет, давно не видел.
      
       Гена вышел в ночь и вдохнув полную грудь Тындинского кислорода, посмотрел на звезды.... Он смотрел и решил помолиться...
      --
      
       Молитва Гены Сайнова:
      
       Господи, Ты засушил смоковницу, что не накормила тебя. Ты только посмотрел на нее и сказал, зачем она здесь растет, если не приносит доброго плода? И она засохла через три дня, как Ты ей велел. Господи, засуши мою любовь к Алле. Прикажи ей умереть, пусть она больше не терзает меня, коли не приносит добрых плодов. Освободи меня, Господи. Прости мне мои грехи и спаси мою душу.
      
      
      
       Ночной полет.
      
       Гена любил ночные полеты. Любил за то что в них царил дух почти домашнего аэрофлотовского уюта. Еще пол-часа назад была какая то беспокойная суета: очередь на посадку, портфель с прихваченной из ресторана бутылкой коньяка, пакет с бутербродами... теперь это ручная кладь. Тяжелое и крупное - в багаж. Билеты в онемевших пальцах. Столичные стюардессочки в едва накинутых на плечи шубках стоят возле трапа, пускают легкий парок из картинно - косметических губок... бравируют своей авиационной закалкой, высокомерно, но вежливо поглядывая на смешанную толпу из командировочных москвичей в несерьезных пальтишках, на обветренные якутские лица, на денежных простаков и балагуров - БАМовских шоферов в форсисто распахнутых овчинах и лисьих шапках на скошенных затылках.
       А вот через пол-часа уже наступает какая то расслабляюще - леностная благодать. Покойно тянут на приятной ноте турбины. Тепло от выпитого коньяка разливается по щекам... И столичные стюардессочки деловито готовятся кормить всю эту разношерстную братию что на шесть часов полета Аэрофлот объединил с одной лишь целью - доставить до Ленинграда... а там чтобы все разбежались и никогда боле не встретились.
       У Гены место с литерой А. Это значит - у иллюминатора. А у девушки в синем свитере - В, значит рядом с проходом. Между ними на литере Б не сняв рыжей дохи, спит пожилой якут. Гене нравится смотреть на ночные облака. В свете луны они составляют свой небесный мир в сине-лиловых тонах. И кажется, что нет под ними никакой земли, и ритмично мерцающий оранжевыми огоньками ту летит из Сибири в Питер над несуществующей страной, состоящей лишь из облаков и вечного покоя.
      -- Хотите к окошку?
      -- А как же вы?
      -- А, ерунда, я себя лучше возле прохода чувствую...
      -- Голова от высоты кружится?
      -- Вроде того.
      -- Надо бы этого дяденьку как то пересадить.
      --
       С разбуженным оленя лучше договорились махнуть его литеру Б на...
      
      -- А как вас зовут?
      -- Настя...
       ... на Настину литеру В.
      
       У Насти длинная шея и очень красивый профиль. Светло-пшеничные волосы с нежного затылка и висков подобраны в оригинальный - на самой макушке - пучок. Глаза не разглядеть. Они целомудренно убегают и прячутся под спасительными ресницами.
      
      -- Вы летите домой?
      -- Наоборот. Была на каникулах у папы с мамой.
      -- А где учитесь?
      -- В Вагановском.
      -- ........
      -- В училище хореографии.
      -- Я знаю, я ленинградский - коренной...
      -- А я уж подумала...
      -- Неужели меня за три года так обтесало?
      -- Строите?
      -- Угу...
      
       Теперь, чтобы заглянуть на лилово-синюю небыль под реально дрожащим дюралем крыла - надо слегка наклониться к нежному Настиному виску. Ее небольшая грудь от привычно по-вагановски сведенной спины, выпячивается, как если бы была большой. Бледные запястья почти прозрачны. Таким пальцам должно быть всегда холодно и их наверное, то приходится то прятать в белый пух платка, то... может, искать желанного тепла в сильных шершавых ладонях любимого человека.
      
      -- Я всегда восхищался, глядя на балерин и гимнасток... И не в театре или спортзале, а просто так - на улице, их никогда не спутаешь, по прямой спинке, по гордой походке, по тому как голова поворачивается...
      -- И не вы один...
      -- Гена меня зовут.
      -- Гена...
      -- Вас одолевают?
      -- Кто?
      -- Ну грузины...
      -- Ха-ха..., - она рассмеялась искренне, и брильянтовым светом сверкнули ее чистые зубки, - а знаете, нам наша классная много рассказывает о жизни балерин в те времена, до революции. Очень интересно. Гвардейские офицеры лучших аристократических фамилий брали девушек на содержание. Снимали квартиры, дарили драгоценности, лошадей, экипажи... Жениться на артистке, на балерине для офицера из знатной семьи было практически невозможно. Дружбе рано или поздно наступал конец. Но суды офицерской чести строго следили, чтобы решив жениться на достойной себя паре и расставаясь со своим предметом, покровитель не оставил бы балерину без средств. Иначе можно было лишиться чинов и общественного уважения. Это был своего рода ритуал.
      -- А это не было унизительно?
      -- Нет.., - Настя снова спрятала глаза.
      -- А бывали случаи?
      -- Когда бросали без средств?
      -- Нет, когда все же женились на артистках?
      -- Бывали...
      
       Граждане пассажиры, наш самолет совершит посадку в аэропорту города Омск в три часа ночи по Москве. Стоянка один час. Желающие, могут выходить в здание аэровокзала. Температура воздуха в Омске минус двадцать четыре градуса.
      
      -- Не холодно, правда?
      -- А я в Ленинграде сначала все время мерзла... Вроде и температура всего - минус три или пять, против наших якутских морозов - просто чепуха!
      -- Это от влажности - море рядом...
      -- Да... И еще от самого города. Он холодный.
      -- Питер Достоевского.
      -- Да.
      -- А какое у вас самое любимое место в Ленинграде?
      -- Ну, конечно, улица Зодчего Росси... А потом... Я обычно после занятий выхожу на Невский...
      -- Через Катькин садик?
      -- Да... Мимо Дворца пионеров через Аничков мостик, потом сворачиваю на набережную Фонтанки и иду к метро Владимирская... Переулочками.
      -- Владимирская - это самое сердце Достоевского.
      -- Не самое, самое - это Сенная площадь...
      -- Он жил в Кузнечном переулке и молиться ходил во Владимирскую церковь.
      -- А Родион Раскольников и процентщица - в районе Сенной...
      -- Площадь мира...
      -- Да.
      
       Наконец, он поймал ее взгляд. Глаза - голубые... а может - серые.
      -- Гена, вы так смотрите интересно.
      -- Как?
      -- Так... у вас глаза, умные.
      
       Глаз - это алмаз душа! Так старый люди говорят, - на литере В проснулся все еще завернутый в рыжую доху оленя лучше.
      
      -- Что он говорит такое?
       Кымбырлит. Кымбырлитовый трубка - алмазов многа! Якутия много алмазов - больше чем Южная Африка
      -- О чем это он?
      -- А Бог его знает, приснилось может чего...
      
       Глаз - это алмаз душа человека. Якутия - многа алмазов, оченна многа!
      -- Вы поспите, дедушка, мы еще не прилетели...
      -- Не обращайте внимания, Настя.
      -- А знаете, о каком кимберлите он говорит?
      -- Конечно, ведь я не дикий, и еще инженер...
      -- А вы видели ее?
      -- Трубку? А почему вы спрашиваете?
      -- Потому что это рукотворный ад...
      -- Вы имеете в виду Данте и Виргилия?
      -- Я люблю стихи...
      -- Стихи это осколки языка Бога.
      -- Что?
      --
       Сбив ритм ритм беседы, гена задумался не несколько мгновений...
      
      -- Язык достался нам от Бога, но мы утеряли его доподлинное знание, а так бы, слова должны были автоматически слагаться в стихи, и кто имеет дар...
      -- Пушкин?
      -- Да...
       Она с укором вдруг посмотрела на него...
      
      -- Ах, ну как вы могли добровольно из Ленинграда уехать? Я когда в этот город попала... Да я не могу его просто городом называть - это Ленинград... А вы - в Сибирь... По своей воле!
      -- Иногда бывает так, что из этого города хочется убежать.
      -- От кого?
      -- От того, что возникает внутри нас, когда мы в этом городе долго живем.
      -- Наверное, я слишком мало еще здесь прожила...
      -- Наверное...
      -- И неужели я тоже захочу вдруг отсюда уехать? От этой красоты? От города Пушкина и Кировского театра?
      -- Может у вас все сложится.
      -- А у вас не сложилось?
      -- Не знаю...
       Настя отвернулась к иллюминатору и сказала тихо, едва слышно:
      -- Мужчина не может так отвечать... Это женщина может не знать. А мужчина должен знать.
      -- А вы, я вижу, сильная.
      -- Сибирский характер... А вы обиделись? Простите, я не хотела.
      -- No offence mended.
      -- Вы не забыли в Якутии ваш английский?
      -- Хорошая школа в Питере была...
      
       В иллюминаторе, бросая на нервно дрожащий дюраль крыла свой белесый отблеск из неживого серебра - плыла луна. Глаза Насти прикрыты полуопущенными ресницами. И только веселый кустик светло-соломенных волос на ее макушке, нарушал почти что сбывшуюся гармонию, где ко всем словам подходило прилагательное грустный... и разговор, и полет, и вечер... то есть ночь.
      
      -- А я в обычную школу ходила...
      -- Не верю.
      -- Почему?
      -- Потому что вы такая необычная...
      -- Я?
      -- А почему вы про кимберлит спросили?
      -- Да так...
       .
      
       Настя вдруг дотронулась кончиками своих прозрачных пальчиков его руки. И тут же отдернула.
       - Гена, вы сейчас БАМ строите, а жить потом планируете в Ленинграде?
      -- Я очень жалею, что я не гвардейский офицер...
      -- Что вы говорите? Вы бы тогда взяли меня на содержание?
      -- Я и правда чепуху говорю...
      -- Вы уклонились от ответа...
      -- Про Ленинград?
      -- Да.
      -- Не знаю. У нас большинство ребят просто заработать приехали. На квартиру кооперативную, на машину, вы же знаете, нам эти талоны на внеочередное приобретение дают.
      -- Знаю, только зачем вам в Улан-Уде жигули?
      -- Я снова жалею, что не штаб-ротмистр лейб-гвардии...
      -- Да ну?
      -- Вы сами сказали, что редко, но гвардейцы женились на балеринах.
      -- Им тогда приходилось бросать карьеру, свет отворачивался от них.
      -- Это не помеха...
      -- Ваша уверенность от незнания, что для них значила потеря военной карьеры.
      -- Я знаю.
      -- Что?
      -- Я знаю, что такое любовь и честь.
      -- Я боюсь вас обидеть...
      -- Говорите, Настя!
      -- Мне кажется, что вы пошлите...
      -- Но это невозможно.
      -- Почему?
      -- Потому что я знаю о чем говорю...
      -- Вы?
      -- Я...
      
       Когда самолет стал пробивать рыхлое покрывало облаков, нависшее над Питером. Когда в зареве электрического света стали угадываться неожиданно близкие пестрящие ранними такси шоссейные дороги средней рогатки и Московского проспекта. Когда наглядная геометрия кварталов Дачного стала проноситься под мокрым от таящего снега крылом, она взяла его руку и крепко сжала. И они не отпускали рук всю дорогу до Настиного общежития, куда он привез ее в теплом пахнущим Питером такси. В машине на заднем сиденье они целовались. Ее губы были необычайно мягкими и душистыми. Она слегка постанывала, когда он закусывал ее язык или нежно проводил своими шершавыми губами по ее шее и за благоухающим ушком. Он целовал ее, а она говорила одно слово: Да.
       Таксист терпеливо ждал, понимая, что здесь клиент не отделается зелененьким троячком или синенькой пятерочкой.
      -- Пойдем ко мне, - сказала Настя, - в моей комнате никого нет, соседки только послезавтра вернутся.
      -- Прости, - ответил Гена, - прости, не могу.
      
       Молитва Гены Сайнова:
       Боже, прости мне мою слабость!
       Боже, засуши во мне мою любовь к Алле, как ты засушил смоковницу, не давшую тебе плода, и не накормившую тебя.
      
      
      
      
       Ночной полет.
      
       В ночь с двадцатого на двадцать первое января тысяча девятьсот сорок четвертого года сбив три ланкастера, майор Витгенштейн, наконец обошел по числу побед майора Лента и вышел на первое место среди асов ночной истребительной авиации.
       Однако этот полет чуть было не стал для князя цу его последним.
       Радиооператор Витгенштейна Фридрих Остхеймер вспоминает:
       В полдень 20 января Курт Матцулейт и я подошли к стоянке, где находился наш Ju-88. Мы отвечали за готовность самолета к вылету. Работа Курта состояла в том, чтобы подготовить оба двигателя. Он запустил их, опробовал на максимальных оборотах, проверил давление топлива и масла. Проверка бензобаков тоже была частью его работы, и они должны были быть заполненными доверху. Моей работой была проверка всей радионавигационной аппаратуры, и естественно, я должен был убедиться в том, что радиолокатор нашего истребителя работает как часы. Ремонтировать локатор в полете было бессмысленной затеей. Единственно, что я мог сделать в воздухе, случись какая неполадка - это сменить плавкие предохранители.
       По разным причинам, мы не размещались вместе с другими экипажами гешвадера, и поэтому узнавать прогноз погоды на ночь, приходилось самостоятельно. Прогноз на ночь с двадцатого на двадцать первое был не очень хорошим. Над Англией был сектор холодного воздуха, который предполагал редкую облачность и хорошую видимость. В тоже самое время над Германией и Голландией был сектор теплого воздуха с низкой облачностью и ограниченной видимостью. Это была идеальная погода для английских бомбардировщиков. Уже несколько месяцев Ройал Айр Форс имели радары, способные путем отражения радиоволн от поверхности земли определять цели для бомбометания. Таким образом, чем хуже метеоусловия были для нас, тем лучше они были для противника.
       Три старших унтер-офицера из наземного персонала и мы с Матцулейтом в тесной будке, что была рядом с ангаром, пережидали дождь со снегом. Внутри было тепло. Разморившись от теплой печки мы меньше всего хотели получить приказ на вылет. Но рядом в ангаре стоял наш юнкерс до верху заправленный тремя с половиной тоннами бензина и с полным боекомплектом снарядов. Все его рули, элероны и закрылки были тщательно проверены и отполированы.
       Было еще не очень поздно, когда огромная радиолокационная станция раннего оповещения Вассерман, размещенная на островах в Северном море, засекла первые эшелоны самолетов противника. С командного пункта тут же поступил приказ занять места в кабинах самолетов. Я и Матцулейт полезли в самолет. Майор же Витгенштейн, до последнего момента оставался на командном пункте, чтобы быть в курсе воздушной обстановки. Оттуда он позвонил нам, сообщив, что вылет состоится с минуты на минуту. Мы подсоединили к стартеру передвижные аккумуляторы и выкатили машину из ангара.
       Как только стало окончательно ясно, что англичане уже находятся над морем и приближаются к Голландскому побережью, Витгенштейн вскочил в штабной автомобиль и поперек летного поля помчался к своему самолету. Механики помогли ему натянуть комбинезон и князь быстро вкарабкался в машину.
       Первым его приказом на борту было: Взлетаем!
       Я связался с руководителем полетов, и как только с башни поступило разрешение, Витгенштейн дал моторам полный газ. Мы промчались вдоль тусклых огней взлетной полосы и секунды спустя растворились в темноте ночного неба.
       Набирая высоту, мы взяли курс на Гельголанд. Где то над Северным морем наши с подлетавшими англичанами курсы должны были пересечься. Вокруг была абсолютная темнота, и только фосфоресцирующие приборы проливали в кабине скудный свет. Полет проходил исключительно вслепую. Я получал подтверждение наших координат от наземных служб наблюдения, и по внутренней связи передавал эти данные майору Витгенштейну, который корректировал курс самолета.
       Над Северным морем погода улучшилась. Теперь сплошной облачности не было. На небе стало возможным наблюдать звезды. А в пяти тысячах метров внизу мы смогли наблюдать морскую зыбь. Мы стали набирать высоту, и поднявшись до семи тысяч метров приготовились встретить первых англичан. Я щелкнул включателем локатора и включил экран. Мы были на достаточно большой высоте, чтобы с помощью радиолокационной станции обнаружить англичан задолго до прямого визуального контакта. Внезапно справа небо осветилось лучами прожекторов. Стало ясно, что там, на побережье наши зенитчики уже ведут бой с английскими бомбардировщиками. Витгенштейн заложил правый вираж, и мы понеслись навстречу врагу. Наконец на экране локатора появилась первая цель. Прямо по курсу в шести километрах. Я сообщил об этом Витгенштейну.
       Напряжение в кабине возрастало. До английского бомбардировщика уже оставалась только тысяча метров. Англичане ничего не подозревали о подстерегавшей их опасности. И вот, мы уже позади и чуть ниже англичанина. Это был ланкастер, подобно огромной крестообразной тени, висящий почти прямо над нами. Нервы были напряжены до предела. Бортинженер взвел затворы пушек и включил свой прицел. Витгенштейн сблизился с ланкастером на дистанцию пятидесяти метров и уровнял скорости наших самолетов. Как только Витгенштейн в своем прицеле увидел то место, где на правом крыле между двумя двигателями находились топливные баки, он нажал на гашетку шрагемюзик. Трассеры потянулись к крылу ланкастера и мгновение спустя, все крыло и оба правых двигателя охватило страшное пламя. Пилот ланкастера бросил свою машину в правый вираж, и чуть было не задел наш самолет. Витгенштейну с большим трудом удалось увернуться от столкновения. Мы еще три минуты наблюдали за тем, как по большой дуге, охваченный пламенем четырехмоторный бомбардировщик падал на землю... Наконец, Мацулейт доложил о времени и месте падения врага. В течение нескольких минут мы летели вне строя англичан, но то здесь, то там видели объятые пламенем падающие бомбардировщики - это были результаты успешных атак наших товарищей. Но вот на моем радаре снова появилась цель. Потом еще одна. Мы выбрали ближнюю к нам, и все повторилось как несколько минут назад. Витгенштейн подошел сзади и снизу и огнем из шраге мюзик отстрелил ланкастеру правое крыло вместе с обоими двигателями. Бомбардировщик, завертевшись в штопоре, понесся навстречу земле. Судя по всему никто из десяти членов экипажа не смог выбраться из крутящейся и кувыркающейся машины.
       С третьим ланкастером вышло не совсем так как хотелось Витгенштейну. Как только его шраге мюзик проделала дырки в баках между первым и вторым правыми двигателями англичанина, и из дырок потек полыхающий бензин, английский пилот начал маневрировать таким образом, что прижал наш юнкерс сверху, не давая нам никуда уйти. Расстояние между машинами катастрофически уменьшалось, и в моей голове пронеслась только одна мысль, - рано или поздно это должно было с нами произойти, так значит сегодня, и значит именно так!.
       Тяжелый удар сотряс наш самолет. Витгенштейн потерял управление, и вращаясь. Мы начали падать в темноту. Если бы мы не были пристегнуты ремнями к сиденьям, от центробежной силы нас бы повыбрасывало из кабин.
       Мы падали не менее трех тысяч метров, прежде чем Витгенштейн смог выровнять машину и взять контроль над полетом.
       Теперь именно я был самым важным на борту членом экипажа, потому как в полной темноте на поврежденном самолете мы должны были знать куда и как лететь.
       На резервной частоте я подал сигнал бедствия и вскоре мне удалось установить связь с пунктом наведения в Эрфурте. Они дали наши координаты - мы были над Заафельдом, примерно в ста километрах на юго-запад от Лейпцига. Станция в Эрфурте быстро рассчитала наш подход к аэродрому и указала нам курс.
       Погода была настолько плоха, насколько могла быть. Медленно снижаясь, мы вошли в облака. Машина над аэродромом, - передали снизу. И тут же зажглись посадочные огни. Витгенштейн выпустил закрылки и вдруг наш юнкерс стало бросать вправо так, что командир едва смог удержать штурвал. Видимо нас здорово покорежило при столкновении с англичанином.
       На высоте восемьсот метров мы стали моделировать посадку. И снова самолет стало кренить и бросать вправо. В подобной ситуации было два выхода - либо покинуть самолет на парашютах, либо пытаться садиться без закрылков на высокой скорости. Витгенштейн выбрал вариант номер два.
       Когда юнкерс коснулся колесами земли, я сбросил фонарь кабины, чтобы при ударе, когда машина выскочит за пределы полосы, сразу покинуть самолет. После нескольких жестких толчков, самолет остановился. К нам с воем неслись пожарные машины. При свете прожекторов мы осмотрели повреждения. В результате столкновения с англичанином мы потеряли два метра правого крыла и одну из трех лопастей правого винта. Мы должны были благодарить нашу счастливую звезду!
       На следующий день, на другой машине мы вылетели на свой аэродром в Голландию.
      
      
      
       Зимние прогулки.
      
       За всю долгую осень сорок третьего Генрих Витгенштейн всего лишь раз виделся со своей возлюбленной - Лотой де Совиньи.
       Когда его вызвали в Берлин в министерство авиации, где рейхсминистр вручал награды группе летчиков, особо отличившимся в последних боях, цу решил на один день задержаться в столице. В районе Карлхорст-Глинике, на берегу Хавела у его дяди - старого отставного генерала Фридриха фон Сайн, был свой большой дом, но Генрих предпочел снять номер в маленькой гостинице в тихом районе Ванзее. И не только из-за того что тяготился болтовней престарелых родственников, но потому что по такому случаю, Лота тоже отпросилась у своего госпитального начальства.
       Небольшая трехэтажная гостиница с претенциозным названием Карл Великий стояла на самом берегу озера, где летом состоятельные берлинцы развлекали своих дам прогулками под парусами небольших яхт и шверботов. Теперь, когда пятый год шла война, яхты стояли в эллингах или мокли под холодным дождем, вытащенные на берег, ожидая того дня, когда их хозяева вернутся с фронта и вновь возьмутся за румпеля и примутся лихо менять галсы, снисходительно смеясь над испуганными подругами, когда перекидываемые гики с шумом пролетают над очаровательными белокурыми головками.
      
       Хозяин гостиницы, узнав Генриха по газетным в вечерних Фолькише Беобахтер и Ди Шварце Кор портретам, сразу предложил ему лучший номер с видом на озеро и свой автомобиль, тем более, что карточек на бензин у хозяина не было уже два месяца. Хозяин хитрил. Он понимал, что кавалер Железного креста с Дубовыми листьями, пользуясь своими связями и привилегиями зальет бензина столько, что и ему - старому Карлу Липке, потом останется на две, а то и на три поездки за продуктами.
      
       Генрих встречал Лоту на Венском вокзале. Он щегольски расстегнул верхнюю пуговицу своего кожаного пальто и так примял неуставное шелковое кашне - подарок Лоты, чтоб на шее отчетливо был виден его Рыцарский крест. Машину он оставил в пятидесяти метрах от главного входа... Если начнется бомбежка, можно будет добежать и быстро отъехать от столь привлекательного для американских бомбардировщиков места... Генрих не без удовольствия отметил для себя, как шуцманы и унтера из военного патруля с особым чувством выкидывают руку, приветствуя его, и отдавая честь не сколько его майорским погонам - в Берлине и чинов повыше - сколько угодно, но его Рыцарскому кресту с Дубовыми листьями!
      
       Поезд пришел точно по расписанию. Минута в минуту. Вот Лота вышла на перрон. Ее глаза светились счастьем и обожанием. Генрих склонился к ее руке и надолго задержал тонкое, обтянутое лайкой запястье возле своих губ.
       Проезжая по Унтер ден Линден, он не без удивления заметил, что работает цветочный магазин Флер де Пари. Генрих притормозил, и попросив Лоту немного подождать в машине, зашел в давно забытый мир.
      
       - Гутен таг, фройляйн, сколько стоит букет фиалок?
      -- Всего двадцать марок для господина майора, ваша дама будет очень рада.
      
       Лота действительно чувствовала себя счастливой.
      
      -- Я люблю тебя, Генрих, - сказала она, когда полумрак и тишина гостиничного номера сомкнулись вокруг них двоих.
       Его руки, привыкшие к штурвалу юнкерса - этим поводьям боевого коня, и к гашетке пушек шраге мюзик - рукоятке этого нового тевтонского меча... Его руки рыцаря и воина теперь неумело расстегивали бесчисленные пуговички из голубого перламутра... В то время как легчайшие, словно весенний ветер, пальцы Лоты, теребили рифленый алюминий пуговиц его мундира...
      -- И я люблю тебя, Лота, - сказал он, за мгновение до того, как губы их соприкоснулись.
      
      
      
      
      -- Ну что ты там? Ну, почему ты там, Гена? Почему ты не здесь со мной рядом, в Ленинграде? Я больна и один Бог только знает, сколько еще проживу. А мне так хочется подержать на руках, понянчить внуков... Гена! Ну почему ты там - в этой Сибири? Почему ты не живешь здесь, почему ты не женишься, наконец, ведь тебе уже тридцать!
      -- Мама!..
      -- Когда ты уезжаешь?
      -- Ну только, пожалуйста не плачь, мама!
      
       Гена сидел в своей комнате... В своей... Соседи Лившицы год назад выехали в Израиль, и маме удалось выхлопотать одну из двух освободившихся комнат, потому как она была здесь в блокаду, а ее сын - за которым сохранялась жилплощадь, работал на ударной стройке, в районе, приравненном к крайнему северу.
      
      -- Ну скажи, ну скажи, у тебя есть девушка? Или ты все по этой... по этой Алке сохнешь?
      -- Мама!
      
      
       Равиль Абдурахманкадырович разбил свою новенькую тройку. Вдребезги разбил. Весть об этом прокатилась по Вагановскому мгновенно. Все девчонки от первокурсниц и до выпускниц только и обсуждали эту новость.
      
       Сам профессор, слава Богу, не пострадал, если не считать пары царапин на холено-красивом восточном лице. Но вот жигуля, как сказали в автосервисе - восстановить уже было практически невозможно.
      
      -- Как же он без машины теперь будет? - патетически восклицали Лида с Наташей - Настины одноклассницы и соседки по общежитию.
      -- Да, как же, как же - повторяла Настя, и взгляд ее задумчиво устремлялся в нестойко-синие выси Питерского неба.
      
      
       Ночные полеты.
      
       В гостинице Карл Великий они провели только одну счастливую ночь.
      
      -- Ты сегодня уезжаешь? - спросила Лота почти с отчаянием.
      -- Я должен быть там, - ответил Генрих, отворачиваясь от ее ищущих глаз, - эти варвары вчера бомбили Ганновер и Гамбург. Они бомбили не военные склады, они бросали термитные бомбы на жилые кварталы. Заживо сгорели восемь тысяч женщин, детей и стариков. Я не могу оставаться с тобой, пока это происходит. Я должен быть в небе, потому что им там - внизу, тем кто не успел добежать до бомбоубежища, не на кого больше надеяться, кроме как на меня и моих товарищей. И может я даже виновен перед одной или другой сотней погибших там вчера в Ганновере, потому что был с тобой, а не в небе. Не защитил. Не сбил того англичанина, что сбросил свои бомбы. Прости. Прости меня.
      
      
       О событиях 21 января 1944 года Остхаймер рассказывал так:
       После завтрака прошел едва лишь час, и мы только дойдя до своей квартиры, услышали как звонит телефон. Это был Генрих Витгенштейн. Он сказал: Идите с Матцулейтом в ангар, и удостоверьтесь, что машина готова к вылету. Естественный и единственный ответ, который у меня был - это: Яволь, герр майор. Но в тайне я все еще надеялся, что до получения нового истребителя мы хоть несколько дней не будем думать о смерти.
       Разумеется, мы едва выкурив по сигарете, отправились в ангар. Матцулейт завел двигатели и прогнал их на всех оборотах, проверив давление масла и топлива. Я включил радиоаппаратуру и локатор... Все работало. В течение часа по телефону мы доложили командиру, что машина готова к вылету.
       Мы снова сидели в тесной будке рядом с ангаром. Снаружи шел дождь со снегом, и я молил Бога, чтобы томми не взлетели сегодня со своих аэродромов в Саутгэмптоне, Гатвике и Фарнсбро. Матцулейт расстелил на полу свой комбинезон и улегся спать. А я вспоминал, как накануне майор Витгенштейн угощал нас свежей жареной козлятиной и французским вином. Это барбекю он устроил для нас - членов экипажа и унтер-офицеров технического персонала в большом парке, прилегавшем к аэродрому. Почти ручную козочку при очередном налете ранило осколком бомбы. Лесничий, знакомый Витгенштейна, был вынужден пристрелить животное и поделился мясом с нашим майором. Я уже был весь в приятных воспоминаниях, как зазвонил телефон, и в трубке я услышал команду, которая сразу вывела меня из дремотного состояния: Экипаж, к вылету.
       Я уже сидел в кабине и слушал радио, когда в машину вскарабкался Витгенштейн. Все в порядке?, - спросил он. Я ответил по-уставному, - Яволь, герр майор. Вслед за командиром в самолет поднялся Матцулейт, и техники закрыли за ним нижний люк. Теперь нам оставалось только надеть шлемофоны и подсоединить кислородные маски. Вообще, кислород был нужен только на большой высоте, но Витгенштейн полагал, что чистый кислород улучшает работу зрения в темноте, и мы надевали маски сразу, едва выруливали на старт.
       В 21.45 мы оторвались от взлетной полосы. Это был последний взлет майора Витгенштейна.
       В 21.55 на экране моего локатора возникло сразу шесть точек. Устремившись по курсу к ближайшей из них, через три минуты мы настигли четырехмоторный ланкастер. Тень самолета закрыла небо над нами. Витгенштейн дал очередь из шрагемюзик, и левое крыло самолета сперва вспыхнуло, а секунду спустя, отломилось вместе с одним из моторов. Огромный самолет в страшном вращении стал падать на землю. Через пять минут погони, мы настигли другой ланкастер. Теперь Витгенштейн попал не в бензобаки, а бомбовый люк, потому что раздался взрыв страшной силы, разметавший самолет врага на миллиард мелких осколков. Наш самолет бросило волной вниз, и я даже на несколько мгновений потерял сознание. Однако уже через несколько секунд в наушниках послышался недовольный голос майора Витгенштейна: Остхаймер! Не спите там, черт бы вас побрал, дайте курс на следующую цель!
       Прошло несколько минут, как мы настигли еще один ланкастер. Витгенштейн дал очередь из пушек. На крыле англичанина показалось пламя, но оно почему то не разгорелось, а быстро погасло. Пришлось снова сближаться и прицеливаться. Вдруг в нашей кабине что то с треском разорвалось, у моих ног загорелось пламя, и оно быстро начало распространяться по всей кабине. Мы горим, - закричал Матцулейт, Экипажу покинуть самолет. - крикнул майор Витгенштейн, и я не раздумывая сорвал замки фонаря кабины. Потоком воздуха меня буквально вырвало из сиденья и уже через несколько секунд я повис в подвеске своего, слава Богу, раскрывшегося парашюта. Выше и правее на фоне освещенных всполохами облаков я заметил еще один парашют... А где же третий? Третьего не было.
      
       Свидетельство о смерти князя Генриха цу Сайн фон Витгенштейна было составлено командиром санитарной службы Второго нахт-ягдгешвадера штаб- врачом доктором Петером. Причиной смерти стали переломы черепа в области темени и лица. Юнкерс майора Витгенштейна был сбит английским ночным истребителем Москито. Майор Витгенштейн попытался посадить горящий самолет на ближайшем аэродроме в районе Магдебурга, но пожар и короткое замыкание в электроцепях, оборвали полет гораздо раньше.
      
       23 января, майор Витгенштейн был посмертно награжден Мечами к Рыцарскому Кресту (No 44). За 320 боевых вылетов майор Витгенштейн сбил 83 самолета противника. На крыши немецких городов не упали СТО ПЯТЬДЕСЯТ тонн бомб. Он спас от смерти многих... И многие потом родились ему благодаря.
      
       Два первых послевоенных года Лота де Совиньи работала в госпитале для военнопленых немцев. А в сорок седьмом, она поступила на работу горничной в гостиницу Карл Великий в Ванзее, что при разделе Берлина, оказался в его американской оккупационной зоне. Там она проработала до самой пенсии. Лота де Совиньи так и не вышла замуж.
      
      
      
      
       Равиль Абдурахманкадырович жил легко. Талант, рано обнаруженный его первой учительницей Алией Махмудовной, словно лихой скакун, нес его по жизни, как по широкой степи, без труда преодолевая все житейские проблемы и заботы. Впрочем, как и положено потомку воинов-степняков, Равиль относился ко всему с присущей кочевнику философией: ничего не копить и ни к чему не привязываться. Все что нельзя пристегнуть к седлу - все что нельзя взять с собой в переход - должно пойти в огонь ночного костра. Поэтому ничем, кроме собственного таланта, который он крепко носил внутри, Равиль не дорожил. Он никогда не привязывался ни к друзьям, ни тем более к женщинам. И в свои сорок шесть жил один в большой, по случаю награждения его Государственной премией, подаренной ему городскими властями квартире на Петроградской стороне. Жалко, правда, было жигули - трешку. Совсем новая была ласточка. А машина для джигита Равиля была чем то вроде коня...
       С женщинами у него всегда и все получалось очень легко. Как сойтись, так и разойтись. Впрочем, женщин он любил равно как и юношей. Еще мальчиком, занимаясь хореографией в Казанском дворце пионеров, Равиль познал настоящую любовь. Его первым другом стал седой красавец - учитель танца Мустафа Алиевич. И с той поры Равиль одинаково ценил радости интимных отношений как с юными девами, так и с молодыми мужчинами.
       Равиля совсем не удивило предложение Насти. К нему, еще в период триумфальной карьеры солиста Кировского театра сотни раз подходили совсем незнакомые дамы, предлагая за ночь любви и деньги, и золотые украшения, и пачки облигаций внутреннего займа. Поэтому, когда красивая и способная третьекурсница Настя Донскевич запинаясь и краснея предложила ему встретиться для разговора, Равиль спокойно и деловито назначил рандеву в пять вечера у него дома на Кировском проспекте.
      
       Ах, как Настюшка готовилась к этой встрече! С утра она поехала к подруге Леночке, что жила с родителями в Дачном, и намылась у нее в ванной, излив на себя все по случаю приобретенные польские и болгарские шампуни. Потом Настя пошла в парикмахерскую, и впервые в жизни сделала себе укладку и маникюр. От нервного напряжения, она даже не пообедала, и два часа под туда-сюда крутящуюся кассету бони-эм, мерила те три платья, которые под разными предлогами униженно заняла у самых состоявшихся модниц их девичьего общежития. Наконец, Настя остановила свой выбор на расклешенном миди из все еще модного гипюра. В этом платье она казалась себе взрослее. В нем она не была той тростинкой без лишнего жира, что ежедневно по три часа тянула ножку возле палки - зеркала и станка. В этом свободном светлом платье, она могла показаться Равилю юной женщиной - загадкой, у которой под складками гипюра вполне можно обнаружить и сюрприз развитой груди, и беспомощную нежность тела, никогда не ведавшего каторги бесконечных тренировок.
      
       И уже перед самым выходом, Настя бережно достала из шуршащего целлофана - гарнитурчик белоснежного кружевного белья, подарка лучшей подруги, привезенного из ее первых зарубежных гастролей. Она смотрела на себя в зеркало, и пыталась посмотреть на себя глазами Равиля Абдурахманкадыровича.
      
      -- Ну что, Настя? Что то случилось? Давай поговорим с тобой, как взрослые люди. У тебя ко мне какая то просьба?
      
       Равиль Абдурахманкадырович уже три года как исполнял обязанности депутата Верховного Совета. К нему, порою толпами приезжали ходоки из Татарстана с горою подарков, кому сына от тюрьмы спасти, кому самому в Ленинграде прописаться... И скольких мальчиков к нему приводили сюда, и скольких девушек! И все по главному закону природы! У кого божий дар таланта, тот имеет в этой жизни все...
      
      -- Ты не стесняйся, Настя, ты говори прямо и сразу, чего ты хочешь. Темнить со мной не надо. Я никому и никогда ничего не расскажу. И тебя не обижу. Даже если и не сумею тебе помочь. Говори со мной, как со своим бы отцом говорила. А впрочем, учитель, это и есть второй отец.
      
       Когда Настя наконец выговорилась, она испытала огромное облегчение. А вообще, Равиль Абдурахманкадырович искусно помог ей. Как в танце. Как опытный партнер, с которым не страшно любую самую сложную партию танцевать.
      
       - Ну что ж... Ты смелая девушка. Ты мне нравишься, - сказал Равиль Абдурахманкадырович с железным спокойствием расстегивая молнию платья на ее напрягшейся спинке.
       И когда он кончил в нее горячим потоком, словно какой-нибудь конь-производитель, и когда отвалился на бок переведя участившееся дыхание, он спокойно и деловито продолжил их прервавшийся было разговор.
      
      -- Хорошо, милая Настенька, ты будешь танцевать в Кировском. Пока в корде - у воды. Но все зависит от тебя. Ты способная. Выйдешь и в солистки - какие твои годы... Но как деловые люди... А мы с тобой теперь деловые партнеры, все устроим после того, как ты выполнишь свою часть договора. Я уже соскучился без машины. Скучаю по рулю. По скорости скучаю, Настенька.
      
      
      
       Отпуск у Гены был большой. Два месяца, как и положено работникам районов Сибири и Крайнего Севера. Хоть деньги и были, и было их достаточно, но ехать зимой к морю в Крым или Сочи - не хотелось. А летом Генке в отпуска не разрешили. Самый монтаж летом! Два моста сдавали госкомиссии вместе со стокилометровым участком дороги. И теперь, сидел он - Геночка Сайнов дома с мамой, ходил вечерами в кино и в театр, пил водку на кухоньках в крохотных квартирках у женатых друзей-корешей, бродил по городу... Маялся.
       Настя позвонила не то чтобы неожиданно. Но достаточно внезапно.
      
      -- Давай встретимся.
      -- Давай.
      
       Он пригласил ее в ресторан. Денег все равно было всех не потратить.
       С утра по телефону заказал столик в Баку на Садовой. Икра, осетрина, лососина, жареная форель, шампанское, коньяк...
      
      -- Гена, у меня к тебе просьба... Ты мне друг?
      -- Я тебе друг.
      
       Подошел какой то армянин в джинсовом костюме. Пригласил Настю потанцевать.
      
      -- Она не танцует.
      
       Вот смешно! Вот смешно!! Она - без пяти минут танцовщица Кировского, и не танцует!!!
      
      -- Гена, пойдем...
      -- Да я не умею...
      -- Ну, ну! Я помогу...
      -- Ты хотела меня о чем то попросить...
      -- Да. Это большой разговор.
      
       В танце он вдруг ощутил небывалое восхищение, сквозь модный гипюр трогая ее сильную спину и ощущая тонкую бретельку совершенно лишнего в своей формальности лифчика.
      
      -- Гена, мне очень нужно купить машину жигули. Срочно для очень важного в моей жизни дела.
      -- Это очень важно для тебя?
      -- Очень... Я буду тебе обязана до конца жизни.
      
       Они как и тогда после полета, ехали в уютно мурлыкающем такси. И снова она целовала его мягкими и душистыми губами.
      -- Хочешь? Девчонки уехали на гастроли, я одна. Хочешь?
      -- Не надо, Настя. Не надо, дорогая. Я тебе завтра и талон и деньги привезу, а так - не надо.
      
       И снова Гена смотрел на черно-серые с отблеском красных и желтых огней питерские небеса. И снова молил их:
      
      -- Засуши, Господи, мою любовь к Алле. Засуши, как Ты засушил ту смоковницу, что не накормила Тебя!
      
      
      
       Младшая.
      
       Донскевичи жили на самом берегу Байкала. Дом Николай Александрович поставил еще в бытность свою начальником строительного управления. Вернее, дом он ставил как бы и не себе лично, а в плане постройки так называемого казенного жилья для трестовского руководства. Тогда, пятнадцать лет назад, когда Настюшке было еще четыре годика, а его красавица Марийка была беременна их второй дочкой, Николай Александрович и пробил в главке смету на эти двенадцать домиков, что образовали тот уголок цивилизации, который местные поселковые острословы назвали Кремлем. И не только из-за высокого забора красного кирпича, но и из-за контингента проживавших тут знатных товарищей.
       Дом получился на славу. Для себя, не для других строил! На первом этаже две огромных, совмещенных с кухней гостиных... В Сибири любят ходить друг к другу в гости, ходят большими компаниями, и... Ах, сколько здесь было попито-выпито с друзьями-товарищами! Сколько вечеринок с музыкой и танцами было устроено его гостеприимной хозяюшкой Марийкой - первой мастерицей лепить пельмени аж на весь их поселок Молодежный.
       На втором этаже были кабинет и спальные комнаты его с Марийкой и дочек. На третьем - не кирпичном, а деревянном, так называемом, летнем этаже - была видовая веранда, выходящая на сторону Байкала, и две комнатушки для гостей. В подвале расположились котельная, мастерская и баня-сауна, которой Николай Александрович очень гордился. Не было такой сауны даже у управляющего трестом - Сан Саныча Преснякова. И когда нередко они устраивали тут мальчишники с трестовским или заезжим московским начальством, Сан Саныч игриво грозил пальцем Николаю Александровичу, мол, нехорошо иметь машину длиннее, чем у своего начальника, жену красивее, а баню удобней и комфортней! Что до длины капота машины, то Сан Саныч конечно образно приврал - прочитал где то у модного Карнеги... Тут все они ездили на УАЗиках - близняшках, различавшихся разве что только цифрами в последней строке на номере. А вот что до жены... То да! Ни у кого из местных боссов такой красавицы, как его Марийка, не было. Но и сам Николай Александрович был рядом с нею образцом сибирской стати и характера. У такого - не отобьешь! Может поэтому - никто и не пытался за все их двадцать пять лет совместной жизни. А может, Николай Александрович просто и не знал ничего о своей жене...
      
       Вторая их дочка родилась с уродством. Ножку Аннушке повредила районная акушерка. И эта семейная беда, по убеждению его Марийки, стала той божьей компенсацией за слишком счастливую жизнь, что была у них до рождения их второй. Уж каким только профессорам в Ленинграде и Москве не показывала она их Анннушку, в какие только монастыри и скиты не возила она ее! Девочка хромала и при ходьбе подволакивала свою несимметрично сухую конечность. И те занятия танцами, которым посвятила себя их старшая - Настюшка, стали каким то контрастным и принципиальным символом семьи Донскевичей. Одна дочь - балерина, а другая - инвалид с детства.
       Аннушка бесконечно много читала. Ей позволяли в семье все. Ни в чем ей не было отказу, и поэтому, когда в ее спаленке до четырех утра не гасился свет, ни мать, ни отец не смели вмешиваться в образ жизни дочери.
       К шестнадцати годам Аннушка прочитала все двести томов библиотеки мировой литературы и почти наизусть выучила все предисловия академиков и профессоров-литературоведов. А в семнадцать, прочитала всех классиков античной и немецкой философии. От Аристотеля до Шеллинга. В восемнадцать легко поступила на заочное отделение философского факультета МГУ.
       Изводя мать, она по пол-часа карабкалась по крутым ступенькам на третий - летний этаж их дома на берегу... И потом целый день сидела на веранде с видом, листая и чиркая карандашом своих верных друзей - тома Фихте и Леонтьева, Лосева и Шпенглера, Бердяева и Сартра. На берег она ходить не любила. Там бывали люди, которых она дичилась, стесняясь своей хромоты.
      
       Дней за пять до отлета Гены из Ленинграда, ему позвонила Настя. Продиктовала список книг, которые, как она выразилась, было бы неплохо найти в букинистических развалах на Литейном. Для сестренки Аннушки - она очень бедненькая, прикована к постели, но очень и очень умненькая.
      -- Деньги тебе там родители отдадут. Тебе ведь не сложно из аэропорта до поселка Молодежный доехать? А обратно в город тебя отец отвезет. Заодно и познакомитесь - он большой начальник по строительству...
       Пол дня Гена шарил по прилавкам магазинов старой книги на Московском - возле Парка Победы, на Литейном, на Старо-Невском. Книг набрал на целый чемодан. Собственно, после того, как он купил Насте машину, денег лишних уже и не было... Но как то выкрутился. И еле дотащил потом эти книги в аэропорт. По весу багажа он зашкалил все допустимые нормы, но девушка на регистрации мило ему улыбнулась, и вместо сорока килограммов написала на багажном ярлыке двадцать.
      
       До молодежнинского кремля Гена добрался только в десятом часу вечера. Такси решил не отпускать, не известно - дома ли кто? И как еще примут? Уж больно Гене собачий лай был не по душе, что поднялся за кирпичным забором сразу, как такси остановилось против ворот. На его стук, лай во дворе еще более усилился, напоминая уже не службу верного дворового волкодава, а перекличку лагерных псов большого гулаговского хозяйства. Наконец, снег с той стороны забора заскрипел под чьими то валенками.
      -- Кто?
      -- Из Ленинграда от дочки вашей - Насти, книжки привез...
      
       Такси пришлось отпустить. Николай Александрович гостю обрадовался и велел остаться по-крайней мере до следующего утра. Гена принялся было возражать, мол и так из отпуска опаздывает, ребята и начальство на строительстве заждались... Но управляющий треста Донскевич тут проявил всю непреклонность своего характера.
      
       - Кто у тебя там начальник строительства? Семеникин? Знаю его! Я ему позвоню завтра же утром. Тебе отпуск еще на неделю продлят. И вообще, пока у меня в сауне не попаришься - никуда не уедешь!
      
      
       Комнату Гене отвели на втором этаже. Настенькина, - счастливо улыбнувшись сказала Марианна Евгеньевна, застилая еще пахнущую девичьими слезками и мечтами неширокую деревянную кровать с портретами над ней, вырезанными из журналов... Улановой, Нежинского, Барышникова... И едва Гена переодел рубашку, сняв свой срамной, как говорила мама, походный свитер, как позвали к столу.
       Стол превзошел все ожидания. И откуда только все это изобилие взялось, ведь и не праздник нынче и даже не воскресенье? - думал Гена, разглядывая бесконечные балыки, языки, ветчину, копченую телятину, омулей... и ... и даже перепелиные яйца в черной осетровой икре. Хозяин, плотоядно потирая руки, выставлял на стол графинчики с жидкостями разного цвета, но очевидно, объединяемых одною химическою формулой содержимого - це-два-аш-пять-о-аш...
      -- В сауну мы с тобой завтра пойдем, Марийка говорит, замучаем сегодня парня, если он в девять утра из Ленинграда вылетел, да не емши и не спамши... Надо его кормить, да спать ложить... Правильно?
      -- Да я в самолете поел... - неуверенно промямлил Гена.
      -- Че там в этом самолете? Цыплячья ножка с горошком? Такому парню! Я в Москву летаю по службе - в Министерство по два раза в месяц... Понял? Так я без этого, - Николай Александрович хитро подмигнул и постучал пальцем по бутылке коньяка, - так я без этого в самолет не сажусь, а с собой Марийка мне дает курочку, омулька, котлеток...
      -- Здравствуйте... Тихий девичий голос заставил Гену обернуться.
      
       На середине деревянной лестницы стояла девушка в новеньких не линялых американских джинсах и свитере. Стояла и неестественно крепко держалась за резные лаковые перила.
      
      -- Здравствуйте. Вы, наверное, Аня? А я Гена, я вам от Насти книги привез из Ленинграда.
      
       Гене было неловко смотреть, как Аннушка мучительно медленно переступая, и всем весом легчайшего тела налегая на перила, преодолевает оставшиеся шесть или семь ступенек. Он не знал, что делать, и шагнул было навстречу...
      
      -- Нет, нет, я сама...
      
       За стол сели втроем. Гена напротив хозяина. Аннушка... А Марианна Евгеньевна пребывала с ними перманентно перемещаясь из кухни в гостиную с калейдоскопически мелькающей сменой блюд: украинский борщ, сибирские пельменчики, свиная нога запеченная в фольге, яблочный пирог...
      
      -- Ленинградский строительный кончал? - по-шаляпински басил Николай Александрович, - а чего в Ленинграде не сиделось? Небось дружки то все по проектным конторам за кульманами штаны просиживают?
      -- Да нет, с нашего потока только девчонки в проектные пошли, а ребята кто в армию, а кто на стройки... И на БАМе много наших.
      -- Это точно. Ко мене в трест только в этом году двенадцать молодых специалистов из Москвы да Ленинграда приехали. А мне надо не пацанов желторотых, а опытных спецов.
      -- Коля, не наседай на парня, дай ему поесть! - кричала из кухни Марианна Евгеньевна.
      -- Ну ты то, уже который год здесь?
      -- Третий пошел...
      -- И в каких должностях?
      -- Сперва бригадиром. Потом мастером. Теперь прорабом.
      -- И какой объем работ? Сколько в год денег осваиваешь?
      -- Ну, у меня участок не большой. Четыре бригады монтажников, механизмы... Два малых моста и шесть труб в прошлом году сдали...
      -- Ну это где то на триста тысяч...
      -- Ну где то да... Если бы материалы вовремя поставляли, можно было бы пол-миллиона освоить.
      -- А хочешь ко мне? Я тебе большой участок дам. Освоение - полтора миллиона в год. Материалы, механизмы - всего навалом!
      -- Но у меня там ребята... Я так не могу.
      -- Коля, у него там может зазноба, а ты его к себе тянешь! - кричала из кухни Марианна Евгеньевна.
      -- Ты не женат?
      -- Нет... - Гена вдруг почувствовал что краснеет.
      -- Ну это дело не хитрое. Мужику надо сперва дом построить, а потом жинку себе искать. Переходи ко мне, я тебе потом почти такой же как у меня здесь поставлю.
      
       Осоловев от непомерно съеденного, Гена вскорости начал клевать носом.
      
      -- Все, все, Коля, пора парню отдыхать, - захлопотала подоспевшая на выручку хозяйка.
      
       Выпив с Николаем Александровичем по последней - на сон грядущий, Гена поднялся в Настину комнатку. И под портретами Галины Улановой и Вацлава Нежинского, он уже через пять минут спал крепким сном.
      
      
       А на утро они сидели с Аннушкой на веранде с видом и глядели на заснеженный Байкал.
      
      -- Здесь летом хорошо, - сказала Аннушка сухо и без полагавшейся, как бы вроде для такого оборота, сентиментальной задумчивости.
      -- Да и теперь неплохо.
      -- Нет, холодно на веранде читать. Отец хоть и провел отопление. И тройные рамы вставил. Но я все равно замерзаю здесь - этаж то летний! А в июле я отсюда вообще не ухожу. И ем и сплю здесь. И все книги мои тут... Спасибо вам, что книг привезли.
      -- Да это Настя...
      -- Настя? Мне кажется, что вы лукавите. Ей ведь все некогда по книжным ходить. Она мне за три года едва две книжки привезла по списку. А вы сразу целый чемодан. И все о чем я мечтала! И Закат Европы Шпенглера, и первое издание Вех... Спасибо вам.
      -- Да что вы!
      -- Она вам наверное наплела, что я прикована к постели и все такое.
      -- Да нет...
      
       Аннушка говорила очень правильно, без акцентов сибирского или южного говорка. Говорила глядя перед собой в окно и скрестив руки на прикрытой пледом груди.
      
      -- Она вам наверное здорово голову закрутила. Она умеет!
      -- Почему вы так думаете?
      -- Я ведь все знаю, знаю и что вы ей... что вы ей машину купили...
      -- Как? Откуда?
      -- В Вагановском курсом младше одна наша девочка - якутка учится. Эля Васильева - дочка председателя райсовета. Она звонит домой через день. Уже весь наш поселок знает, что Настя за машину, которую у одного влюбившегося в нее дурачка выманила, себе место в труппе Кировского театра пробила.
      -- Это не так... Не так все.
      -- Но вы же ей купили машину?
      -- Да.
      -- Ну и дурак!
      -- Почему?
      -- Потому что она проститутка.
      -- Зачем вы так? Про сестру.
      -- Да потому что знаю. Все училище знает, а значит и весь наш поселок знает, что машину вашу она своему профессору - Равилю отдала, и что они с ним - любовники, и что она через постель себе карьеру делает, но Равиль такой великий, что он с любой другой в постель бы не лег, кабы не ваша машина...
      -- Зачем вы это мне говорите?
      -- Что б вы не были таким простаком, таким простофилей... Что влюбился? Влюбился в Настеньку? Думал ей машину подарить?
      -- Нет... вы все совсем не так говорите.
      -- Я могу все говорить, потому что я знаю... И потом мне можно - я калека.
      -- Не надо так, прошу вас.
      -- Надо. Надо всегда хирургически все сразу выдирать. Все сразу вырывать, иначе будет ломаная жизнь в обмане. Неверная парадигма, неадекватное восприятие. Обман, обман, обман... Вы хотите такой жизни?
      -- Нет.
      -- Поэтому я и не верю в Бога.
      -- Почему?
      -- Для матери, для Марианны Евгеньевны - ее Бог - это концепция, это та линейка с делениями, по которой она мерит свою ответственность за мое уродство.
      -- Что?
      -- Я очень молила Боженьку, когда была маленькой, чтоб он сделал мои ножки здоровыми. Но он не сделал. Тогда я решила стать врачом, чтоб вырасти и вылечить саму себя. Но я рано поняла, глядя на всех этих докторов и докториц, что все на что они способны, это сокрушаться и обещать невозможное. И тогда я выбрала философию.
      -- Почему?
      -- Чтоб найти ответ - почему нет Бога, и почему нет справедливости...
      -- Бог есть.
      -- Бога нет.
      -- Бог есть...
      -- Тогда почему ваш Бог не даст вам счастья?
      -- А откуда вы и это знаете?
      -- Знаю.
      
       Когда Гена вышел с сумками за ворота, где под парами поджидал его трестовский УАЗик, он посмотрел наверх - в окно веранды с видом. Аннушка стояла за тюлем занавесок и осторожно махала ему рукой.
      
       Господи, Господи, помоги мне, помоги мне избавиться от напасти этой ненужной мне любви! И засуши, Господи, мою эту любовь к Алле. Как Ты засушил не накормившую Тебя смоковницу...
       Господи, прости меня, что я такой. Прости и освободи меня.
      
       Уже трясясь в машине, в кармане полушубка Гена нащупал сложенный листок.
       Гена! Вы умный и честный. Вам надо учиться. И вообще, пишите мне, а я буду писать вам. Все у вас будет хорошо, а когда станет грустно, посмотрите вниз на свои ноги. Они у вас длинные и здоровые. И не гневите ВАШЕГО Бога. Аня
      
      
      
       Старшая.
      
       Первый раз за границу на гастроли - и сразу в Лондон... Вот это да! Настюшка не верила своему счастью вплоть до самого отрыва их Ту от взлетной полосы. Она в труппе. Она танцует в Жизели и в Лебедином. И что самое главное - она летит с театром в Англию. Она - Настюшка Донскевич через какие-нибудь три часа полета вступит на землю той страны, о которой мечтала еще когда пятиклассницей под песни Битлз, вырезала из журнала Ровесник фотографии удивительно стильной Твигги, и обожаемого и бесконечно милого Пола Маккартни.
       Равиль Абдурахманкадырович не обманул... Не обманул, но...
       Настя усмехнулась своим мыслям и легкая тень брезгливости пробежала по ее лицу.
       Равиль... Он подложил ее своему другу - нацмену лет шестидесяти пяти. Какой стыд и ужас она испытала тогда... Какой стыд и ужас!
       Равиль заехал за ней в общежитие на его... На его новенькой шестерке. В машине кроме Равиля сидел пожилой мужчина с плоским и толстым лицом желтого цвета, как у восковых яблок из кабинета ботаники.
      -- Это Ахмед Мурадович. Мой большой друг. Пусть он будет другом и тебе, - сказал Равиль.
       А когда они приехали в гостиницу Советская, где у Ахмеда Мурадовича был снят двухкомнатный номер - люкс, и когда они выпили шампанского с коньяком - бурого сибирского мишки, как пошутил Ахмед, Равиль шепнул Насте, - хочешь поехать в Англию и Америку, - не капризничай и приласкай моего друга, у тебя получится.
      
       Не соврал Равиль, и вот они летят в Лондон. И скоро - уже через неделю она выйдет на сцену Принц Альберт Холла.
       А Равиль летит с ними. Примазался к гастролям в качестве эксперта министерства культуры. Или, как поговаривают, его вроде как пригласили преподавать... Но в общем - Равиль летит с ними. Это Настю и радовало с одной стороны, все таки поддержит, поможет в случае чего, а с другой стороны... Не подложит ли он ей еще какую-нибудь свинью? В буквальном и в переносном смысле.
      
       Лондон ослепил и оглушил. Настя всего ожидала, но такого блеска, как на Пикадили-Серкус! Сердце все время замирало и в голове вертелся один вопрос, - неужели правда? Неужели это я - Настя, здесь?
       Бесконечное мелькание возбуждающих символов, всех этих бобби в характерных каскетках, красных даббл-деккеров, черных тэкси-кэбов... И культурная программа - Тауэр, Вестминстерское Аббатство, Сен-Пол, Национальная галерея, а вечером бо-монд и приемы в посольстве и Королевском балетном обществе... все было иным! И даже ночи в постели Равиля в его номере - и те были не такими, как в Ленинграде. Равиль как то по-особенному вел ее в эти ночи...
       Запомнился вечер в модном Марки-клубе, где их привели на супер-звезд - Эрика Клаптона и Элвина Ли. В прокуренном зале, где пахло дорогими сигаретами и вкусным пивом, совсем не таким кислым, какое ей доводилось пробовать дома, ее поразила обстановка непринужденности и свободы. Прекрасные музыканты играли на маленькой сцене, а публика не сидела по стойке смирно, как к этому приучили Настю ее педагоги, а пила, курила, смеялась и разговаривала. И артистов это совсем не унижало. Наоборот, они тоже курили и прихлебывали черное пиво с красивым названием Гиннес. Они тоже смеялись и переговаривались во время выступления... Это все было совсем не так! Совсем не так...
      
       А на вечеринке в Королевском балетном обществе, куда приехала принцесса Маргарет, это было что то совсем волшебное и незабываемое. Как в ее любимом фильме Война и мир, где юная и тонкая Савельева - Ростова танцует с еще не старым Тихоновым - Балконским.
      
       И вдруг, этому волшебству настал конец. Ах, она чувствовала сердцем, что этому нереальному миру не быть в ее жизни - уж слишком, слишком был он нереален. Катастрофа пришла неожиданно.
       В тот день, а это случилось в третью неделю гастролей, на утреннюю репетицию, когда вместе с девочками Настя разминалась и тянулась возле станка, в зал вошли двое наших из посольства. Не снимая шляп и плащей.
      
       Ей предложили одеться и проехать в посольство.
       Равиль! - сразу пронеслось в голове.
       Да. Это было связано с ним.
       На столе у чиновника посольства лежали газеты. Все газеты от официальной Таймс до бульварной Ньюс оф зэ Уорлд. И на первых страницах везде было его лицо.
       Советский профессор выбирает свободу!
       Педагог русского балета остается на Западе!
       Русский балетмейстер убегает от КГБ!
      
      
       В кабинете их было трое. И все они задавали свои вопросы.
      
      -- Ну? Вы знали о его намерениях?
      -- Вы тоже собирались сбежать?
      -- Говори, сука?
      -- Ты сосала у него?
      -- Как часто вы встречались у него на квартире?
      -- Он давал вам читать книги Солженицына?
      -- Вы обсуждали с ним политические события?
      -- В каких позах он тебя имел?
      -- Сколько раз за свидание он тебя трахал?
      -- Ты знала, что он гомосексуалист?
      
       В Ленинград она вернулась в сопровождении одного из чиновников. Девочки в гостинице, когда она собирала вещи, смотрели на нее, как на зачумленную. С ней никто даже не попрощался. Потом все было как во сне. Допросы на Литейном, комсомольское собрание в Вагановском, ректорат, отчисление...
      
       И вот она в простом плацкартном вагоне. И вот она едет домой. А зачем? Зачем ей домой?
      
       Николай Александрович никогда ни на жену, ни на дочек руки не подымал. Ни Настюшке, ни тем более Аннушке от папы даже легкого шлепка по попке не довелось получить. Хотя бывали моменты, когда и у него кровь горела гневом, да и у девчонок шалости выходили за рамки дозволенного.
       Настюху встретила мать. Приехала на вокзал на отцовском УАЗике. А то бы им всех сумок было бы и не дотащить. Кое-что успела за три то недели в Лондоне накупить. И папе, и маме, и сестренке.
       В машине о главном говорить не стали - шофера Алешу постеснялись. Но дома, едва Настюха переоделась и спустилась в гостиную, мать все выложила.
      -- Отца, говорят, в обком вызывали из-за тебя.
      -- И что?
      -- Отец два дня потом со мной не разговаривал, я уже бояться начала, что дело совсем плохо. Он же как до этой должности добирался? Пузом, брюхом по Тайге! А тут дочь такого накуролесила.
      -- И что я накуролесила?
      -- А ты не знаешь?
      -- Я что в Англии осталась, я что Родине изменила?
      -- Отцу все рассказали... Да ты и сама знаешь, радио наше сарафанное - Эля твоя сокурсница - Васильева, дочка зампреда... Все рассказала, весь поселок обсуждает, какая такая наша Настюша.
      -- И какая я?
      -- Сама знаешь, на букву бэ.
      -- Это они, мама, от зависти...
      -- ..............
      -- Мам, а Аннушка где?
      -- На летнем этаже.
      -- Там же холодно!
      -- Отец туда отопление провел, она там сутками так и сидит со своими книжками.
      -- ..............
      -- Гена твой приезжал. Очень нам всем понравился.
      -- Он не мой.
      -- А как же он тебе машину то подарил?
      -- Ну вот такой вот он...
      -- Чудак?
      -- Вроде того...
      -- А Аннушка говорит, что он хороший.
      -- А она почем знает?
      -- Она его чувствует.
      
       Ужинать сели вчетвером, как в старые добрые времена. Отец ее даже поцеловал. Болтали о разном. Аннушка живо интересовалась ночным Лондоном, всем тем, чего не показывают по телевизору - была ли Настюха на стриптизе, видела ли настоящих проституток? Отец даже шикнул на нее...
       А после ужина Николай Александрович пригласил Настю для разговора к себе в кабинет.
       Отец закурил и сперва долго молчал. Потом сказал, как всегда, как решенное окончательно и более не подлежащее обсуждению,
      -- Тебе здесь не следует оставаться. Погости дома недельку, а там устраивайся на работу. Но не в поселке. Не хочу, что бы наше имя трепали по-напрасну. Поезжай в Тынду. Я узнавал - там есть детская школа хореографии - тебя с тремя курсами училища - возьмут преподавателем без разговоров! Устроишься, семью заведешь. В конце-концов у тебя ведь там друг - Гена... Замуж выйдешь - можешь возвращаться домой... а пока...
      -- А пока - я опозоренная.
      -- Да не просто, доча... Не просто... Тут КГБ вокруг роет - нет ли измены! А я человек видный. Нельзя мне...
      
       В конце марта Гена получил от Донскевичей сразу два письма. Одно от Аннушки, другое от Насти. Гена долго не вскрывал их и таская их во внутреннем кармане полушубка все размышлял: чье письмо его волнует больше? Аннушкино? Или от Насти? И все более склонялся к тому, что письмо от Аннушки ему хочется прочитать гораздо сильней.
      
      
      
      
      
       Четвертая глава.
      
       Весна пришла в Тынду поздно. Лишь в конце апреля этот уже казалось, вечный снежный плен дал слабину, и под окнами музыкально-хореографической школы с ее южной стороны обнажились бурые островки газона, шесть месяцев до этого покоившегося под двухметровым сибирским сугробом. Настя на переменках выходила на улицу, едва накинув на плечи пальто, прислонялась спиной к нагретой весенними лучами бревенчатой стене и зажмурясь, подставляла солнышку свое усталое лицо.
      
       Эй. Настюха, поедем прокатимся! - притормозив возле школьного крыльца и по пояс высунувшись из кабины, орал Вадик Кудряшов - шофер заместителя председателя исполкома товарища Байбузенко. Того самого, что когда то работал с отцом в строительном тресте. Теперь Байбузенко помог ей устроиться в школу преподавателем хореографии, похлопотал насчет общежития, и так хорошо похлопотал, что при всем тотальном кризисе жилья - ей Настюхе дали отдельную комнату в четырехэтажном кирпичном общежитии молодых специалистов... Другая бы может и радовалась!
      
       Но Настя не радовалась. У Насти были проблемы. Уже два месяца она знала, что беременна. И надо бы уже давно было все сделать! Но Тында - это не Ленинград. Тында - это провинция, где все и все друг о друге знают. И Настя оттягивала решение, оттягивала, понимая, что природу не обманешь, и что тяни-не тяни, точно в положенный срок все в буквальном смысле слова - вылезет наружу.
      
       Эй, Настюха, на танцы в клуб железнодорожников сегодня приходи! Придешь? - Вадик все висел на дверце своего УАЗика...
      
       Надо на что то решаться. Либо бросить все и ехать в Ленинград на аборт... У знакомых девчонок там все связи есть где надо. Только деньги заплати! Или бросаться к маме с папой в ножки... Так или иначе, но тянуть дальше нельзя ни одного дня.
      
       Это Равиль в последнюю неделю перед тем как сбежать... До этого както еще берег ее, а в последнюю неделю на него как нашло! И чувствовала она тогда, чувствовала, что что- то случиться. Вот и случилось. Равиль в Англии, она в Сибири, а внутри ее растет маленький татарченок.
      
       Анастасия Николаевна, Анастасия Николаевна, вас тут спрашивают! - девчонки из ее класса - крохотные балеринки, высунулись в проем дверей, такие трогательные в гимнастических трико с голыми ножками... Анастасия Николаевна, вас в учительскую к телефону...
      
      -- Але! Але! Я слушаю...
      -- Настя? Это я, Гена Сайнов. Звоню из прорабской по междугородке. Я твое письмо получил.
      -- Получил? Я рада...
      -- Ты просишь, чтоб я приехал? Да?
      -- Да...
      -- Ты что, не можешь говорить?
      -- Телефон в учительской. Это школа, я тут работаю.
      -- Я знаю. Ты хочешь что бы я приехал?
      -- Да.
      -- Я могу на праздники. Тут на Первое мая вертолетчики знакомые в Тынду полетят, меня захватят.
      -- Я буду ждать. Приезжай.
      
       Она положила трубку и задумалась. Или - или! Или уезжать в эти выходные в Ленинград... Или...
      
      
       Начальник управления собирал всех прорабов у главного инженера. Между ребятами ходил слух, будто у самого в кабинете был пожар. Все знали, что позади за переходящим знаменем треста, за шторкой у шефа имеется дверца в потайную комнату, где вроде как оборудована спаленка и ванна с туалетом. Никто собственно и не ставил под сомнение необходимость руководства в помещении для отдыха. Мало ли как долго приходится на работе задерживаться. Однако, все подшучивали, мол знаем-знаем, кого и как на том диване охаживают! Жена Бориса Викторовича ехать с детьми в Тынду отказывалась наотрез и вот уже три года как шеф жил на трассе один, а его семья в Москве. Не удивительно, что по управлению ползали расплывчато-сальные слухи о странном обыкновении начальства приглашать главного бухгалтера - Светочку Пиляеву на доклад именно к концу рабочего дня, отпустив перед этим секретаршу и отключив телефоны... Светочка, конечно, то что надо, самый сок! Тридцать два года, фигурка - высший класс. Но у Светочки муж прораб третьего участка... И не даром, наверное - самого отдаленного участка, куда магирусом все двенадцать часов пути, не меньше, а и вертолетом - часа полтора.
       Вот и говорят, что в прошлую пятницу шеф вызвал Светочку с бумагами... По официальной версии - премии за первый квартал распределять. И сторож ночной - дядя Илья рассказывал потом кому-то, как в два ночи начальник полу-голый со Светкой - бухгалтершей бегали, тушили чего-то. Толи они заснули пьяные, а на столе кипятильник в кабинете оставили, толи еще чего, но факт остается, совещание прорабов устроили у главного инженера.
      
       Гену хвалили. Его второй участок выполнил план первого квартала, и по сути, к концу мая, уже выполнит план полугодия. В этом, конечно проявилась этакая уловка, заложенная в план. Мол, выгрузил конструкции с колес на стройплощадке - а заказчику предъявляешь освоение заводской стоимости этих конструкций. По существующим правилам получается, рабочие еще ничего не делали, монтаж конструкций будет только в июне, но раз уж пролетное строение с завода пришло, заказчик подписывает акты на стоимость металлоконструкций... Двойной учет советской экономики, - сказала Света Пиляева, принимая у Гены акты формы два, - сто шестьдесят тысяч рублей участок освоил одним движением подъемного крана - разгрузил металл на насыпь с платформы, и план готов! Так что, и премия, и уважение начальства Генка заслужил.
       Тут еще масса всяких хитростей. За заказчиком с этими актами еще побегать надо, и водки-коньяка с ним надо попить не у всякого на это здоровья хватит! Все это знают, и поэтому Генку никто не корит, что так легко план квартала перевыполнил. В конце концов, план у всего управления общий - если один участок не выполнит - другим придется перевыполнять, чтобы премия была. А потом, все знают, Генка летом будет давать монтаж и днем и ночью. Гена работать умеет.
      
      -- На праздники попрошу всех прорабов усилить охрану участков и бдительность. На третьем участке у прораба Пиляева в прошлый выходной рабочие устроили пьянку. Поехали в соседнее село за водкой, опрокинули машину. Потом погнали бульдозер эту машину ставить на колеса. Бульдозер свалили с насыпи, тракторист только чудом жив остался...
      -- Да Вовка Пиляев сам за рулем сидел! Правильно говорю?
      -- Тихо, товарищи, тихо! Хорошо что обошлось без жертв! Вы помните, как зимой на четвертом участке бытовка сгорела... Следствие до сих пор прокуратура не прекратила. Мастер Бугаев под подпиской, домой к себе в Краснодар никак не уедет в отпуск. А почему? Потому что начальники участков - прорабы сами с подчиненными водку пьют.
      -- А с кем еще пить? С медведем Михал Потапычем что ли?
      -- А слыхали, мужики! Семенычу его мастер такую объяснительную от штукатурши подал - обхохочитесь! Пишет штукатурша Петрова... или Иванова, не важно. Объяснительную за самовольный уход с работы... В такой то день, вышла на объект, переоделась, жду мастера с указаниями. Мастер пришел, дал мне пять рублей и послал меня за водкой в магазин. Я принесла водку, он мне налил стакан и мы с ним выпили. Потом он положил меня на скамейку и стал меня... пихать... Потом я оделась и пошла в общежитие. А на утро мастер потребовал объяснительную за уход с работы.
      -- А че! Нефиг с работы уходить! Что она думала? Удовольствие получила, водки ей налили, так она и с работы ушла! Премии ее лишить!
      -- Тихо, товарищи. Приказываю на каждый праздничный день - первое, второе и третье мая - назначить на объектах ответственных из числа мастеров и механиков. И списки ответственных передать телефонограммой в управление. Сайнов, ты на праздники сам, как всегда?
      -- Нет, я в Тынду...
      -- Жениться! Ха-ха-ха!
      -- А если и жениться, Генка парень молодой...
      
      
       Точно... Молодой...
      
      
       На вертолет он попал чудом. Лететь на праздники в Тынду по всей их округе оказалось столько желающих, что даже Генкин блат в лице второго пилота Вити Глагоева, с которым загодя было и выпито и договорено, оказался почти бессилен. Потому как у первого пилота Василь-Михалыча и борт-инженера Пети - своих кунаков и дружбанов был полный комплект - двенадцать посадочных мест. А больше - борт не брал, потому как внутри вертолета еще были ящики с образцами пород для Тындинской лаборатории... А ящики выкидывать было бы верхом наглости, потому как именно хозяин этих ящиков - геологическая экспедиция института Транспроект и был арендатором летательного аппарата.
       Но тем не менее, Генку все же взяли. Уже в последний самый момент, когда Василь-Михалыч запустил турбины и выплюнул через свою командирскую форточку хабарик Примы, Витя Глагоев, который уж прибирал внутрь вертолета металлический трап, вдруг махнул ему, мол давай, полезай! Генка долго не раздумывал, и инстинктивно поджав голову, дабы лопастями не снесло, нырнул под плоскость вращающегося винта...
       Летели страшно.
       Машина шла с перегрузом. Да и высота над уровнем моря сказывалась - Восточная Сибирь, это не Западная, что вся в низменности! Трясло ужасно. А потом еще и выяснилось, что у ребят на приборной доске табло пожара в левой турбине все время загоралось. Но Василь-Михалыч вместе с борт-инженером Петей его просто игнорировали. От влажности замыкает где то, - сказал Витя Глагоев.
      
       В Тынду прилетели в пятнадцать тридцать по местному времени. Из здания аэровокзала Гена позвонил в школу, но там к телефону никто не подошел. Конечно... Предпраздничный день!
       Пошел ловить машину. Остановил большой самосвал. В кабине водкой воняет! Шофер пьяный. Рядом с ним парень в матросском бушлате - спит, а по полу бутылки пустые из под рябины на коньяке перекатываются.
      -- Куда тебе, кореш?
      -- Возле военторга общежитие знаешь?
      -- Бабское?
      -- Точно!
      -- Знаю...
      
       Гена примостился рядом со спящим морячком.
      
      -- А чего так рано отмечать начали?
      -- А ты че - ГАИ что ли?
      -- Да нет, просто так...
      -- А просто заколебала эта жизнь. Крутишь эту баранку день за днем, а толку - хрен с маслом.
      -- Почему хрен с маслом?
      -- А потому, кореш, что начальство нашему брату - работяге все равно хрен заплОтит - сколько ты ни упирайся!
      -- Ну отчего же?
      -- А ты сам, кем работаешь?
      -- Я? Прорабом...
      -- А-а-а! Начальничек... Ну-ну...
      
       Замолчали. И Генке стало как то неудобно от того, что он начальник, а вот пожалел его этот парень и везет... И по здешним сибирским законам - денег с него не возьмет.
      
      -- А в Тынду чего? К жонке?
      -- К невесте.
      -- А-а-а! Ну тады йой!
      
       Когда Гена спрыгивал с высокой подножки у подъезда молодежного женского общежития, шофер крикнул ему, - невесте привет от героев трассы!
      
       На третьем этаже в длинной череде одинаковых - из прессованных опилок дверей он нашел ее. Комната образцового порядка, прочитал Гена табличку, приколотую возле эмалевого номера 88. Счастливый номерок - то, - подумал он и постучал.
      
      -- А я тебя ждала, - сказала Настя, сразу обняв его за шею, и даже не закрыв двери в коридор, ласково прильнула к нему, душистыми и мягкими своими губами растворяя его, как растворяет горячая вода брошенный в нее кусочек сахара-рафинада.
      
      
      
      
       Письмо Ани Донскевич Геннадию Сайнову.
      
       Геннадий!
       Начну если не с конца, то с середины. Извини, такая уж я.
       Я не питаю иллюзий ни на чей счет, и на твой тоже. Если уж я родилась калекой, то не идиоткой уж точно! Я мало вижу людей и тем более молодых. И не стану скрывать, ты мне очень и даже очень нравишься. В других бы условиях, я бы позволила себе влюбиться в тебя, но у меня есть сила воли. К чему я об этом? Потому что мне не безразлична твоя судьба. И хоть Настя мне сестра, и ей я тоже хочу счастья, но я не хочу несчастья тебе. Пусть уж она окрутит - охмурит кого другого, но не тебя.
       Природа (видишь, я избегаю слова Бог) дала ей ту красоту, что не дала мне. Ах, как я ей завидую! Я порою проклинаю и ее, и родителей, и природу - мать... За то, что я калека. А она - балерина.
       Говорят, девушки - калеки, те что обречены на вечное девичество, становятся добрыми и боголюбивыми. Не верь! Я злая и в Бога не верю.
       Я такая злая, что иногда думаю - убила бы...
       Кого? За что?
       Уж точно убила бы ту неловкую (или пьяную) акушерку, что покалечила меня...
       Повесила бы ее на площади перед вокзалом или городским рынком, чтобы все видели.
       И иногда, мне кажется, и Настюху бы убила.
       Ты не верь ее елейным глазенкам. Она не такая добрая, как тебе кажется. Она хитрая.
       И я боюсь, что она использует тебя еще и еще раз. Использует и выкинет потом, как... Извини, у меня самые мерзкие образы и ассоциации на этот счет.
       Ты думаешь, моим пером движет ревность?
       Может и так.
       Но тем не менее. Прислушайся к моим словам. Не верь ей. Не поддавайся. Пусть она окрутит кого другого. Желающих найдется миллион с хвостиком.
       Но мне будет больно потом видеть твою боль.
       Поверь мне.
       Твой верный друг,
       Аня.
      
       Глава пятая.
      
       Свадебка.
      
       Свадьбу решили сыграть в поселке. В домашнем кремле. И Марианна Евгеньевна категорически возражала против Ленинграда.
      
      -- Пусть в Молодежном все увидят, что Настюшка совсем не такая, как они там себе думают со слов этой сплетницы - Элечки Васильевой.
      -- Да, - соглашался с женой Николай Александрович, - мне это тоже для укрепления, так сказать, статуса, здесь не помешает... Опять - таки всех нужных людей можно будет пригласить. И Первого секретаря, и управляющего главка...
      
       Настюша, как только с родителями сговорились, оформила в школе большой отпуск, благо летние каникулы, и возвращаться в Тынду уже не собиралась...
      
      -- Там декретный отпуск начнется, а там...
      -- Рожать то где собираешься? - спрашивала Марианна Евгеньевна...
      -- Да уж всяко не здесь - в Сибири, - резко отвечала Настя, многозначительно поглядывая на лестницу, ведущую на третий - летний этаж, где со своими книжками уединилась увечная сестра.
       Мать, мгновенно зардевшись, промолчала.
      -- В Ленинград поедем. Надо будет прописаться... И ребеночек должен быть коренным - питерским.
      -- А Генина мама то не возражает?
      -- Нет, я думаю... А потом мы кооператив построим. Геннадию как БАМовцу положено вне очереди, а с деньгами, мне кажется вы с отцом должны помочь. В конце - концов и вам тут не до морковкиных заговень вековать!
      
       В приятных хлопотах пролетали длинные июньские дни. В единственном поселковом ателье шилось роскошнейшее белое платье. Шофер Алеша, как угорелый носился то в райторг, то к военторг в соседнюю дивизию, все доставал дефициты - колечки золотые, костютчик для жениха, туфельки...
      
       Сам жених появился в кремле за два дня до свадьбы. Марианна Евгеньевна как то немного растерялась, где стелить дорогому гостю? В отдельной комнате, или вместе с Настей? Даже Николая Александровича озадачила вопросом.
      -- Спроси Настюху, как молодым лучше? - дипломатично ответил отец, - в конце то концов, живот то у невесты уже вовсю выдает... Так что, какие уж там приличия!
      
       Настя на этот счет была категорична, - только вместе!
      
       И за обедом, как положено верной жене, сидела по левую руку, все время демонстративно прикасаясь к суженому, то грудью, то легкой ручкой, то щекой прижимаясь к крепкому плечу...
      -- Свой. Свой муж!
      
       Все эти дни Гена пребывал в какой то прострации.
       Жена... Вот теперь у него будут жена и ребенок...
       А как же мечты? А как же Алла?
       Но ведь нельзя, наверное, жить только мечтами? Нельзя?
       Надо жить реалиями сегодняшнего дня?
       Надо?
      
       На все эти вопросы он не находил ответа. Он понимал, что свадьба - это то поворотное, ключевое место в его жизни, которое сподобит так ее изменить, что потом может статься - он тысячу раз пожалеет. Или наоборот - будет тысячу раз благословлять этот день.
       За два дня до свадьбы он ощущал себя маленьким корабликом, который течением затягивает в узкий пролив... И если сейчас не вырваться, не предпринять усилий именно теперь, то с каждым упущенным мгновеньем, шансы на иной, отличный от прописанного проведением исход - уменьшаются и исчезают окончательно.
      
       Но еще более беспокоило Гену то, что он впервые в жизни ничего не понимал. Хорошо ли будет потом ей - Насте? И хорошо ли будет маме?
      
       И самое главное... И самое главное... А можно ли жениться без любви?
       Можно ли?
       Ведь он не любит Настю.
       Она хорошая. Она красивая. Она нежная.
       Но он не любит ее. Он любит Аллу.
       Но Алла в Америке, и он никогда не увидит ее.
       А Настя...
      
       В эти два дня он практически не оставался наедине с собой. Вокруг суетились новые родственники, ему то и дело поручали какие то дела, то съездить с шофером Алешей в рыбсовхоз за омулями, то поменять в военторге костюм - Насте не понравился цвет... Коричневый в тонкую полоску...
       Но когда он уединялся, он вспоминал тот разговор. Их разговор, когда она рассказала ему...
      
       С Аней они редко сталкивались... Только за обедом, или ужином. Но поговорить не удавалось. Так. Перебрасывались ничего не значащими фразами.
      
       В субботу утром. В утро свадебного дня, Аня постучала в дверь их с Настей спальни. Настя уже давно встала и порхала где то там - внизу...
      
      -- Гена, поднимись ко мне на летний этаж. Надо поговорить.
      
       Он надел брюки. Почистил зубы. Побрился. Надо будет еще раз бриться перед тем, как ехать в ЗАГС?
       Потом надел белую сорочку...
       Сорочка, галстук, туфли... Костюм, выбранный Настей - темно серый в полоску, английской шерсти - висел на раскрытой створке платяного шкафа.
      
       Настя приготовила все это для него. Жена. Она уже его жена!
      
       Гена поднялся по крутым дубовым ступенькам... И почему то впервые подумал, - а почему Николай Александрович сделал лестницу такой крутой? Вдруг у них с Настей родится хромая девочка? Неужели он - Гена сделает ей лестницу такой неудобной?
      
      -- Ну, здравствуй, зятек!
      -- Здравствуй, Аня.
      
       Помолчали.
      
      -- Я хочу тебя спросить... Как друга... Мне некого больше спросить...
      -- Спрашивай.
      -- Ты счастлив?
      -- Что?
      -- Ты счастлив оттого, что спишь с моей сестрой?
      -- Зачем ты спрашиваешь?
      -- Я спрашиваю из научного... Философского интереса... Я никогда не узнаю счастья... Или несчастья брачных отношений...
      -- Аня!
      -- Ты что? Хочешь меня в этом разубедить? Утешить меня? Так переспи со мной! Теоретически, лежа на мне, ты даже не ощутишь асимметрии моих нижних конечностей. А в остальном - я нормальная женщина. Разве не так?
      -- Аня, что ты говоришь. Зачем?
      -- Я хочу, чтобы ты понял всю абсурдность и глупость твоей жалости ко мне. Не надо жалеть! Говори прямо, когда тебя спрашивают, счастлив ты, или нет? И как ты счастлив? Неужели во всем этом такой... Такой запредельный восторг?
      
       Аня вдруг вскрикнула и разрыдалась, закрыв лицо ладонями. Затряслась, зашлась стоном и скорчившись, скукожившись, повернулась к Геннадию мелко дрожащей спиной.
      -- Аня!
      
       Гена схватил Анну за плечи и с силой сдавил их, пытаясь таким образом унять ее душевный стон.
      
       - Н-н-нет! Н-н-н-нет! Н-н-н-нет! К-к-к-как ты не п-п-понимаешь? Она же не любит тебя! А я, а я люблю!
      -- Аня!
      -- Ты ведь не любишь ее? Скажи? Ведь нет? Ты же идиот! Ты идешь на эту свадьбу, как баран на закланье! Ты же даже не знаешь, твой ли это ребенок?
      -- Аня!
      -- Ты же идиот! Ты же слепой! Ты инвалид куда как больший, чем я! Ты слепой, ты ничего не видишь, как тебя используют, чтобы прикрыть свой позор, чтобы тобой прикрыть старые грешки... Тебя уже использовали когда им надо было в Кировский балет и в Англию! И разве не идиот, тот, кто незнакомой девице отдаст продукт двухлетнего тяжелого труда в тайге - за просто так! Разве не идиот? И ты вдвойне идиот, теперь, когда жизнь себе ломаешь... Машина - черт с ней! Отдал и отдал... Денег твоих жалко, да ладно, еще скопишь! Но идти с ней под венец, чтоб потом...
      -- Что потом?
      -- Увидишь...
      -- Что?
      -- Ты слепой идиот.
      -- Нет, я не слепой идиот.
      -- Так ты все понимаешь?
      -- Я понимаю одно: то, что я ей сейчас очень нужен.
      -- И?
      -- Я сказал.
      -- Боже мой! Да ты что? Ты святой?
      -- Аня, я очень люблю тебя, как друга...
      -- .................................................
      
       Она посмотрела на него совершенно сухими глазами. И ему стало страшно этих глаз.
      
       Геннадий спустился вниз. В гостиной была Марианна Евгеньевна.
      -- А где Настя?
      -- Настя в моей спальной. Одевается. Ах! Все обычаи нарушаем... Надо бы за невестой жениху на машине заезжать...
      -- Вы извините меня.
      -- Да что ты, что ты, Гена! Это я так сдуру, от волнения. А что ты еще не одет? Через пол часа в ЗАГС едем.
      
       Николай Александрович позволил себе. Прямо с утра... Такой уж день. Дочу любимую замуж выдает.
      -- Гена, зятек! А ты не хочешь для куражу?
      -- А давайте. Что это?
      -- Виски американское... Белая лошадь.
      -- А-а-а! Слыхал.
      -- За ваше с Настюшкой счастье.
      -- Будьте здоровы.
      -- Пора. Пора. На-стю-ша! Марийка! Пора ехать!
      
       Перед воротами кремля уже стояла кавалькада. Служебная белая волга Николая Александровича для молодых и свидетелей, три УАЗика для родни и особо почетных гостей, автобус ПАЗ, для всех остальных.
      -- Ну? Все что ли собрались?
      
       Настя. Ослепительная Настя стояла рядом с ним и ее глаза светились чистым светом радости. Она улыбалась. И улыбка ее была естественна и красива тем совершенством любви и мира, которые бывают разве что в раю.
      -- Как ты красива, милая!
      -- Дорогой мой...
      
      -- Ну, кто - нибудь там позовет Аннушку? Чего она там?
      
      -- Элечка, сбегай, милая, наверх, помоги Аннушке, мы все стоим и ее одну только ждем.
      
       Настина товарка по училищу, якуточка Эля - дочка местного председателя райсовета, назначенная на сегодня свидетельницей невесты, послушно бросилась к крыльцу...
      
       Этот визг еще долго потом стоял у Гены в ушах. Долго-долго. Все сорок последующих дней.
      -- Аня повесилась!
      
       Когда Гена вместе с Николаем Александровичем бросился наверх... Когда вместе с ним они срезали веревку и опустили безжизненное тело Ани на пол, Гена увидел ее глаза. Ее глаза совсем сухие. Без слез.
       Ему казалось, она спрашивает его, - ты идиот?
      
       Ему потом часто виделись ее глаза. Ведь именно он, повинуясь какому то внутреннему порыву, закрыл их. И они закрылись. Но вопрос остался в его ушах.
       Ты идиот?
      
       Гена с Настей расписались через полтора месяца в Ленинграде.
       На свадебке были только мама, Николай Александрович с Марианной Евгеньевной, Оля - бывшая однокурсница из Ваганова, свидетельницей, и старый Генкин друг - Андрей Криволапов...
       Живот у Насти уже был большой, так что расписывались скромно, не во дворце, а в районном ЗАГСе. Потом посидели дома. А потом мама поехала ночевать к подруге, а Настины родители - в гостиницу.
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
      
  • Комментарии: 4, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Лебедев Андрей Викторович (andreyleb@mail.ru)
  • Обновлено: 06/05/2002. 178k. Статистика.
  • Роман: Проза
  • Оценка: 6.92*6  Ваша оценка:

    Все вопросы и предложения по работе журнала присылайте Петриенко Павлу.
    Журнал Самиздат
    Литература
    Это наша кнопка