э н а   т р а м п


В О З В Р А Щ Е Н И Е   Р О Б И Н   Г У Д А




Дорогие милые люди! Потерялась кормящая сучка, порода пекинес, цвет пепельный, зовут Бася. Сучка кормящая, щенкам всего одна неделя. Просьба сообщить по телефону... или улица..., дом..., квартира..., Д... И... Вознаграждения деньги водка и еще щенок такой породы. Не откажите мне в моем горе, жалко щенков и саму старую Басю, она страдает (эпилепсией) нет мне жизни без ее.










Когда свет в вагоне выключился, он полежал еще немного, а затем сполз со своей верхней боковой, надел ботинки и пошел в тамбур. Вагон качало. На всех полках спали люди.
В тамбуре же свет горел. И было холодно.
Не может быть, чтобы свет в тамбуре не выключался. Он поднял руку и ощупал края плафона — рука наткнулась на рычажок и щелкнула им. Плафон погас. Он перешел к противоположной двери и то же самое проделал со вторым. В тамбуре стало темно, и только замерзшие окна теперь светились.
Тогда он закурил и прижался лбом к стеклу, покрытому ледяной коркой.

На свете счастья нет,
Но есть покой и воля,
Когда погаснет свет,
И поезд мчится в поле.
И ты уходишь, стоя,
И ты не слышишь боли,
Не спрашиваешь, кто я,
Пока он мчится в поле.

Позже, когда сигарета была выкурена, он все так же стоял, упираясь лбом в холодное стекло и чувствуя, как мороз проникает вглубь, вызывая там боль. Но не отнимал головы от окна. Не отнял и тогда, когда дверь из соседнего вагона открылась, впуская очередную порцию холода, грохот колес и человека. Сейчас он уйдет.
Но человек не спешил уходить. Он что-то там делал в темноте.
Затем раздался сиплый женский голос — испуганный и просящий:
— У вас спичек не найдется?
Он повернулся. Рука нашарила спички в кармане.
Женщина из темноты рядом торопливо продолжала, будто защищаясь: — Не знаю, что со светом случилось... Все было нормально... Дверь не могу открыть...
Его рука со спичками остановилась. Он сказал:
— Открывалась же. — И потянулся к ручке двери, но тут дверь распахнулась. — Ой, все! — сказала она, не скрывая облегчения, и, прежде чем выйти, окинула его взглядом, держась за ручку, — тетка лет сорока пяти в форме проводницы.
Но он не дал ей закрыть дверь до конца, и тоже вышел, сразу же свернув в туалет. Над умывальником висело зеркало, и, нагибаясь, чтобы попить воды, он взглянул на себя один раз. Потом он вышел из туалета, прошел по спящему вагону до своей полки и, сбросив башмаки, влез на нее. Он укрылся одеялом до самых ушей. За спиной у него лежала его куртка, чтобы не дуло из окна.
Но он не заснул, и, когда это стало ясно, он повернулся на другой бок. К окну. Вскоре он вернулся обратно. Там ничего не было. Но и тут тоже. Но и лежать так было невозможно, и он перевернулся еще раз. А потом еще раз.
Но это не прекращалось. Оно пододвинулось вплотную и остановилось. Ему оставалось вертеться, вскидываться рывками, беззвучно плача (звук-то, конечно, был, шепотом тянущаяся нота) перед неотвратимостью происходящего, от непонимания его смысла — а поезд все ехал и ехал в темноте.

— И что там было написано? — спросил Матвей.
Николай вертел в руках подобранную где-то дудку с трещиной, соединяющей все дырки от пятой до восьмой. Он поднес ее ко рту и попытался извлечь звук. Раздалось протяжное и ломкое сипение.
Матвей, опираясь задом на круглый стол, терпеливо ждал. Зад у него был оттопыренный. И щеки. Весной, со своими соломенными волосами, которые он зачесывал назад, в брюках и жилетке от костюма-тройки (где он ее откопал? Уж не здесь ли, на даче) он был похож на приказчика из магазина "Ткани". (Или на модную молодежь с Паниковского.) Но он не был модной молодежью. Он был студентом местного филфака. (А разве это мешает быть молодежной модой?) Да нет, скорее уж помогает. Но Матвей не был. Он был. Стулья читального зала государственной библиотеки, бывшей ленинской, были хорошо знакомы с его задницей. А когда он не читал книги в библиотеке, он читал их дома. Три полки книг. Больше ничего не было. Даже магнитофона. Был, правда, еще холодильник, в котором время от времени обнаруживались такие занятные вещи, как бараний бок или кусок лосося. Это приключалось, когда матвеевы дядья внезапно вспоминали о его существовании — то есть не так, чтобы редко. Но в принципе Матвей покупал еду сам. И готовил — очень нехило, между прочим. Кроме повышенной стипендии, он получал еще какое-то сиротское пособие. Ему хватало. На книги, правда, не хватало.
— Но тут уж они мне не помощники, — сказал он.
Хотя на самом деле, после смерти бабки, они несколько раз подкидывали и денег ("отдашь, когда сможешь"). Но тут была скользкая тема. Например, бабка, когда умерла Матвеева мать (он был еще маленький; еще даже до школы), отказалась перебраться к своим племянникам, считая их жуликами, только и мечтающими наложить лапу на двухкомнатную квартиру. О чем они там на самом деле мечтали — квартира осталась за Матвеем. Зато участок с домом, где раньше бабка жила с дедом, отошел-таки к этим двум дядьям! Так что Матвей, при желании, мог думать, что от него пытаются, задним числом, откупиться.
— Потому что они считают, что бабка продешевила, — сказал Матвей, — и боятся, что и я так считаю. — А ты как считаешь, — спросил Николай. — А я никак, — сказал Матвей. — Не хотелось бы во все это ввязываться. — Он помолчал. — Противно не то... — сказал он, — и даже не то... — сказал он, — ...а то, что они теперь передо мной юлят. Заискивают. Выступают, в общем, в несвойственной для себя роли. Они же нормальные мужики. — Они, по бабкиному ходатайству, отмазали Матвея от армии. Матвей рос, в общем, самостоятельным хлопцем, с бабкой не церемонился; благо, та была вполне бестолковая: старая. Ничего она не понимала, зато и не мешала (почти); воспитывать же Матвея отказывалась напрочь, о чем осведомляла всех желающих — от соседок у подъезда — до родительских собраний: "Носится... як метэор. Куды мне с ним!.." У нее были свои способы ладить с миром: Матвея — называть сиротой, "Ну; а кто? Сирота и есть. Чаго ты кипяцишся?!.."; себя выставлять немощной и глупой. Что она хорошо делала, так это — ездила в огородик, закатывала банки, рогалики пекла. Ну вот и пусть бы закатывала. И тут поднапряглась — вывезла.
— Ты теперь должен дать им по ебальнику, — сказал Николай.
— С какой... — начал Матвей, но Николай его перебил. — Нет, ну прикинь, картина: здорово, племянничек; мы тебе рыбки насолили!.. а ты подходишь: дядя Юра! Нна! Дядя Петя! и тебе того же!.. Раз они, как ты говоришь, нормальные мужики, то это их должно излечить от всех сомнений по твоему адресу. Ты их этим освободишь от долгов, они сразу станут естественными. Я так думаю, вы славно разберетесь, прямо в прихожей. Я только боюсь, ты не справишься. Может мне тебе помочь?
Матвей не улыбнулся. Он сказал, вороша тонкой палкой костер: — Они могли просто обмануть ее. У меня же была эта отсрочка, как у единственного кормильца. И тут — раз, это обследование, почки. Сначала наехать на нее — ты старая, скоро умрешь, а ему — перестройка, дедовщина. Ужас. Флак! — (Это он щелкнул языком.)
— А может и не было у них никакой сделки, — сказал он. — Это только мои домыслы. Может они документы подделали. Или ее отравили, а перед этим заставили подписать. Поджигая пятки керогазом. Откуда я знаю, я же у них не спрашивал.
— Ладно, — сказал Николай. — Насрать. — Матвей, отучившись два года, бросил университет и ушел из дому, то есть уехал, и год провел, как это водится, между собакой и волком, в столицах и прибалтике. Потом он вернулся. Потом бабка заболела и умерла, а Матвей восстановился на третий курс. — Там действительно дедовщина и ужас. По крайней мере, это выгодная сделка.
— Ну да, — сказал Матвей. — И что мне там нечего делать. Да и аксессуары... дача... машина... Они же приглашают меня сюда жить сколько и когда захочу. По закону тут все их!.. но по совести мое, и это все-таки доказывает, что у них сохранились остатки совести. А это очень неудобно. Жить надо либо по совести, либо без, — но людям же недостаточно выбрать что-то одно, им подавай все. Вот их и ломает. Тем более, что они сразу так высоко забрали в этой своей демонстрации родственных чувств: какие они мне там родственники! Я их до 18 лет раза три видел. Ясно, им это не по плечу. Они надорвутся, если будут и дальше так тянуть. Морально надорвутся. Им уже должно просто не терпеться — когда у меня наконец облетит пух, и пропадет эта моя желторотость, и я, заматерев, начну уже что-то вякать — и можно будет с облегчением отпустить тетиву.
Он замолчал. Потом, почти одновременно они повернули головы. Новый дом белел, выступал из темноты — словно, безмолвный соглядатай, проходил мимо и остановился за спинами, послушать разговор. Матвей первым отвернулся. — ...У них своя правда. Конечно, — сказал он. — Как муравьи. Вечно тащат откуда-то куда-то, ...теют. Считают, хитрят... Совесть совестью, а справедливость тоже есть. А по справедливости это их владения. Они так считают. Они же у меня мои книги не отбирают, правильно? Они мне скорее нравятся, я же говорю, они нормальные мужики. — Дом был внутри весь желтенький, Матвей говорил. Стены, пол, потолки — все было обшито деревянными лакированными планками, вроде паркета. Но круче. Только он был слишком большой для этого крохотного участка. Как здоровый детина на трехколесном велосипеде. Они хотели снести старый дом, но не стали, чтобы было где жить, пока большой дом был закрыт — уезжая, они запирали его на ключ. А, приезжая, открывали и начинали стучать и ковыряться внутри — достраивать. А потом может баню сделают в старом. По-любому было понятно, что Матвей им тут на самом деле совершенно ни к чему. Даже если его и терпят до поры — как терпят щенка или чужого ребенка, лезущего под руку, когда занят делом, — пока наконец терпение не лопается. Тем более, что что это такое, крутили-мутили, ходили, хитрили, наконец — все! похоронили! А вдруг оказывается, она не умерла, тусуется здесь под боком, то и дело, вздумав, там, пойти за хлебушком, на нее натыкаешься, — глядящую из глаз Матвея. (А тебя не спрашивают. * Кто-то из них — скорее, младший, Петя, — первым это обнаружил, и, на исходе долгого рабочего дня, как выплыло в памяти, так и выложил братцу, — тот призадумался, жуя... Но, и прожевав, и проглотив, не мог ничего ответить; Матвей ставил их в тупик; они уже и сами не могли понять, зачем и как случилось, что они его сюда пригласили. Чего они ожидали? — но точно — не этого, не того, что он будет ходить здесь, молча, ничего не спрашивая, за водой, едва не задевая своим круглым задом их, занятых в это время какими-то подсчетами, и поэтому тоже выставивших свои зады, облокотившись на хризолитовый столик во дворе, — не того, словом, что он воспользуется их предложением буквально. То есть, если бы он, скажем, сразу схватился им помогать. Вот что они подразумевали, к о г д а   п р и н и м а л и   е г о   в   р о д с т в е н н и к и! — одновременно и заискивая, но в большей, гораздо большей степени гордясь проявленным великодушием: бери! твое (то есть наше) — на новых, значит, условиях. А он не принял этих условий, он вел себя не как родня, а как старый слуга, упорно не желающий замечать перемен, продолжающий быть верным умершему хозяину, — зная, при этом, что его уволят. Ну, вот его и уволят.
Матвей тыкал палкой в костер. Он так никогда не сможет разгореться; что ты делаешь? Дай сюда. Положи. — Даже до сих пор не знаю, за кем из них она записана. Передерутся еще когда-нибудь... Нет; вряд ли. Они мне хотели документы показать, приехали, с водкой... Я сказал не надо.
— ...Меня она не спросила, — сказал он. — Чтобы ты ей ответил, — сказал сразу же Николай. — Интересно вот, что?
* Хорошо тебе скакать, она — не она. Не она. Уж поверь мне. Кому это знать лучше. Иной раз кажется, ты тут один живой, все остальные из пластилина, уж настолько не врубаться... Может быть и незачем если они созданы в качестве декораций с узкой и утилитарной функцией и в ожидании спокойно прислоненные к стене один за другим стоят за сценой... И она такая была. Теперь все. Не исправить. Если не дрочить на спиритизм, не дурачить себя, не затем мы здесь собрались, чтобы в бессмысленных действиях растечься, наткнувшись на непроницаемую поверхность. Стоять в тупом недоумении, схватившись за грудь. Тяжелым камнем на месте ее отсутствия. — Но ты-то там был, — сказал Матвей, поднимая глаза на Николая.
— Я? Я там был за пидора. — Взгляд Матвея дрогнул. Спохватившись, попытался было удержаться, но окончательно сорвался, мелькнул по касательной и скатился к спасительному костру. От Николая, не спускавшего с него глаз, не укрылось это движение. — Не в прямом, конечно, смысле, — уточнил он. Уточнений не требовалось. — Просто меня чморили. Все два года. — Он подумал, сморщился и плюнул в костер. — Противно, вот ты говоришь, противно, — а противно-то, блядь, не это. А то, что никаких — ну, ровным счетом, — никаких предпосылок. Я там был точно такой, как они, и то, что, блядь... какие-то векторы... И, блядь, инициация... Я тебе чем хочешь клянусь: я бы обошелся без инициации. Нет; я тебе говорю: если это неизбежно, постарайся по крайней мере не получать удовольствия. А я ложился под нож. На ампутацию. Сынки мои! Распэздолы. Вырежьте мне ХУЙ на щеке. Золото Рейна... ...И зря. Зря я так решил.
— Можно же вывести, — сказал Матвей. С некоторым трудом, словно выдирая язык из болота. — Я где-то недавно видел...
— Можно, — согласился Николай. — А можно дяде швырнуть рыбой в морду. — Некоторое время они молчали в оцепенении, вызванном созерцанием костра. — Ты все время говоришь, — вывернул вдруг Матвей, — таким образом, словно пытаешься беспорядочной пальбой заглушить происходящее... в это время... отвлечь от него внимание. На мой взгляд, это тебе неплохо удается. Есть еще разряд подобных поступков... — Он замолчал. — Ах, вот ты о чем, — сказал Николай медленно. — Я просто не понял... — Он тоже замолчал. — Может быть, это выглядит так, — сказал он наконец. — ...Может быть, так. Осталось обсудить... Дело в имидже. ...Нет, подожди; я знаю: мы ведь в дурацком положении дипломатических переговоров. По пятнадцать толмачей с каждой стороны, и все в белых фраках. Чтобы добиться взаимопонимания. Ради ничтожного процента понимания, который ведь, в конечном итоге, такое малое отношение имеет, так далек от реальной внутренней политики. — Но отказаться невозможно, — сказал Матвей.
Николай отнял дудку ото рта. При беглом, более пальцами, чем глазами, осмотре:
— Как эта дудка, — сказал он. Одну ногу он спустил с подоконника — по эту сторону; спусти же по ту — так казалось — он мог бы просто перешагнуть в сад. Где в свете последних событий оставалась всего одна яблоня (зато прямо напротив), в чьих листьях ветер и солнце плясали так неистово, как только и бывает в полдень, в июне, на даче, или у бабушки в деревне, где едят одну картошку, со сметаной, с огурцами и совсем без мяса, разве что с салом с яичницей. — То ли во мне... то ли совсем не во мне. Ладно, допустим. Готов согласиться. Все равно не пойму. Человек жил-жил — нет, меня мы оставим в покое. Кай, блядь. Прожил как-то какую-то часть своей жизни. Вдруг к нему приходят. И говорят: ты не прав. Сойди с дороги и пропусти всех. Ты что скажешь? Ты тут говорил о справедливости!..
— Но тогда, — сказал он, — почему?.. Почему это никому не видно? Вот ты, например — ты не видишь?
Сбросив вторую ногу, он оттолкнулся задом, оставив дудку на подоконнике; прошагал через комнату и остановился в темном углу у двери, где, на гвозде, висела его куртка. Некоторое время стоял там, чем-то шурша. Потом начал читать:
— Дорогие милые люди! Потерялась кормящая сучка, порода пекинес, цвет пепельный, зовут Бася. Сучка кормящая, щенкам всего одна неделя. Просьба сообщить по телефону... или улица... дом... квартира... Вознаграждения деньги водка и еще щенок такой породы. Не откажите мне в моем горе, жалко щенков и саму старую Басю, она страдает (эпилепсией) нет мне жизни без ее.

— Вставай.
Он перевернулся и сел, усиленно моргая и пригнув голову от головной боли, вскинувшейся вместе с ним — и выше! выше! плеснувшей в глаза темнотой... но постепенно оглохшей, стихшей. Сузившейся до участка во лбу, где и останется слабыми отголосками до вечера.
Тут он увидел штаны.
Никого не было в комнате; шаги слышались где-то в прихожей. Или в кухне. Повернув голову, он минут десять прислушивался к ним: по пять-шесть шагов, прерывающихся открыванием дверей, перестановкой предметов. Наконец, когда стало ясно, что никакой информации из этого не извлечь, он с усилием вернул взгляд на стул, где они лежали, — наглые, с лэйбаком во всю жопу, на какую-то секунду показалось — летят прямо в лицо с метрополитеновской рекламы.
Привстав, он зацепил их рукой и потянул к себе.
Человек, сидящий в кухне за столом, поднял голову. Это был невысокий, но плотный и сильный человек, лет пятидесяти. Лицо у него было бритое. Волосы темные, наполовину седые. Коротко стриженые и только что аккуратно причесанные мокрой расческой. Или просто влажные от умывания. Он производил впечатление сдержанности, некоторой медлительности, силы. Это был отец Николая. Медленно пережевывая пищу, он смотрел на Николая, стоявшего в дверях кухни и державшегося правой поднятой рукой за косяк. Николай был в трусах, босиком. У него были волосатые ноги, подмышки и частично грудь, а также пятидневная щетина — почти борода, не скрывавшая татуировки в виде цветка из пяти лепестков пониже глаза, на скуле. В левой руке он держал джинсы. — Что за хуйня? — спросил он.
Движение челюстей прекратилось. Максим опустил глаза к тарелке, — но, прикоснувшись, словно спружинив, взгляд плавно, как чайка, поднялся на Николая. Снизу вверх. — То есть, спасибо, конечно, — поправился Николай. Он бросил штаны на табуретку и, оттолкнувшись от косяка, опустил руку. — Мне, вообще, не надо. Забери себе. Или лучше отнеси обратно. — Он повернулся, чтобы выйти.
Максим, вместе со стулом, выдвинулся из-за стола. Он был уже в рубашке и галстуке, только без пиджака.
Догнав Николая в коридоре, он, левой рукой разворачивая его к себе за плечо, в то же время ткнул правой в челюсть, против хода поворота. Николай улетел головой вперед, и там ударился в дверь. Он упал. Почти сразу же он перевернулся. Он сидел на ковре, затылком упираясь в захлопнувшуюся дверь. Из носа потекло — по губам — в рот. Максим, не ожидавший такого успеха (он боксировал давно, в молодости), стоял на месте.
Увидев, что Николай смотрит на него, он повернулся и ушел в кухню. Но тотчас же вернулся. В руке у него были джинсы. Он открыл рот.
— Умойся. — Голос звучал ровно. — И оденься. — Он бросил джинсы — не швырнул, просто отпустил, разжав пальцы, рука только чуть качнулась вперед — они упали, не долетев до Николая. Он постоял и, подумав, шагнул вперед. Остановился перед сидящим и нагнулся — Николай дернулся в сторону, закрываясь плечом. Но тот лишь поднял джинсы и бросил прямо Николаю на ноги.
— Вот. — Он разогнулся. Одну руку уперев в пояс, другая висела спокойно. — Это оденешь. Я не хочу, чтоб на заводе на меня пальцами показывали. Да пошевеливайся. — Он поднял руку, взглянул на часы. — Через полчаса чтоб был готов. Дай мне пройти.
Николай облизнулся. В прозвучавшем за тем голосе не было слышно злости, обиды, страха, каких-либо других чувств — вопрос словно был задан с единственной целью выгадать время: — Куда?
Максим, уже взявшийся за ручку двери, обернулся. — Куда? — переспросил он с удивлением. — На работу!
Он вышел из прихожей. Николай поднялся. Джинсы упали на пол. Он нагнулся и их взял. Другой рукой нашарил на стене выключатель, щелкнул им и скрылся там.

Теперь, придя с работы, он лежал в дальней комнате на кровати. Чуть попозже приходил отец; обычно он к этому времени еще не спал. Только начинал оступаться и соскальзывать в провалы темноты, когда раздавался двойной поворот замка — как заглавие к скрипам и постукиванием в коридоре, и затем — шаги на кухню. Максим обедал (или ужинал) супом, который варил всегда один и тот же: среди кусков картошки, морковки, лука болтались куски мяса или курицы. Иногда вермишель. Вообще-то это было такое рагу. Он доставал кастрюлю из холодильника, — разогревал, — накладывал себе большую тарелку; остальное убирал обратно. С тарелкой и ломтем черного хлеба он уходил в свою комнату, где включал телевизор и, отвернувшись, переодевался в синтетический спортивный костюм, пока с телевизора шли новости, — что еще произошло, пока он был на работе, — словно это была микроволновая печь, еще раз разогревающая суп, перед тем как ему стать готовым к употреблению.
Николай спал. Сквозь сон слышался резкий звонок телефона; голос отца, отвечающий в трубку: "Нет... Нет... Нет... Ладно", — но не спешил просыпаться, тянул время на грани реальности, чтобы, когда трубка чмокнет, соединясь с коробкой, и шаги удалятся, провалиться назад, в черную яму без дна и стен.
Но просыпаться все же приходилось. Закат бил в окна напротив, во дворе кричали дети, в небе носились ласточки. Он лежал, то открывая глаза, то закрывая, пока темнота не сгущалась настолько, что солнечные блики от открываемых и закрываемых окон сменялись тонкой полоской желтого света из подъезда дома напротив. Он и дальше бы лежал. Нужно было в туалет.
Выйдя из сортира, он включал свет в кухне. Под успокаивающие убедительные интонации телевизора за стеной вынимал из холодильника и ел суп — стоя; вылавливал куски мяса руками. Потом он ставил кастрюлю назад в холодильник. Холодильник стоял у окна. Окно было закрыто. Где-то далеко пьяные бабы орали песни, и смелое их и неожиданно точное многоголосие, заблудившееся между пятиэтажек, ошарашивало настолько, что он остановился и вытянул шею, напрягая слух, чтобы не потерять их среди других шумов августовского вечера. Потом он потянулся к шпингалету и распахнул обе створки. Вместо ожиданной свежести затхлый, парной, едва уловимый дух ударил в его ноздри — благодушно источаемый в прозрачный стоячий воздух открытым окном снизу.
В пятницу, поднимаясь по ступенькам к себе на третий этаж, он — нос к носу — столкнулся с Бэлкой.

— Ух ты-ы...
— Здорово — а ты откуда?
— А я от тебя!
Он оглянулся: — Ну пошли к тебе. — Они сбежали на первый этаж, где Бэлка открыла — вышибла, вышибла! — дверь толчком плеча. — М... раздевайся, — сказала она, как всегда некстати пожимая плечами, разводя руки. — Кстати, где ты был? Тут тебя искали.
— На работе. — Он прошел в кухню. — Я теперь работаю.
— Ух ты. — Бэлка появилась в дверях в причудливой позе: стоя на одной полусогнутой, она двумя руками стаскивала кроссовок с другой. — Шнурок не развязывается, — пояснила она, умудрившись пожать плечами. Освободившись наконец, с довольно поджатыми губами она вошла и, оседлав табуретку, уперлась руками в выглянувший между ног угол сиденья и принялась смотреть на него любознательно-весело, молотя хвостом от избытка дружелюбия. Кличка у нее была — Белка. Имелась в виду собака. — А кем? Где?
— У папаши. Вот он, кстати, идет. Отодвинься от окна, я не хочу, чтоб он нас видел. — Они откинулись к стене, переждав, пока Максим (он шел как обычно, не глядя, могли бы не беспокоиться) скроется в подъезде.
— Так ты с ним..? — с пониманием кивнула Бэлка. — Да нет, — сказал он. — Я его не вижу. Он в другом корпусе — он же главный инженер. А я в цехе. Ящики таскаю. Разнорабочий, это называется.
— Нормально, — сказала Бэлка.
— Какое нормально. Может чаю сделаешь?
— Кха-нэшно. — Бэлка встала. — Слушай!!! А картошки? Я как раз жарить собиралась. С помидорами! Хочешь?! Матка с дачи привезла!..
— Давай, — сказал он, испытывая внезапный голод. Фыркнул. — Нет, ничего, — сказал Белке, вопросительно обернувшейся от мешка с картошкой. — Привычка. Я же обедал, в столовой. Рабочих нормально кормят, и дешевле. Съебаться бы куда-нибудь. — Он встал, подошел к окну и посмотрел на клумбу, всю заросшую лопухами. Продолжал, не оглядываясь: — Очень хочется. — Ты не знаешь, может есть где-нибудь место пожить? Я б тихо сидел. Закрылся бы, никуда не выходил.
Он повернулся. Бэлка поднялась с корточек, распрямилась. В руках у нее была кастрюля с картошкой. Она нахмурилась. — Нет, не знаю. Хотя... — вскинув брови, она подняла глаза к потолку и постояла так. Пожала плечами, снова пожала плечами. — Ну, живи у меня! — Глядя на него, она снова пожала плечами. — А что? Ключ я тебе дам. Матка на даче все равно пропадает неделями, отпуск у нее сейчас. — Наконец она достигла цели: растрогала его почти до слез. — Да нет. Это не выйдет, — сказал он. — Слишком близко. Не хочется глаза мозолить... хорошему человеку.
Бэлка вопросительно на него смотрела. Он потрогал переносицу: — — Не знаю, приходит ли ему в голову, что жизнь его тоже обманула. Как Орфей, идущий из ада в сопровождении Эвридики и ни разу не оглянувшийся, продолжает идти, хотя и подозревает, что никакой Эвридики давно нет за ним. Но точно это сказать можно, только оглянувшись. Ну так вот, он не будет. Даже если ему этот вопрос в голову приходил. Слишком долго уже шел; за той дверью все давно уже протухло и истлело; а воли в нем достаточно. ...Только это... как-то так получается, что, не меняясь по сути, воля к жизни с какого-то момента оказывается волей к смерти... Да. Но на мне все-таки отвязался.
Бэлка застыла как парковая статуя со сломанной головой и кастрюлей в руках. Наконец она сочла возможным ее выпрямить и, медленно, серьезно и важно, покивала:
— Я почему-то так и подумала.
— ...Да?.. Это круто. О чем?.. Слушай, ты с ней что-нибудь делать собираешься? Дай, я тебе помогу, где нож? — Они стали чистить вместе, сидя вокруг мусорного ведра, у Бэлки был маленький нож, у него большой, картошки уходила сразу половина. — А как же ты работаешь? — спросила Бэлка. — Что? А, ты в этом смысле. Да нет, ничего. Они же меня не знают. Ничего не говорят. Думают, видно что: говно; пока я среди них бегаю туда-сюда, ничего, естественно, не умею. Ну, матерят, — если не успею дорогу уступить... Я эту хуйню уже знаю. Люди ко всему привыкают. Через полгода они меня полюбят, потому что на бывшем голом месте у них вырастет в ихнем садоводстве для меня по деревцу, и они к этому деревцу... Оглядываясь, встречать его на месте. Люди-то действительно хорошие. Потому что это приятно. И я к ним привыкну. Я так и собирался. Приехать сюда, заселиться и первым делом найти ближайший пивной ларек. И начать ходить в него каждое утро. На целый день... завести себе друзей... и врагов... чтобы жизнь вся протекала у источника. Деньги, конечно, нужны; ну, работа... ненапряжная, сутки через двое. Пиво не водка, много не надо. Можно, конечно, и водку, в хорошей компании, — иногда; опять-таки, понемногу... Что хорошо в такой жизни? Знаешь? Баб не надо. Совсем.
Бэлка неровно дернула правым, потом левым плечом, хмыкнула. — ...Да. Так что скажешь? Я насчет квартиры.
Застигнутая врасплох, она нахмурилась. Картофелина остановилась в поступательном движении. Дернув (пожав) плечами, и еще раз дернув, вдруг решительно в лоб уставилась на него: — Почему бы тебе не пожить у Матвея Щукина?
Теперь он был застигнут. — Ох ты. И ты его знаешь хорошо? — Нет, но я знаю, он к тебе хорошо относится.
— Да. Квартира у него двухкомнатная.
— И дача. — И ты это знаешь. — Ага. Мы там недавно были.
— С кем?..
— С ним, — Бэлка хмыкнула. — И с Галкой. То есть, он с Галкой, а я с ней.
— Это, — сказал он. — Сейчас вспомню... "Дед Мазай и зайцы". — Бэлка подумала, пожала плечами. Потом прыснула.
— Нет, это его первая любовь.
— Это тебе он сказал?.. — Нет, она рассказывала. Она его со школы... — А тебя? — Меня?.. А, так она у нас работает на "Бормаше". В летнем саду на территории.
"Бормаш" — это завод борных машин. Сама Бэлка работала кем-то вроде лаборанта в измерительной лаборатории. Туда ее устроил папа. Он жил с другой семьей отдельно.
— Тоже лаборантка? — Не-ет. Она по сетке завлаба. Она еще начальник над двумя лаборантами. То есть, дворниками. Еще пионерами командует, когда их сгоняют. У нее же образование!
— Когда люди успевают.
— Ты же ее наверно знаешь, — предположила Бэлка. — Это Гарика жена.
— Фашиста?!
— Почему фашист? — Да фашист, фашист. Ты сама мне рассказывала. Или на Паниковском рассказывали. Это у него дома во всю стенку висит красное полотнище со свастикой?
Бэлка пожала плечами. — Ну и что. Может он так... Даже интересный парень. У него идеи очень интересные. Хочешь, я вас познакомлю? Тебе понравится, вот увидишь. — За своих знакомых Бэлка стояла горой. И за него будет. — ...Идеи — это в смысле хобби? Дитрих, Вагнер и нацистские марши?
— Так ты что с ним уже знаком?..
— Говна я этого мало видел. Это веяние времени. Значит, твоя Лиза предпочла нацистские марши. Матвею Щукину, умному и доброму. С двухкомнатной квартирой. И дачей.
На сей раз Бэлка промолчала. Они взялись за картошку. — Ну, и дальше? — продолжал он. — Вы приехали. Потом?
— Ходили на озеро... потом в лес. А, потом Галка сделала оладьи.
— Прекрасно. — Он кивнул. — Там у него залежи муки. И подсолнечного масла. А где вы взяли яйца?
— М... Не знаю. А что, без яиц нельзя? — Можно. А потом что вы делали?
— Сидели на дворе, жгли костры.
— А потом?
— Ну, потом, назавтра я уехала. Они еще оставались.
— А, так вот даже.
— Да нет... — Бэлка подумала и прыснула: — Галка про него говорит: "Цветочки повяли, остались толстожопые пестики".
— Здорово. Может познакомишь?..
Бэлка пожала плечами. Всего раз: — Ну поехали сейчас.
— Куда???
— К Гарику. Как раз они сейчас дома. Кстати, они в кино сегодня...
— Да какое, в пизду, кино.
Собрав свои слова, разлетевшиеся по комнате, Бэлка засунула их обратно в рот и, с грохотом включив газ, принялась нарезать картошку на сковородку. Куски плюхались в масло, как гранаты. — Где у тебя можно прилечь? Я посплю часок.
— Угу, — сказала она, не оборачиваясь.
— Что — "угу"? Я спрашиваю: где.
Бэлка показала подбородком.
— Я пошел. Свистни, когда пожаришь.

Он приехал на первой электричке, прямо с вокзала, где провел ночь. К отцу он сразу не поехал, правильно рассудив, что тот будет на работе, а поехал к другу. Друг, правда, мог быть в школе. Друг, к счастью, был дома, он заболел. Он удивился и обрадовался, а бабушка друга обрадовалась еще больше. Она поминутно заглядывала к ним в комнату, а друг, сидевший в расстеленной кровати в носках и с завязанным горлом, мерзко орал на нее, чтобы она удалилась. Они поговорили. Потом бабушка позвала их обедать, а сама не ушла, и ему пришлось рассказывать, подбирая выражения, бабушке то, что она спрашивала, а друг стыдился того, что делает бабушка, и все время встревал с иронией или грубостями. Но ему ничего; чтобы разговаривать с другом, ему тоже приходилось подбирать выражения. Потом они снова пошли в комнату, где друг (он болел) спал, а он от нечего делать читал какую-то книжку с картинками. Это была "Алиса в стране чудес". Потом друг проснулся, и они поговорили. Потом он поехал к отцу. Было уже начало седьмого. Пока он доехал, с пересадкой, прошел час, да еще минут двадцать он потратил, чтобы найти тот дом; друг, правда, объяснил ему, где это находится, но оказалось, что ошибся. Так что уже приближалось к девяти, когда он поднялся на третий этаж и стоял у дверей. Он позвонил. Открылась дверь. Отец, конечно, сильно изменился. Потолстел, а точнее — стал шире в два раза. Уже тогда он седел, а на лице были красные точки — лопнувшие сосуды. К тому же, он был пьян — не сильно, но заметно; лицо потное, а из-за двери в зал раздавались громкие голоса и звонбокалов. Он нарвался — попал на редчайший в этой квартире случай: на днях как раз отца назначили завотделом, и теперь собрались ближайшие коллеги из отдела, а также дальние родственники и бабушка, — последняя вообще не выходила из своей хатки в ближайшем пригороде, а два раза в год звонила с требованием прислать кого-нибудь помочь собрать яблоки или снести уголь в сарай, на что он действительно присылал ей кого-нибудь, благо в отделе было полным-полно молодых, не занятых в процессе. Он стоял на пороге, а перед ним стоял приземистый, потный мужчина. Он сказал: Голос его потонул во взрыве хохота из зала. Но отец услышал. Он отошел от двери, пропуская его.
Когда они вошли в зал, то кое-кто из сидящих за белым, с белой скатертью столом обернулся к ним. Отец сказал: Его никто не услышал; тогда он пошел на тот конец стола, что-то сказал, нагнувшись к гостям, — повернулся. Он сел, ему налили шампанского, нашли тарелку. Он стал пить и есть. Несколько раз он встречал взгляд старухи с такими же, как у отца, маленькими глазами: пусть смотрит. Женщины — всего две или три за столом — визжали и стонали от смеха. Тут же был и тот, кто их смешил: молодой, должно быть, мужчина, с соломенного цвета волосами, плотно прилегающими к черепу, изумрудно мерцающими глазами и низким лбом. Он сидел прямо напротив. Вдруг он обратился к нему. Я не расслышал и спросил "Чего" — но тот, рассчитывая, видимо, на баб, отмахнулся. Он стал придумывать, как дать ему по лицу — ничего, что день рождения, кажется, а переночевать у друга будет проблематично,.. и придумал: сейчас тот выйдет из-за стола, покурить, например Но тот спрашивал: Широкий рот был открыт во всегдашней готовности превратиться в улыбку. Оказывается, поднимали тост, и любимец баб доливал у кого пусто. Зазвенели женщины; они тут уже все были здорово пьяные; рука юмориста дрогнула, водка пролилась в хрусталь.

Фильм кончился, и, прежде чем он успел задержать ее, Бэлка потянулась и щелкнула выключателем.
— Я сейчас переоденусь!
Она убежала в комнату, где он спал. Он остался сидеть на том же месте, перед разоренным столом с пустой сковородкой и перемазанными в варенье ложками. Она вышла через минуту, одергивая зеленую юбку клеш. Над юбкой высилась белая уродливая блузка с кружевами. У Бэлки был большой рот, плоский нос, широкие плечи, — неожиданно очень маленькая грудь, что как раз подчеркивала эта блузка. Мясистые бедра; уже! — животик... А ноги хоть куда. Как раз начиная оттуда, откуда эта юбка открывала — мускулистые, загорелые. С круглыми коленями, ловко вписанными в общий силуэт.
Он не двинулся с места.
— Поздно уже.
Бэлка все так стояла. Потянув шею, он кинул мимо нее взгляд на часы. — Двенадцать уже, — заметил он.
Было без двадцати двенадцать.
Бэлкин взгляд стал выражать укоризну. Наконец она нетерпеливо заерзала:
— Ну, пойдем?
Он поднял руки, сжатые в кулаки, и сполз на стуле до полулежа: — Ты просто неистовая, Бэлка, — сказал он. — Ты же каждый день на работу ходишь... в контору свою... да?
По лицу Бэлкиному было видно: втыкайте в нее ножи, она не проронит звука. — Эй, — сказал он, — я не пойду. Я спать хочу.
— Ты же только что спал, — сказала Бэлка минуту спустя. — Я еще хочу.
Он встал. — Дай подушку. Одеяла можешь не давать, жарко.
— Ладно, — сказала она. Она два раза пожала плечами. — Я пошла. Как хочешь. — Она была зла не на шутку.
— Привет Саймону. — Если придет твоя мать, что ей сказать? Я имею в виду — где ты?
— Что хочешь. — Бэлка широким шагом вышла в прихожую. Повозилась там пять минут.
Грохнула дверь.
Он остался стоять. Где-то в доме часы пробили двенадцать.
Стряхнув оцепенение, он подошел к телевизору и включил его.

Старуха лежала на крыльце с таким видом, словно вышла и растянулась на ступеньках с переломом шейки бедра. Или инсульт. Если бы еще при этом не ела вишни, сплевывая в бумажный кулек. Он долго смотрел на нее сквозь калитку. А она на него. Наконец он протянул руку и постучал. Тогда она поднялась и заковыляла открывать.
— Здравствуйте..?
— Вы к кому? — Она поправилась: — Ко мне?
— Я Николай... Максимович. Сын вашего племянника. — Так как она молчала и не подтверждала его слов, он продолжал: — Вам помочь не нужно?
— Это он те прислал? — наконец разомкнула тонкие губы. — Я ему не звонила, — удостоверяя тем, что она названная, искомая. — ...Я правда Николай. Вот паспорт.
— Нет, зачем же. — Она отступила от калитки, пропуская его в садик. — Закрой на тот. Верхний. Вишни соберешь?
— Конечно! — Он не ожидал, что так быстро. Судя по тому, что знал о ней, — жениха убили на войне, на фотографиях стоял изумительной красоты мальчик с губами, произносящими "изюм" — это была она. От жениха ничего не осталось. Жила тем, что сдавала полдома, оставшиеся от рано погибшей сестры, но последние арендаторы здорово напакостили ей: чуть ли не склад ворованного устроили,.. — сопротивление должно быть более упорным. Нет так нет, повернуться и уйти... — Давайте ведро. Или куда?
— Нет, так не делается. Сначала поешь... — Она задумалась. — Или потом?.. У меня, честно сказать, ничего не готово. — Он следовал за ней по сдавленной грядками бетонной дорожке. Она вдруг встала. — А у тебя это... на щеке. Или показалось? — Сдвинув очки на нос, она впилась в него. — Не обращайте внимания, — сказал он бодро. — Ошибки молодости.
Через два часа он добрался до самых верхушек, сам удивляясь, почему не обламываются под ним эти тонкие, с палец, сучонки, в которые упирались его башмаки, и он не летит вниз с привязанным на поясе ведром. Но раз нет, то следовало подтянуться еще на полметра; зацепить пальцами (здесь, наверху, они висели гроздьями, как виноград) — и вот по-паучьи переползут с вишен на саму ветку, которая тянет за собой другую ветку, — и до тех пор, пока те последние, огромные, как волейбольные мячи, висящие в пасмурном небе, снизу казавшиеся достижимыми лишь для птиц, не окажутся у лица. Их он съел. Теперь оставалось только спускаться, — вишня была пуста. Из молодечества он обобрал все до косточки; ягоды перезрели: кроме самых верхних, величиной с голубиное яйцо, были черные, мелкие, — а некоторые сморщились и засохли прямо на черенке. Вместо полутора ведер урожая могло быть два. Некого было припахать? Он пошел сдавать работу, мурлыча под нос: "Ура, ура, ура, / Донцы песни поют, / Через речку Вислу / На кониках плывут!" Их бин Вера. Она пришла и встала перед деревом. Сняв очки и щурясь, поглядела на ветки в ослепительно сером небе, промолчала, что он принял за похвалу. Надела очки и кивнула на ведра:
— Заберешь?
— Куда? — Он испугался. — Побойтесь... тетя Вера!
— Куда? — Она озадачилась. — Максиму... Он все так и живет? Без жены?
— Без...
— Мне тоже их некуда. Сахара нет. — Глядя на него, она пошептала что-то беззвучно. — ...Спешишь?
— Нет.
— Я говорю, может останешься? Свезешь мне их утром на базар. — Он лежал на диване в той нежилой половине, переваривая жирные драники со сметаной — Вера расстаралась: для себя она готовила мало (или все ходила в столовую, где ей отваливала даровую порцию на раздаче стоявшая бывшая ученица, тоже теперь старуха (и посуду мыть не надо)). Мебели почти не было. Как раз столько, сколько он оставил бы себе. Телевизора не было; то есть был в ее комнате, черно-белый, — но он не стал набиваться в компанию. В доме были ставни, и он не поленился выйти на улицу их закрыть, и, с закрытыми ставнями, курил, стряхивая пепел в жестянку на полу (она боялась пожара. Как-то они все-таки это уладили) и почитывая детектив, взятый, с ее разрешения, в ломившемся от них комоде:

"Милиционер курил. Он приоткрыл окно и время от времени стряхивал туда пепел. — Ну я им устрою, — сказал он вдруг громко.
— Ка-злы. Пидара вонючие. Ничего, я номера запомнил. Передам по трассе. Заебутся пыль глотать.
Она помолчала. — А ну, — сказала она. — Потише, ты, там!
— Я, что ли?.. — изумился он.
— А что ли, я? Хамло, деревенщина, ты с кем рядом сидишь.
— Я извиняюсь, — покладисто согласился он. Некоторое время он молчал, то и дело поглядывая на нее. — Далеко едем? — спросил он наконец.
— Ты — до поста.
— А чего ты такая злая? — Он подождал. — А?.. Такая красивая, а такая злая. Не боишься? Одна ночью ездить?.. А?
— Руку. Я сказала. Руку! — Так как это не произвело никакого действия, то она, не отбиваясь и не выпуская руля, откинула голову. — Эй, амиго! Тут с тобой парень хочет познакомиться.
Милиционер сразу отпрянул.
— Кто это там у вас, — сказал он погодя.
— Летающий гвозде-жопо-выдиратель.
— Ну я серьезно! Муж, что ли? — он подождал. — А чего он, того, что ли? Пьяный?
— Видишь ли, солнце. Он мертвый. Я из него высосала всю кровь, и теперь везу сбросить в прорубь. Хочешь посмотреть?..
— Нет, ты какая... — Милиционер вдруг умолк. Что-то пришло ему в голову. — Я извиняюсь, — сказал он и откашлялся. — А права у вас, девушка, имеются?.."

Утром они пошли на рынок. Было еще темно. Николай вез тележку с ведрами и ящиками; теть Вера тоже несла ведро и еще сумку. На рынке они встали поодаль от прилавков, тут уже раскладывались две-три бабы с таким же товаром: яблоки, сливы. "Ну, теперь иди". — "Хотите, я поторгую?" — "Ни к чему". — "За вами зайти?" — "Не нужно, зачем?" — "Вы думаете все продать?" — "Все не все, а... ни к чему. Не надо". — "Я все-таки зайду. Часа через четыре. Идет?" Он отошел и свернул в ряды.
За рыбой и цветами, за магазинчиками хоз— и стройтоваров стояли фургоны с суетящимися вокруг абхазцами. Тут было грязно. Даже очень. Мухи роились в чем-то, похожем на давленые помидоры. Чуть подальше стояла газель. Из нее производилась разгрузка арбузов.
Маленький гладко выбритый грузин устремил взгляд с борта на пристроившегося в цепочку — тот принимал арбуз и бросал последнему, уже в вольере, проворно и небрежно скатывающему его с рук за дощатую загородку и тут же оборачивающемуся за новым. Не спеша спрыгнул и подошел.
— Много нэ дам.
— А сколько? — Хлоп! Хлоп! Два арбуза летели почти один за другим. Он успел поймать и передать, только после этого удалось глянуть на грузина: тот поднимал четыре пальца и показывал с таким видом, словно целился в него из-за валуна.
— Восемь. — Хлоп!
Грузин добавил еще один палец:
— За двэ.
Около двенадцати машины этого закончились. На другие не звали. Он опять пошел по рядам, уже заполнившимся. И с другой стороны: приходилось выбирать локтями. Между мешками с сахаром стояла опухшая продавщица.
— Сколько?
— Восемнадцать, — сказала она, — за кило. — Их было две, и обе, как одуревшие от хлороформа, мешаясь и тычась друг в дружку два часа взвешивали ему два килограмма. — Ты точно проторгуешься. — Глядя как тяжело ссыпается сахар — мокрый, желтый — мимо мешка, на прилавок: — Хочешь, за пивом схожу?
Она посмотрела на него, морщась с таким усилием, словно собиралась ответить по-английски, и в конце концов просто не ответила. Подошли еще покупатели. А сахар-то, видно, в чести. Он купил пакет у бабули и положил. Туда же — зеленую пластиковую полуторабутылку из-под "Зупа", где плескалось белое молоко. И хлеб. Пачку "Беломора" в карман. Все, денег больше не было.
Старуха собиралась уходить. Увидев его, она ничего не сказала, но, кажется, обрадовалась. Вишен осталось полное ведро. "У всех полно своих. А сахар по талонам".
— Где вы моетесь? — спросил он по дороге. Она помолчала и ответила: — В бане.
В доме он вынул хлеб, молоко. И положил на стол. И сахар. Тетя Вера смотрела на него как-то странно. — Мало? — сказал он. — Еще куплю. Сварите варенье. — Можно, я еще детективов возьму?
— Ты что, эту... — Она поморщилась, вспоминая. — Прочитал?
— Почти. Я быстро читаю. — Он выбрал стопку детективов и пошел в свою комнату. Перед этим заглянул к ней:
— Если что-нибудь сделать — позовите.

Николай и Бэлка двигались по проспекту Ф. Скарыны, только что поименованному — всех еще смешила быстрая смена декораций. Бэлка — в кожаной куртке, джинсах в обтяжку, свежеостриженная, с каким-то удалым вихром сбоку, выглядела на диво сексапильно. Николай был в ударе и болтал о чем-то развеселом. Они шли на Паниковского — шикарный сквер в центре, рядом с Домом офицеров, артиллерийским музеем, библиотекой, заросший вековыми, кажется, липами — были там и каштаны, и столетние ели — единственная не попавшая под бомбежку местность города — в тени которых — и вокруг имеющегося фонтана с дельфином — удачно разбросанные в отдалении друг от друга, располагались скамейки, где можно было, по утверждению Бэлки, отыскать даже гомосексуалистов. Николай особенно интересовался гомосексуалистами. Собственно, с этой целью Бэлка, у которой в этой среде, как и во всякой, водились друзья, его сюда и влекла. Вместо того у метро они встретили Гарика — худосочного, словно выцветшего или присыпанного пыльцой, вечно клонимого какими-то ветрами — но ростом с Николая — с которым Бэлка долго разговаривала, то есть он с ней, полуприкрыв опушенные длинными светлыми ресницами глаза, роняя по слову с нижней губы и под таким опасным углом — но не падая, видимо подпираемый своими ветрами. Гарик не пил, не курил и ездил на своем районе — называемом Луг — словно специально исчерченном для этой цели узкими асфальтированными тропками, — на велосипеде. На Николая он не глядел, — который, в стороне, маялся, не имея сигарет. Разговор дальше зашел про Гарика. Николай сказал:
— Воздушных змеев он, случайно, не делает? — Бэлка благоразумно молчала. — Вот интересно, он же дома не сидит со своим фашизмом, он на тусовку ходит. Этот снобизм — это же просто какая-то трогательная застенчивость, — я знаю, я видел: с такими в школе дети играть не хочут. Жаль, что мы вместе не учились. Я бы с ним дружил. Я бы ему мозги вправил — а впрочем, тоже видел: у них потом все равно каким-то раком вот так выворачивает. Кубик, рубик, блядь! Самое приятное, что попадись он настоящим, хоть тем же новым белорусам, они ему кишки по стене размотают... хотя чего уж тут приятного, я не знаю, честно говоря. А? Бэлка? Может ты знаешь? — Бэлка произвела один из серии стандартных звукожестов, с помощью которых она от его наездов уклонялась: тут чем меньше было слов, тем лучше. Этот можно было трактовать как "У меня на этот счет есть свое мнение", — этого обычно, если Николай не был слишком расположен к склокам, хватало, — или если Бэлка не была чем-либо раздражена: тогда она, великий немой, бросалась в бой — хвост трубой, и отступала лишь получив кучу пиздюлей, да и то на полшага, готовая кидаться вновь и вновь: — Бэлка, ты — бык! Просто корова: му-у!.. — Он наставил два пальца ко лбу и показал; не обращая внимания на то, что Бэлка не оглянулась: отдирала от шипящей сковороды грибы — дым, как всегда, коромыслом: — Если даже собака, то — бульдог! боксер, блядь! Когда твоя старуха свалит с дачи, чтоб мы могли туда перебраться?!.. Скажи ты ей, блядь... скажи, блядь... у нас медовый Только что прошел дождь, ни одной скамейки сухой не осталось; вследствие чего Галка, смеясь и поглядывая по сторонам диким, сумасшедше-быстрым, вспышками, взглядом, попыталась оседлать свою сумочку; на которой ей оказалось неудобно, и тут же слезла. Они уселись в следующем порядке: Галка, Бэлка, Николай. Девчонки немедленно пустились в пересуды, блям-блям, он и не подозревал, что Бэлка обладает такими способностями к диалогу, или это Галка на нее так действовала: заражая голово — кружительным темпом, увлекая осанистую, грозную, круторогую — в непосредственно — невообразимо — непристойное веселье... Он чуть было не задремал, свалившись со скамейки головой вниз, вдруг: "Щукин". — Что — Щукин? — просыпаясь.
Лица обеих повернулись к нему. Развернулось молчание.
— А... это, — нашлась наконец Бэлка. На скаку сломав каблук, которого у нее никогда не было. Крутанув руку размашисто, как дорожный указатель: — Тебе Матвей про него рассказывал. Помнишь?.. — Галка качнула головой. Молча. — Они друзья детства... — Сразу выяснилось, что в отсутствие оппонента Бэлка способна дудеть, долбить свое еще пятнадцать минут после того, как дошла до упора. — Это Галка, — обратилась она к нему. — Я тебе про нее тоже говорила.
— Да я понял. Так что Матвей? — Галка молчала. Не сводя с него зачарованного взора. — Просто он ей звонил, звал, — взялась объяснять Бэла. — На дачу...
— Так поехали сейчас. — Сейчас его нет дома. Он сейчас там... — Ему захотелось ее вырубить. Чтоб хотя бы послушать, что скажет та, вторая. — Галя тебя зовут? Ой ты Галю, Галю. Дай воды напиться...
— Я не поеду.
— Почему? — Галка пожала плечами. — Мне завтра на работу.
— Всем завтра на работу. Встать пораньше, только и всего. Бэлка все знает, она нам сейчас скажет, когда первая электричка. Ну вот видишь. Если тебя беспокоит Гарик, то ему можно звякнуть, сообщить координаты, — скажи, что со мной. Хочешь я сам позвоню?
— Гарик меня не беспокоит. — Наконец она позволила себе — чуть-чуть улыбнуться. — Тем лучше. Купите себе мыло, пару полотенец и трусы на смену, я отвернусь.
— Нет, я не поеду. Езжайте с Бэлой, у меня дела.
— Ты что, хочешь, чтоб я тебя в кино пригласил?.. Послушайте — ну сделайте вы это — ради меня!.. Бэлка! Я тебя когда-нибудь о чем-нибудь просил? А сейчас прошу! Ну что вам стоит! Послушайте — я рыбы хочу половить! жареной! Я ХОЧУ — ЧТОБ ТЫ НАМ — ГАЛКА — ЖАРИЛА — БЛИНЫ!..
— Больше ты ничего не хочешь? — Галка встала. — Ладно, счастливо, — Бэлке. — Если Гарик будет, скажи ему, что я пошла домой. — Он сам пошел домой,.. — Галка уже уходила, не оглядываясь. Потом побежала. Прижимая сумочку к бедру и в стороны откидывая ноги. — Красивая женщина, — сказал он. — Да? Тебе нравится?
Бэлка мотнула головой, пожала плечами. За сим остановиться было невозможно, последовал весь самовоспроизводящий ряд телодвижений, — пока не уткнулся в случайную позу, на которой завод иссяк. Она заерзала, словно вдруг ощутив пять минут назад вонзившийся в жопу гвоздь. И решительно поднялась:
— Пойдем.
— Дальше тусоваться? Ну пойдем. — С кряхтением он оторвался от приросшей к нему плоскости. — Я бы лучше тут посидел. — Бэлка не слушала — вприпрыжку уносилась вперед, запеленговав что-то едва различимое, отделимое от каштанов, фонтанов, лужаек, скамеек. Скамеек. Он наддал однократным нажатием, переводящим на следующую скорость, удержать которую уже было можно не стараться, за счет предыдущего.

Нина, улыбнувшаяся, в ответ на "Мне... Махал", такой улыбкой, какую встречал у некоторых старых, особенно парных хиппи, специализировавшихся на этих улыбках, сделавших их своим "астральным мечом", и какую, несмотря на знание о том, что "являющееся чем-то большим перестает быть самим собой", никак не удавалось удержать на положении подобия, имитации — так норовила сорваться с шестка, выскользнуть и обернуться, в смысле превратиться — в то, что было ею только нарисовано, — заглянуть тебе в лицо и приветствовать тебя — т е б я — со всеми твоими... э-э неожиданностями; исходя же от женщин — вызывавшей дополнительные недоумения в силу, хотя бы декларируемой, приверженности этой прослойки "свободной любви".
Тут другое. Охватив его целиком светлым, берущим на веру даже то, в чем он отчитываться не собирался, взглядом, она словно принимала его в клан — нет: словно уже был принят — словно тетка на раздаче, отпускающая ему обед "в счет аванса" — хотя бы он только со скуки заглянул в столовую в ожидании, пока откроется отдел кадров. Он стал раздеваться в прихожей (она уже ушла) снял ботинки и, поколебавшись, носки, грязные и рваные, и наконец, переступив с ноги на ногу, словно с камня собирался нырять, взошел на прохладный паркетный пол, в воду процеженного сквозь темноту солнца, делающего куб комнаты относительно другим миром, аквариумом, лишенным стекол, в который благодаря чему вплываешь прямо так, сквозь переднюю стенку.
Между пальцев ног черные разводы. Махал и глазом не повел. Он сидел за низким столиком в глубоком кресле — словно ждал его так с самого утра. Носки у него были чистые. С узором; гладко обхватывающим узкую почти детскую ногу. — Здравствуйте.
Махал сказал: — Здравствуйте. — Не вставая, толкнул ему стул. Он сказал, садясь: — Вам про меня говорила... Бэла.
Махал кивнул. Нахохлившись, весь уйдя в жесткий воротничок, как в ошейник, из которого мечтал вырваться, он смотрел оттуда. — ...Она.., — заговорил Николай, — ...что вам нужен человек, чтоб ездил по городу... ездил по магазинам... — И это предположение Махал подтвердил кивком. Он собирался предпринять третью попытку, когда Махал брюзгливо позвал: — Нина!.. — Явилась Нина, все столь же лучезарная, похожая больше на экономку, гувернантку, бонну: — Нина, покажи молодому человеку, где здесь дверь.
— ...принеси нам, пожалуйста, водки. — Улыбнувшись, Нина повернулась в кухню, — ...с клюковкой! — вдогонку послал Махал, пустил петуха. Поглядев на Николая, он хмыкнул, словно удивляясь сам себе и предлагая собеседнику присоединиться: — ...Или вы кофе?..
— Да нет, — сказал Николай, — водка... нормально. — Пришла Нина, неся ребристый графин с наклейкой: водка была финская, прозрачная, темно-красная, как рубин. — Присаживайся с нами, — обратился к ней Махал. — Нет, я не могу, — с улыбкой возразила Нина. — Да не хлопочи, — брюзгливо-дружелюбно укорил Махал, — вечером гости, — обратился он к Николаю, — племянник... с женой,.. Все хлопочет. — На минутку, — с улыбкой сдалась Нина, одной рукой доставая себе стаканчик в металлической оправе из серванта, центральная часть которого была заставлена хрусталем — везде в остальных углах были книги, обегая кругом стен до потолка; потемневшие, как лес, фолианты, переплетенные в кожу и мех, — а другой без усилий откатывая от стены к столу глубокое, такое, как у Махала, мягкое кресло на колесиках. Махал, опять недоуменно-насмешливо фыркнув, приподнял свою широкую рюмку на ножке: — Ваше здоровье, — сказал он Николаю.
— За сотрудничество, — сказала Нина.
Она ушла.
Махал откинулся в кресло.
— Бэла мне говорила. Вы снимались в кино... К сожалению, у нас нет творческой работы, — подумав, он добавил: — ...пока. — Он глянул на Николая. — Ну, как вы сами сказали... бегать. Но не только. Иногда нужно и постоять. Сейчас мне приходится это делать... когда Наташа болеет... она у нас часто болеет. — Снова он хмыкнул, будто удивляясь, не веря. "Как это меня угораздило?" — посмотрел на Николая.
Николай все время кивал. Сейчас он сказал: — Я понял.
— В книгах вы... разберетесь со временем, — продолжал Махал, — ...как и во всем. Остальное... а остальное нужно смотреть на месте. Если, конечно, ваши желания... не переменились?.. — Николай сказал: — Когда начинать?
— Хоть завтра, — сказал Махал. — Завтра, — возразила Нина, вышедшая из комнаты и вставшая в дверях. — В понедельник! Дай человеку отдохнуть. — Тогда в понедельник, — сказал Махал вопросительно.
— Завтра, — сказал он. Махал, крякнув, посмотрел на Нину. — А ты говоришь, — проворчал он. Нина, опять как вначале, улыбнувшись Николаю, ушла. — Значит, завтра подойти в магазин. — Махал кивнул:
— Приходите часам к двенадцати. Я там буду. Ну, может задержусь до часа. Это все равно, попросите Наташу, пусть она вам все покажет. — Он встал, пошел к окну, там остановился.
— Все фирменные, — сказал неожиданно с гордостью, поворачиваясь. Он перебирал, выдвигал наполовину и возвращал назад заполнившие целый ряд вертикально глянцевые картонные конверты. Выбрав, нагнулся, поставил, и бережно спустил зависшую, словно подъемный кран, иглу: минуту, как положено, пошуршало, и в воздух ворвались не видимые глазом стаи рыб, рассредоточились, засверкали, склевывая невидимые глазу крекеры на паркете, трудолюбиво соскребая губой-теркой колонии одноклеточных водорослей с потускневших Махаловых очков. Махал не спеша вернулся. Усевшись в кресло, налил себе и Николаю: — Бэла говорила, вы... — он покряхтел, — музыкант. Я-то в этом ничего не понимаю... Но люблю.
— В свое время денег на них потратил... А теперь — кому они нужны?.. Мир перешел на компакты... Я вот тоже постепенно. Как вы считаете, можно их продать?
Махал приподнял свою рюмку в воздух, затем поднес к губам и выпил в один долгий глоток. — Хороша клюковка. Так как...? Сколько они сейчас могут стоить?..

Наташа оказалась сорокалетней девицей с овечьим лицом, увенчанным химической завивкой и очками, в трикотажных штанах, сплющенных на коленях, в трикотажной безрукавке, занавешивающей вислый зад, в свитере с воротником "не хочу". Несмотря на впечатление интеллигентности, производимое в особенности, когда, двигаясь в левый (по прилавку) угол, к кассе, щурясь, втыкалась носом в корешки академических изданий, громоздящихся в несколько ярусов неприступной твердыней, непроницаемо глядящей на насыпь (прилавок) и ров (место между ней и полками, где туда-сюда плавала Наталья), Николаю, как только узнала, что он не покупатель, она сразу стала тыкать.
— Что это у тебя за штаны? — Тут ее отвлекли, и она заспешила на правый край, где, тужась и тщась, перекрикивали мощный хор, наседая друг на друга, аляповатые наемники. А вернувшись: — Что это у тебя на щеке? — и, не снисходя до пристального осмотра, устремляясь к кассе, подытожила: — Где это Махал тебя подцепил? — Николай, не обращая на нее внимания, перешагнул низенькую перегородку, отделяющую столовую от кухни. Очутившись с ним в одном вольере, Наташа сразу смягчилась, впрочем, настолько, чтобы не показать виду, оставаясь в принципе в пределах избранных позиций. — Мне-то что! Работай... Какое мне дело, кого там Махал себе на смену выбирает... — Николай прошел у нее за спиной, нагнувшись, шагнул в смежное помещение.
Тут было прохладно, чтоб не сказать большего; впрочем, печка. Работающая на масле; сейчас еще отключенная, и вот откуда тот запах, которому он сперва придал специфически типографский ракурс, и который не перепутал бы, будь, скажем, зима, и постоянные покупатели, всерьез озаботившись судьбой Наташиных легких, подают традиционные советы "переменить с Махалом", а та, ловко переводя эту воду на, в отдаленном итоге, Махалову же мельницу, — тяжело вздыхать и трясти головой: на самом деле Наташа давно положила на собственное здоровье; ребенок (один, и то много) есть, чего уже ей еще? А волновали ее только деньги. Пять процентов она получала. Так что когда вечером, при параде выручки, если принимал Махал, а не его племянник, с которым шло другое, значительно более энергично-формально-неформальное ("современное") взаимодействие, Наташа квази-обиженным голосом возвещала: "Опять лысый говорил... Чтоб я вам велела переставить пе-ечку-у-у..." (понижение голоса, долгий укоризненный взгляд из-под очков), на что Махал удивленным похмыкиванием и наконец: "Купил что?" "Ну так!.. Четвертый том" —

Николай увидел пепельницу, полную бычков. Он сел и достал папиросы. Тут Наташа ворвалась в дверь, как ураган: — Ты что тут! Ты смотри у меня! — Сдвинув очки на нос, она пристально оглядывала помещение. Но, поскольку ничего не нашла, то отправилась обратно: оттуда, однако, продолжила с еще увеличившимся раздражением — кажется, специально напрягаясь, чтоб было слышно: — Махал, блин, набирает себе... А пропадет — я с вас вычел за Хармса... На хер надо — такая торговля... — Он не закурил, а просто сидел и смотрел по сторонам. Срач был страшный. На полках грудами, вперемешку, валялись книги тряпки палки обертки суперобложки; на ящике рядом с пепельницей месяц стояла банка творога, цветущего серебряной паутиной. Какие-то надорванные, разъехавшиеся пачки — у печки прямо на полу, в луже масла. Еще тут было Наташино ведро, куда она "ходила", когда за торговлей случался недосуг перебежать в вокзал через площадь. Пришел Махал — это было слышно по слегка изменившейся Наташиной интонации.
Он встал и вышел в магазин.
— Здравствуйте, — обрадовался Махал, — вы уже здесь. Ну что, Наташа вам все показала?
— Ничего я не показывала, — возразила Наташа и пошла в левый угол, где стригся уже полчаса гипотетический покупатель. Махал поглядел ей вслед, покряхтел, снова обернулся к нему: — Наташа... — сказал он, — э-м... нездорова. Сердится, что я ее на больничный не отпускаю. А как я ее отпущу?.. Кто будет работать? Мне тогда придется самому стоять.
Они помолчали. Махал вздохнул. — Ну так... Вам надо сначала немного привыкнуть. Наташа! — Наташа отпускала покупателя. Потом она неторопливо подплыла. — Ну что? Взял? — Наташа кивнула. — Четвертый том. И пятый, — Наташа добавила кивок. — Молодец! — бурно обрадовался Махал. — Стараюсь, — скромно потупилась Наташа. — Наташа... э-ээ-э-ээ-э... вы, все-таки, расскажите, пожалуйста, Николаю, что от него будет требоваться.
Наташа — "ладно, постою у вас еще денек" — прошла вправо. — Вот. — Она пнула ногой картонный ящик под прилавком, — ...Еще, — махнула в направлении подсобки. — Тут не помещаются. Книжек у нас... много. — Она выразительно посмотрела на Махала. Махал погрузился в изучение выходных данных. Обложка являла червленый силуэт в позе лотос с какой-то ехидной, вырастающей на месте головы. Надо же... действительно интересно! — Видик смотришь?.. — Николай смотрел в окно. — А надо! — Наташины очки подскочили на лоб: — Тэ работать-то собираешься? Тогда кэк ты собираешься с ними разговаривать? Они тебя спросят. Про что это?..
Надувшись, она вынула из ящика каждой рукой по видеокассете. Одна была ручкой подписана "Вомбаты". На другой поверх картинки размашистым маршем шло: "АНЖЕЛИКА В ГИПСЕ".
Оторвав от окна, он осторожно, как топор, пронес над ее головой взгляд к Махалу:
— Куда везти? — Он толкал по вокзальной площади тележку с ящиками — последний упирался ему в подбородок. Рядом Махал волок складной столик и стул. В два, когда пришла Наташа, он продал только одну кассету. Наташа только фыркнула, получив ответ на свой вопрос. Она встала за столик, а ему сказала: — Иди пообедай. Я чай сделала... — но он уже шел к автомату напротив, держа 15 капеек в кармане.
(Под взглядом Наташи.) Он взял ружье и, не обращая внимания на недоверчивый, раз в три мишени, комментарий, погасил три ряда по очереди, получил призовую игру и остановился. Зачем все-таки он это делал? Сейчас. А тогда, на вокзале в Ленинграде, когда — а когда именно? — но память не отвечала на запросы, вместо этого с пугающей экспрессивностью делила подробности: ехал, не в Сестрорецк, раньше, и дальше, в Крым, Алма-Ату, и так, налегке, подошел к автомату, сыграл, получил призовую игру, свистнул, руки в карманы, отошел.
Мозг заметался, ища выхода, — по счастью он удержался, не поддался и медленно расстрелял и призовую игру, убедился, что второй не будет, вложил ружье с тонким железным тросиком, выходившим из затыльника и связывавшим его с железной будкой (а внутри провод) — в подставку, и пошел, избежав прощания с Наташей.
На пятнадцать копеек чебурек не купишь. Зайдя в вагон, отперев его длинным взятым у Наташи ключом, он прошел в подсобку, и поискал, нельзя ли чего-нибудь сделать с цветущим творогом.
Можно было бы, будь электроплитка. И ложка муки. Сделал бы сырники. Все-таки он вычерпал плесень, стряхивая ее в ведро, и вычищенный творог переставил в самый холодный, по видимости, угол.
Может удастся этим паскудством прикормить какую-нибудь гадюку. Освободив от книг и банок среднюю полку, он присел на нее и качнул, проверяя, — потом вскинул ноги и лег. Как полка в морге. Руку он положил под голову, другой накрыл глаза.

Наташа пересчитала деньги, слюня, щурясь, заглядывая в бумажку. Подняла голову.
Николай отвернулся. Он, на улице, курил. Потом повернулся. Наташа в окно поманила его пальцем. Он отвернулся.
— Махал сказал выплачивать тебе сразу, — когда он вошел.
Она протянула ему бумажку. — Распишись. — Он взял ручку.
— Кассу снимать умеешь?
Он разогнулся.
— Снимал когда-то.
Две линялые купюры перекочевали к нему в карман. Можно было теперь купить чебурек. — Что ты любишь, — сказал он, — цветы или шоколадки?
Наташа остановилась в повороте и уставилась на него, сбросив очки на кончик носа. Минут пять смотрела.
— Офонарел? — сказала она. Для понятия подняла палец и звучно постучала им по лбу.
— Три красавицы небесных, — сказал он, — шли по улицам Мадрида. Дона Клара, дона Рэса и небесная Флорида. Вдруг на улице большой мальчик нищий мальчик грязный, мальчик бедный и больной. Мальчик просит подаянье.
— Чего, чего? Это ты мальчик? Клоунада! Ой, не могу! Дальше-то что?
— Они ему денег дали. А последняя поцеловала. "Но щедрее всех Флорида, — процитировал он, — Не имея ни реала Опустилась на колени И его поцеловала".
— В это время проходил, — запел он, — продавец букетов разных, и его остановил мальчик нищий, мальчик грязный, и короче — переходя на шаг — все деньги отдал, и красавице поднес. Что его поцеловала.
— Ну понятно, — сказала Наташа. Она задумалась. — Это ты мне, что ли, хотел? Шоколадку.
— Ну. А ты мне ключ.
— Че-во-оо?.. — Наташины очки взыграли, взблеснули весельем.
— Я здесь спать буду. Сторож по совместительству.
— А Махал знает?.. — недоверчиво. — Слушай, — осенило ее, — ты ему часом не родственник?
— Племянник.
— Тогда не дам. — Наташа перешла на официальный тон. — А пошли вы все, знаете куда, с вашими связями? — проскандировала она, отступая вглубь, под защиту крепостных стен. Гаубицы приняли ее в объятья: — А мне потом втык. Вот пусть тебе Махал и дает. Мне он ничего такого не говорил. Сказал: научишь его снимать кассу. Все? Все. Свободен.
Так как он молчал, то она высунулась посмотреть. — Чего ты там встал?
— А что?
— Что, — передразнила она. — Кассу! А ты думал — что? Штаны твои? Кому они нужны, такие красивые. — Фыркнув, отлепившись от стены, она поплыла в угол, выписывая презрительные восьмерки, продолжала оттуда говорить: — Каждую покупку выбиваешь. Чек отдаешь покупателю. Налоговая нагрянет в любой момент. И все. И Махалу штраф. А Махал штрафы не любит. В кассе у тебя должно быть ровно столько, сколько выбито. Поял? А не как сегодня. Не больше и не меньше. Смотри, потом будешь говорить — не понял! Два раза не показываю. — Аппарат загудел, вращая внутри и выпуская толчками длинную ленту со следами проглоченного за день. — Подкалываешь в эту тетрадь.
— В понедельник будешь один все делать. — Царапая в тетради, она одновременно взглядывала на него из-подо лба. Очки упали. Она их спрятала в карман: — Меня ставят на другую точку, в подписные издания. Говорят, заработать можно. А то. С такими, как ты... А на кассеты, Андрюха хочет своего парня поставить. Ты его знаешь?
— Кого?
Наташа выпрямилась. — Я думала, он твой брат, — сказала она.
— Я по другой линии, — сказал он. — Монтекки и Капулетти.
— Короче, ты Махалу такой же родственник, как я, — заключила Наташа.
Она выросла до потолка, утверждаясь в своем презрении.
— До свидания.
— Я еще Махалу скажу, чтоб за тобой приглядывал, — пообещала она.

Николай вскочил в электричку. Вагон был почти пустой, скудно освещенный. Он выбрал себе место правой стороной к окну. Из окна он увидел двоих проходящих по перрону, это были те самые, что уже пытались его забрать. Как твоя фамилия. Там написано. Забрать тебя? Я работаю. Поманив пальцем, на ухо: ... отсюда. Электричка тронулась, когда они поравнялись с его окном, благодаря чудесному стечению обстоятельств молодой, тот, что как раз листал паспорт, повернулся и увидел его в окне — попытка воспоминания пробороздила его лоб. Николай не отвел взгляда, пока движение не разорвало их связь. Тогда он откинулся от окна и стал смотреть в вагон.
В дальнюю дверь ввалилась ватага рыболовов и расселась на углу. Они расстелили газету и стали шумно выкладывать огурцы. За ними вошла элегантная женщина в длинном черном пальто. Остановившись на секунду в двери, она затем быстро пошла по проходу. Ее гладкие черные волосы стлались по спине.
— Галка, — окликнул он, когда, миновав его сиденье, собиралась прошить вагон насквозь.
Он встал. — Пошли покурим, — кивая в ее направлении.
— Я не курю. — Это было первое, что она сказала. Глаза ее сузились; молниеносно, справа налево, проскакивали варианты. Рыболовы, конечно, будут на ее стороне. — Я тебя надолго не задержу, — сказал он и подтолкнул вперед. Оказавшись в тамбуре, она перевернулась спиной к окну, как рыба, змея, русалка, ноги врозь, заплетая их в розу.
— Ищешь кого-то? — Он выдохнул в сторону. — Не твое дело, — сразу откликнулась она. — Я не претендую, — согласился он. — Я хотел извиниться. Мы с тобой виделись, единственный раз в жизни, тогда, помнишь, разговор шел про Матвея и его дачу. Если ты помнишь. Естественно, мне сейчас в голову взбрело, потому что голодной куме все хлеб на уме, до понедельника по крайней мере, но, конечно, это было бы слишком уж невероятным совпадением — я имею в виду, чтобы ты именно туда, именно сейчас, к нему, к Матвею. Но ты на меня обиделась тогда, — зря! Я, могу поручиться, способен и на адюльтер, и на изнасилование...
Николай умолк. Он не мог поручиться за то, что это действительно не была Галка, а не просто похожая (и то отдаленно) на нее женщина, к тому же весьма бальзаковского возраста. И не стояла тут перед ним? А предыдущий диалог — спровоцировал или измыслил? Бэлы нет дома. Я подожду. Она может не придет. Но ведь не уходил с вокзала. Далеко не отходил. В таком случае, это совсем не страшно. Сходить с ума. Страх позади. Когда перед электричкой, и не сдвинуться с места, оледенев от мысли, что недостаточно темно, и могут разглядеть на лице его электричку. То есть, что я говорю, цветок. Раз теперь не страшно, значит можно возвращаться. Он вернулся в вагон и весело улыбнулся тем из рыболовов, кто отреагировал на хлопнувшую дверь; потом сел вольготно, расслабился, раскинул ноги. В кармане у него зашуршало. Это десятка, две пятерки, — не задумываясь, он развязал этот узел, выбросив их в проход: сквозняк понес бумажки по вагону, и рыболовы, как один, накинулись на них со всей своею снастью. А он вышел на остановке.

Запах подействовал на него как ушат воды на голову. Николай стоял, глядя в хвост уходящей электрички, уносящей систему координат, — запоздалая вспышка рассудка, как фары в лицо.
На платформе фонари не горели. Он ощутил в кармане пачку папирос и спички, — последняя связь с людьми. До города же недалеко. Можно пешком дойти. К утру.
Приободрившись, он тронулся. Ступая неслышно, как во сне, казалось, вот еще минута — и взлетишь. Остановился и прикурил. Я — А — В — О — Д — А — С, — буквы проплыли, качаясь, Садовая, что ли; что-то садов здесь не видать. Сойдя со ступенек, Николай пошел было вдоль рельсов, хрустя гравием, — но через несколько минут, скользя, сбежал с насыпи и углубился в лес. Останавливаясь на каждом шагу, чтобы прощупать путь, он преодолел метров десять, и остановился, не было никаких сил оторваться от тянущей — назад, назад, мутноватой тьмы за спиной. Громадный запах стоял над ним, такой реальности, что отшибает, кажется, всякую мысль о сне, и только чтобы не раствориться в нем окончательно, он ухватился за колючие ветки и стал гнуть их, направо, налево, в полной темноте, ссаживая себе пальцы. Потом он опустился на четвереньки и пополз под нижние большие лапы, к стволу, подгребая за собой все, что успел наломать. Привалившись спиной к стволу и чувствуя, как, десятком тоненьких змеек, пробирается от земли холод, Николай затих. Ну вот мы и вместе. Вместе. С тобой. Никогда я не был ближе к тебе, с тобою, чем сейчас, и не знал, что это можно, милая моя, любовь моя дорогая. Нет мне жизни без ее.

— Открывай!!! — Андрей стал колотить в дверь; окна в вагончике задребезжали. Сега успел вылезти из машины и стоял теперь, с девочкой спасенной на руках.
Дверь наконец отперли. — Заноси, — стал командовать Андрей. — Ставь пока тут. Нет, тут. — Собери ему кассеты, — сказал Николаю. — В два часа, — повернулся к этому, как его, — он тебя сменит.
— Дай мне сигарету, мои там остались. — Олег, водитель, тоже зашел в магазин, размяться. Андрей пошел за стойку.
— Эй! — они потащили обратно на улицу видеомагнитофон, где уже стояла телега. — Иди сюда.
Николай вернулся в магазин. — Тут у тебя три П, — заговорил Андрей, не выпуская изо рта сигарету. Зуб, который ныл с вечера, теперь опять начинал болеть. Он толкнул ногой дверь в подсобку: — А здесь их пять.
— Больше. — Аа?..
— Я еще не все привел в порядок.
Вошел покупатель, этот был Андреев — Махал упоминал, посмеиваясь и удивляясь, но с оттенком уважения, столь частым в рассказах отцов о внезапной успешности во взрослом мире своих, более смелых в моральном отношении, шалопаев и лодырей, — Андрей насторожил затылок, как собака, когда увидел, что тот прямо направился на его часть. Покупатель спросил о фантастике. Они стали разговаривать, в конце концов мужик ушел, унося с собой две новые. Андрей положил деньги в кассу. Ффф, аж в висках закололо. Надо все-таки чаще здесь бывать. Он окликнул Николая:
— Что, я за тебя тут стоять должен? Оставь, говорю! Он потом второй раз съездит.
Столбик пепла упал на "Жизнь после Смерти". — Почему, кстати, когда мы приехали, закрыто было?..
Он проследил пунктиром взгляда кивок в сакральное ведро.
В проходе веник и совок с кучей мусора. Пацан повез телегу, груженную товаром и барахлом. Андрей остановился: — Пошли! — Олег не шевелился. Воздев очи горе, он разглядывал книги в дальнем углу.
— Умный мужик! — произнес он.
— Не то слово, — отозвался Андрей. — Ему памятник должны поставить со Скарыной. Я ему сколько раз... — Дверь.

- ...прикинь? — Втроем они сидели за столиком (удобнее всех, как всегда, Бэлка: на самом углу (в перспективе — не выйти замуж (на что она наплевала со всей безответственностью, неплохо, по правде, себя чувствуя и так))) — девушки слушали. Николай обращался к Галке исключительно, — которая, напротив, играла улыбкой как веером, закрываясь ей, разворачивая ее и складывая, стремительно, не поднимая глаз. Почему-то мешкая: оставалось загнать в клетку попугайчиков, — "арара", она их назвала. "Ара?" — "Нет, "арара"", — которые сидели, подрагивая, под самым потолком зимнего сада, время от времени вдруг срываясь с места всей ордой и с писком из угла в угол пересекая теплицу, "непрерывно сря на нее" (украдено у Жолковского) **.
И можно идти. — ...И никак моя мечта не сбудется. Ты что — так и сидишь, как сейчас? куры строишь? А он что в это время делает? Ты случаем не еврейка? — Галка распрямилась, словно пораженная электрическим током. — Я спрашиваю, потому что я сам еврей. — Как твоя фамилия, — спросила она, стреляя в сторону — попугаи летели — и, подумав, вновь уклончиво опуская их, словно не замечая, как встрепенулась Бэлка, безропотно, в новой куртке, застегнутой до подбородка, сидя в духоте. — Барбаков. Ну и что? Фамилия по отцу. У меня вся родня в Израиле. И она тоже.
Галка, захлопывая сумочку, повернулась к Бэле:
— Что он до меня домотался со своим Матвеем? — Но та еще, вырванная из ступора, не успела изобразить что требовали от нее дзэнские тренинги и правила ролевых игр (по Эрику Берну), как уж быстрая улыбка, посланная Николаю, приземлилась утицей. Одновременно взгляд на попугаев, — похоже было, она держит в уме какую-то свою систему: так тренер, беседуя с гостями на краю стадиона, не выпускает из виду секундомер. — Кто виноват? Надо было меня вводить в заблуждение.
— Это когда мы встретились в электричке? — Галка бросила своих попугаев и улыбнулась шире — как если бы она вспомнила что-то приятное и смешное одновременно. — Я так с тобой запизделся, что пропустил свою остановку. Нет, главное — и это я потом понял — что ты тоже пропустила! Я не помню, где его дача, минут сорок пять — а мы с тобой по вагонам часа два рубились с полтиной. Так и не понял, где ты в конце концов сошла. — Галка улыбнулась быстро; опустила глаза: тень ресниц как сухая слеза по щеке. — Нет, — не отставал Николай, — ты прикинь? Как Матвей сидит — и подбрасывает, подбрасывает дрова в печурку... вот дров не осталось... волки подступают ближе... у-аа!! — (Попугаи разом взметнулись, Галка нахмурилась, но тут же снова улыбнулась.) — И что ты сделал?
Николай поднял голову, вспоминая: — Доехал до конца и перескочил на встречную. Удачно перескочил, скажу. Ни одного контролера. Приезжаю, а там Наталья стоит, дверь открывает, дверь не открывается. Я говорю дай попробовать.
"Опаздываешь", — говорит.
— А старушка подбрасывает дрова в печку, — сказала Галка.
— Две старушки. В одной маленькой избушке, совсем малюсенькой, жили-были две старушки. Я же тебе говорил. Я влюблен. В обеих.
— Я эту песню знаю, — сказала Бэлка.
— Нет, послушайте. Слушайте. У меня была девка с вот такими грудями (кулаки к плечам, локти вперед) и с белыми волосами.
— Все? — Галка встала.
Пройдя под зарослями плюща мимо гигантской агавы, она распахнула клетку и, пригнувшись, вошла в нее. И тотчас же все попугаи стремглав бросились в узкую дверцу — казалось, половина разобьется о прутья — но уже обнаружились невредимо изнутри, облепившими Галкины руки и деревянный ящичек, куда она сыпала сдобренное витаминами просо. — Тигру в рот голову положить можешь?
Галка появилась из-под плющей. В руках она держала пластмассовую банку из-под майонеза.
— Я одну книгу прочитала. Про поросят. Не знаю только пока, где. Ты говорила, твой отец хотел пасеку. А поросятами не интересуется?..
— Я поговорю, — пообещала Бэла.
— И спроси у всех знакомых. Кому нужны попугаи в ассортименте — пусть приходят. — Она покачала на пальце похожую на заварочный чайник сумку: — Обосрали мне весь журнал. Недорого возьму!
— Не застукают? — озабоченно нахмурилась.
— Кто застукает? Поцелуют меня в щечку, на которой я сижу. — Чуть порозовев лицом, бросила взгляд на Николая, говоря: — Поедем в воскресенье на рынок? — Бэла уже стояла, переступая с ноги на ногу, готовая вперед хозяина ринуться к двери, в предвкушении прогулки: — Держи, — Галка сунула ей коробку.
— Что это?
— Пальма. Сегодня посадила. Пятнадцать штук. Выходите, — она зазвенела ключами.
Они с Николаем столкнулись в дверях.
— ...А если б я тот тигр был, я б тебе голову откусил. — Галка еще порозовела. Улыбаясь.
— Потому что у тебя глаза как чернослив. Дай понюхать. Ну точно пахнут.
— А как же твоя жена?..
— Жена?! Аа, никогда она мне женой не была. Она ушла к другому. Мы с ней все время ссорились. Она не любила Эдит Пиаф. Я вообще не могу понять! Как можно не любить Пиаф? — Галка раскачивалась в дверях, загадочно улыбаясь. — Или: мы с ней идем по трассе. Как два индейца, мы с ней идем в одеяле, как два индейца — потому что холодно! Вдвоем, в одном одеяле, еле ноги переставляем, это тебе бег в мешке, — и я же ее и утешаю, между прочим; вкручиваю ей, как у нас завелась машина, Ауди, Крайслер семиместный, и мы специально сюда завернули, и едем по этой трассе со скоростью 140 км/ч, 160, — и тут — гляди-ка — утешилась! улыбается! И говорит: и никого не берем, кто голосует. Кто может такое понять? Ты можешь?
Они приблизились к Бэлке, терпеливо замершей в десяти шагах от стекляшки с остановившимся взглядом, созерцавшим нечто неописуемое, быть может, море. — Ждите меня на проходной. — Галка побежала от них, размахивая фалдами плаща.
— Куда она? — Ключи сдавать. — Все, пошли отсюда. — Они прошли через вахту, Николай забрал свой паспорт, Бэла опять остановилась, ожидая. — Уходим.
— А Галка? — она уперлась в недоумении.
— ... ей на голову. — Николай постучал себя по голове. — Пусто!! Как глиняная копилка! Ее надо набить — деньгами — бумажными!! доверху! — чтоб не шуршало! ...Слушай, ты взялась тормозить, я тебе вот что скажу. Или мы идем вместе... Или я иду один!
Бэла недоверчиво взглянула. Он не шутил. Она нерешительно посмотрела. В сторону проходной: — Вообще-то, ее могут задержать. — Пожала плечами. Еще раз. — А я о чем, — подхватил Николай. Он потянул ее за локоть.
— Бэла!! милая!.. Не томи. Я не могу на каждом шагу останавливаться, я хочу скорей лечь, и все. Можно еще бутылку молока. У тебя есть деньги? — у меня тоже. Скоро будут. — Бэлка уже весело шагала, — что вызвало немедленный резонанс. — На самом деле, знала бы ты, как мне не хочется...
Он потянул ее за локоть. Бэлка сбилась с шага, протащила его на одной ноге, как ядро. Наконец пришлось ссыпаться к обочине. — Мы бы зашли бы... сюда. Ты здесь была когда-нибудь?
Бэлка самодовольно ухмыльнулась: — Там кирпичное все внутри. Кофе по восточному. И это... Шампиньоны. — Я бы стакан водки выпил сейчас, — сказал он. — Смородиновой. Просто так выпил, без ничего. А точно денег нет? Я б отдал.
Она заколебалась. — Вообще-то... — Она пожала плечами. — Еще раз пожала плечами и разжала, наоборот, кулак. — Ничего себе. — Он почувствовал себя ястребом, камнем врезающимся с высоты ей в ладонь. — Откуда такое богатство. — Да я Саймону должна. — Бэлка насупилась, она была в нерешимости.
— Саймону на той неделе отдашь, у меня зарплата будет. Пошли посидим. Я тебя приглашаю. Может расскажу чего-нибудь.

К вечеру, так и не дождавшись Бэлы, зато дождавшись ее мамаши, которой было барабану град, что вместо дочери, опять не заходя домой вовлеченной в центростремительное движение, слагаемое из уверенной прямой и двадцати четырех беспорядочно, со звоном перекатывающихся внутри литых стальных шариков, у нее в зале на диване залег сосед с третьего этажа, — наконец поднялся и пошел искать ближайший бесплатный автомат на углу. Бэлка отдала ему куртку, в соответствии с ширпотребом на три размера большую в плечах даже косой сажени ее хозяйки — которая, раскинув крылья, незримо прикрывала от непогоды среднего размера мужчину, пока он отстоит очередь желающих общаться на халяву.
Но очереди не было. Он набрал номер и сказал: — Здравствуйте. Я сегодня на работе не был. — Молчание.
— Да?.. а почему? — наконец прорезался голос. Отсюда Махал выглядел брюзгливым и неопрятным старикашкой. Он сказал: — Похмелье. Я завтра буду. — Не дожидаясь ответа, он повесил трубку.
Потом он поехал на Паниковского, где выставили таблички "Закрыто на зиму" и дорожные работники в оранжевых свитерах сворачивали и погружали в кузова покрывшиеся за полгода свастиками с небрежным граффити "Будь злым" произведения скульпторов из Союза художников; он вернулся назад, к переходу, и, опросив пятерых-шестерых угловатых кабанчиков (Бэлка и тут представала в полусвете харизмы — как, впрочем, любой), услышал, что большая тусовка с телевидения — и камеры, микрофоны, кажется, три машины, — прошествовали от дома офицеров через сквер направо, к памятнику Янке Купале, где Бэла будет лезть к нему на плечо по лестнице и, указуя вдаль, прочитать какой-то текст про город с цитатами из Кафки, Леблана и Депардье. Выбрали Бэлу — потому что в школе учила французский.
Он попросил сигарету — прикурить — и отошел к остановке.
Час пик миновал. Он бросил сигарету и сел в автобус. Отсюда можно без пересадки. Дождик бросил одним движением сеть штрихов на черное стекло. Еще какой-то туман, сказала старушка, — а это просто стекло запотело. Весь автобус помогал ей ехать. А когда наконец они доехали, водитель бросил руль и вылез из кабины — внутрь, а не наружу. И стал кричать: "Бабушка, ваша остановка!" Она была и глухая почти. Татар ушел. И стул унес.

— Ты что, с Максимом поссорился? — сказала она.
— Подрался, — сказал он. Она шумно вдохнула: "Й-й..." — А он вам что сказал?
— Ничего он мне не говорил, — отвергла она. — Сказал, что не знает ничего. — Она помолчала. — Я ему звонила, — сказал она. — Хотела чтоб ты приехал яблоню спилил мне. В том году пожелтела, а в этом... — Давайте спилю, — сказал он одновременно с ней, и она замолчала. — Нет, — сказала она. — Все уже.
— Я хотел у вас снять комнату, — сказал он.
Совсем короткая пауза. — Нет, — сказала она решительно, глядя мимо него. — Комнаты я больше не сдаю. — Она выпрямилась, сухая, как шахматная фигурка. — И зачем тебе? Иди к Максиму.
— Жить где-то надо. — Опять одновременно — вся кровь, какая только имеется в запасе, неостановимой волной устремилась в лицо. — Вы чего напрягаетесь, теть Вера? Я же так только спросил. Может по соседству кто-нибудь сдает.
— И по соседству нету, — отрезала она. — Если хочешь, иди сам и спрашивай. Я не пойду.
Она встала и пошла в угол, к печной яме. Повернув голову, он смотрел в окно, пока она там шуровала. Потом сказал: — Вы уже топите.
Она вернулась. Яблони больше не было за окном. А может, только казалось. В темноте. Не хотелось отрывать взгляд, но он заставил себя поднять глаза и на нее посмотреть. — Я работаю в книжном ларьке. Хотите, детективов принесу почитать? Их там — жопой жуй.
— Давай, — согласилась она. — Только, знаешь... Девок этих, современных. Там у них одна любовь. Такого не надо.
— Женщины, наоборот, любят. Малину эту, Подкову... Забыл.
— Обуза, а не чтение, — сказала она, не слыша его. Она пошла по периметру, дотрагиваясь до предметов, печка плита умывальник, что-то там поправляя касаниями клюва, веточки в гнезде. — Ну а если бы тебе кто-то стал сдавать? Сколько бы ты стал платить?
— Откуда мне знать? — Он раскинулся на стуле, пнул ногой табуретку, плеснул себе эля. — Последний раз я снимал... в Ленинграде для учебной киностудии в 1989 году. Стоило это две бутылки в месяц.
— Ты серьезно? — она подозрительно на него.
— Абсолютно. Ну чего вы спрашиваете, теть Вера? Сколько надо, столько и заплачу.
Она назвала сумму.
— Вы серьезно?
— А чего ты хотел?
— Это что, дворец?
— Ну, не дворец, а... — Она перешла в наступление. — Я тебе скажу, сколько сейчас уголь стоИт? — Как это вдруг голос у нее сделался визгливым — словно ругалась через забор с соседкой: — Теперь не раньше — теперь и яму никто не выроет за бутылкУ..? Электричество у меня еще за июль не плаченА..?
— Почему вы Максиму не скажете? — сказал он.
Она продолжала загибать пальцы: — А тут и квартира, и кухня... и коридор. Я тебе дверь отобью, будешь своим ключом пользоваться..? — Она остановилась. — А сколько бы ты хотел.
— Нисколько, — сказал он. — Я пошутил. Мне не надо.
Она сняла очки и стала тщательно протирать их. — Хотите, я вам студента найду? Некурящего.
— Ешь, — сказала она.
Он съел один блин. — Как у вас такие драники получаются? — Она смотрела на него, помаргивая. — Надо много масла. — Я пробовал, — сказал он. — Получаются черные. И тонкие.
— А на каком огне жарил?
— На плите. А-а. Понятно. На маленьком.
— Она ж окисляется, — сказала она. — Картошка. — Он кивнул и отправил еще один драник в рот целиком. Потом он сказал: — Можно я покурю?
— Ладно, — сказала она. — Плати сколько сможешь. — Вся подозрительность вдруг к ней вернулась. — Так и знай! Воровать у меня здесь нечего. Церемониться не буду. Чуть что — сразу в милицию, они меня уже знают. ...Это что?
Он вынул из кармана машинку для сворачивания сигарет.
— Думаю, может так дешевле.
Теперь она колебалась. — Максим сказал — пусть ночует там, где пьет.
— Я не пью. — Он встал. — На улице покурю. Ладно, теть Вера. Деньги получу — приеду.

Николай протянул Махалу ключи. — Деньги. — Полез за деньгами в сумку и достал их, завернутые в список. — Пересчитайте. — Хорошо... спасибо.
Махал развернул список, и уткнулся в него. Николай сказал: — Внутренняя дверь не закрылась.
Махал поднял глаза. — Да вы что, — сказал он брюзгливо.
— Надо замок менять. Ключ заело. Я его еле вытащил.
— И вы это так оставили?..
— Что? Я закрыл на висячий.
— Нет, так нельзя. — Махал пошел в комнату, оттуда донесся голос: — Зайдите!
Николай сбросил башмаки и встал в проходе, подпирая косяк плечом. Махал звонил по телефону.
— Там что-то с замком. Может вы съездите? — Он замолчал и долго слушал. — Ну поговори с ним. — Со мной? — спросил Николай, но Махал покачал головой, продолжая слушать. — Ну хорошо, — промямлил он. — Ну хорошо, — сказал он опять, — мне тогда некогда... — Он закряхтел и положил трубку. Вышла Нина.
— Ты есть не будешь? — Она улыбнулась Николаю. — Здравствуйте.
— Какое есть — надо бежать! — Махал встал.
— Вы больше никогда так не делайте. Нужно было позвонить и дождаться меня. — Он пошел в коридор.
Николай вышел следом. Махал присел на корточки и доставал из ящика инструменты. — Нина!.. Если Андрей... В общем, если он надумает, скажи, что я там. Пусть подъезжает. У них какое-то с Олегом срочное... Такси, что ли, взять.
— Хочешь, я вызову.
— Не надо... Если что, там поймаю... — Николай вышел первым. Махал нес коричневый портфель.

— Работаешь?
Николай повернулся и ушел в подсобку.
Наташа хмыкнула, постояла. Потом зашла за прилавок.
Николай вышел. Наташа сидела на стуле у кассы, заложив ногу за ногу. Она была в резиновых джинсах. Завивка ее была пышно взбита и поднята на затылок. — Хочешь, — сказала она, — иди покури. Я постою.
— Я покурил. — Он остановился рядом со стулом.
Наталья откинулась назад, повернула голову, медленно оглядела его через плечо. — Где моя шоколадка? — сказала она.
— Может в ресторан сходим? — сказал Николай. Наташа поперхнулась. — С тобой?.. Шутник! — Ты сама-то работаешь?
Наташа встала и прошествовала в дальний угол. Она была на каблуках. — Че-то мне там не нравится. — Взяв книгу, она принялась ее листать, потом заглянула внутрь обложки на цену. Это была "Жизнь после смерти" Блаватской. — ...А это ЧТО?..
— Положи на место. — Он прыжком настиг ее, выхватил книгу из рук, задвинул обратно на прилавок. Подчеркнуто замедленно вернулся назад. — Хулиганишь...
— Мне что? это ваши с Махалом дела. — Наташа пришла в приятное расположение духа. Вынув из ногтя маленькое зеркальце, принялась править гребень, понуждая вздыматься выше, затем примерила улыбку и минуту неподвижно ее разглядывала: — Слышишь...
— Давно хочу у тебя спросить. Что это за цветок на щеке?
— Мушка.
— А-аа? — Но не дождавшись, продолжала: — С Андрюхой мы поспорили. Он говорит — эти. Гои. А я так думаю, секта... Ну как? Не стесняйся, все свои.
— Это Ира Голодед.
— Такой не знаю.
— Она держала все клубы в Москве. То есть, сейчас не знаю, а лет шесть назад. Когда они только начали появляться. Она была то ли чья-то любовница, то ли усыновленная дочь... Не знаю, кто там на нее позарился: сама мелкая, а губы как у Донны Саммер. Но неважно, — вот она придумала, что я буду ее левой рукой. Все уже было посчитано — от улыбок до деталей нижнего туалета. Но дальше этого дело не пошло. Я-то хотел на гитаре играть.
— М-да, — заключила Наталья.
Она выбралась из-за прилавка и встала в дверях. Вглядываясь в рваный проем:
— И кто ты теперь? Композитор?.. — Бросил.
— Че так?
— Как тебе объяснить. Деньги получать противно.
— А за это не противно?
— За это тоже противно.
— Вон он. — Наталья взглядом приколола окрестность. Движенья ее стали безошибочны и целенаправленны; она предупредила: — Я еще может сюда вернусь. — Давай, — сказал Николай. — Давай, — передразнила Наташа. — Работать вернусь! Махал хитрожопый, как поросячий хвост.

Николай купил шесть пешек и поллитровую банку березового сока. Подсобка сияла чистотой. На ящике, заменяющем стол, снятый со стены плакат, оборотной стороной, заменял скатерть. Книги теперь лежали на двух верхних нарах, застеленных в несколько рядов оберточной бумагой — ровными стопками, в суперобложках. Брак, а также брошюры "Тайцзи-цюань", календари минувших лет, Бхагавад Гита как она есть в переводе и с комментариями Прабхупады (Махал интересовался) расположились на самой нижней. На опустевшей таким образом второй полке свернулось в углу ватное одеяло от Бэлы — взывая, в этом глухонемом помещении, об одинокой эротике, темной сласти, Кама сутре как она есть — Махал, поверх утрированной близорукости, заметил с косого взгляда, но игнорировал. Андрей тоже пока помалкивал. Ведро стояло, отодранное песком со стройки в ста метрах юго-западнее вокзала и полное этого песка. Николай поел. От покупателей он был освобожден еще на полчаса. Он взялся за журнал учета товара. Ничего не вписывая, откинувшись к стене, на табуретке, изучал Наташины записи, поднимая глаза и сверяя с отсюда хорошо сосчитываемым количеством на верхней полке. Потом он вернулся на стул возле кассы. Как паук в сторожевом углу своей новой серебряной сети в дальней комнате разрушающегося дома брошенной деревни.

— Давай. — Бэла ходила из комнаты в комнату, собирая на стол. Уже почти одетая, — сковородка. Николай лежал в постели и, судя по позе, покидать ее был не намерен. Он сказал. — Провалиться мне на месте, если я когда-нибудь что-либо подобное... Представь себе человека, для которого это естественно, как... слеза. Другого не подберу. Ну представь себе — сад. Полон персиков. — Бэлка принесла хлеб, что-то вспомнив, ударила себя по лбу и метнулась в кухню. С ножом. — Словно голова, которая ищет тело! — Он повысил голос. — Представь себе голову — бедный маленький волчок — клац, клац, по лесу. — Он вылез из одеяла по пояс, сел, помогая себе подушкой, размахивая руками — воодушевился. Чай. — На четвереньках влазишь, и в темноте натыкаешься руками — плод. И сразу открываются глаза. Это персик, который висит на ветке, и все течет, течет с него сок. — Бэлка застыла посреди комнаты (с ножом) — вздернув плечи, закатив глаза, склонив голову. Наконец, решив, что уже достаточно представляла, пожала напоследок плечами и шагнула к столу, сформулировав: — Опоздаешь. — Нелепо же думать, — одним движением спуская ноги на пол, — что ты бракосочетался с садом? Я, конечно, не Вася Мататон, чтобы сказать своей даме: по соображениям мистическим я решил дать тебе пососать хуй, — с другой стороны, и Вася Мататон не так плох. Не так, в смысле, глуп, как принято; мы как-то все с ним скользили друг мимо друга; каждый раз он награждал меня понимающим взглядом. Спасибо — больше не надо — я чай. Я правильно понял? тогда то что сейчас — какая-то у него секта — не более как жульничество. Человек шагал, утомился, и все пройденное обратил вспять, дурачить тех, кто так далеко не зашел. Художники тоже, случается, с полдороги начинают лепить попсу. Кто их за это упрекнет. Тот, кто сам за свой нос не заглядывал. — Бэла уже десять минут сидела столбом, но тут не вынесла, встала. — Я уже бегу. — И действительно: — Подожди, я сейчас. — Они вышли из дома. — Тебя твой... — Бэлка оглянулась, проницая стены и потолки и вперяя глаз-алмаз в третий этаж, где Максим собирался на работу, — не увидит?.. — И что теперь мне делать? Что он меня увидит? Спецом наколоть себе еще одну ромашку? любит не любит? — Бэла озадачилась, повела плечом. — А если... — решилась она; но Николай перебил: — Если! Если — такое мне тоже приходило в голову — если, в то время как я тут корячусь, мозги выворачиваю... Вдруг вся сумма того, что мы зовем своими пониманиями — никакое не понимание, просто привычка, заложенная в... неживую часть организма? Когда они там роют землю, не так, как попало, а так, как роет ее... сикстильён лет этот, как его называется, вид, ихний, род? Им тоже кажется: эврика! вошло?..! Да уймись ты! забудь про него! зови меня Петрович, если тебе легче. Ты конвейер когда-нибудь видела?..
Он остановился. Пришлось и Бэле. Они стояли где-то метрах в 50 от остановки.
— Видела, правда? Что они там у вас выпускают? Вставные челюсти? Ну представь себе этот конвейер — вот едет, медленненько себе деталь... Доехала до конца — и брык. Про-валились в бочку!.. А из-за горизонта уже другая взошла и движется по следам первой и в виду ее же. И все понятно — и с той, и что с этой, в принципе, они могут глядеться друг в друга, как в зеркало... А когда ты тормозишь, как в жопе кость, тебе кажется, что все остановилось. Тебе кажется, что ты один. Тебе кажется, что ты никуда не едешь. Тебе кажется сколько угодно, но под тобой та же лента, — просто перспектива потеряна. Тогда к чему эта комедия? А над седою могилой рыдает отец-прокурор. Ты понимаешь? Бэла?.. Пойдем скорее, я опоздаю на хрен. — Что в Бэлке хорошо: она никогда не даст себе труда осознать, что остановился-то он. Даже если и вспомнит, сочтет это настолько несущественным... Она сказала: — Приходи ко мне после работы — м? Чаю попьем... в оранжерее, — она фыркнула, словно удивившись неосуществимости своего обещания, но тут же приняла серьезный вид: — Галка кипятильник купила. — У меня есть кипятильник, — сказал он, — на работе. Слушай — давай, скажи ему при встрече: Николай-де кланялся. Письмо, скажи, пишет — и вам, и матери. Он с тобой здоровается хоть? Заодно и поздоровается.

В коричневой порванной по рукаву куртке, в толстых стеганых штанах, заправленных в резиновые сапоги, она только что пришла из лесу. В котором она собирала бутылки, — тележка, в которой лежала обыкновенная хозяйственная сумка, до половины пустая, ожидала ее у двери. Которую она не стала отпирать, отправившись сначала взглянуть на Николая, — он сидел под козырьком на ступеньках; точно там, где она, когда приехал сюда в первый раз. Потому что был дождь. Он еще моросил, — Ты зачем приехал? — Низачем, — сказал он. — Денег нет. Это вам подарок.
— Что так? — она спросила, точно как Наташа. И не глянула. — Не наработал, — сказал он.
Она повернулась и молча пошла в дом. Николай взял со ступенек мешок с книжками и двинулся за ней.
Она молчала, расставляя по местам внесенные вещи — тележку в прихожей, бутылки вывалила в раковину, разбив при этом три штуки. Сумку сложила в стол. Николай сидел на диване. Наконец она оказалась перед ним.
— Ты больше сюда не приезжай.
— Почему? — Она молчала. — Я на вас не думаю, но больше некому было? — Он шел уже по перелеску, за которым автобусная остановка, когда услышал сзади топот. Он повернулся. Она задыхалась, но догнала. — Забе... о-ой. — Она махнула рукой.
— Забери, — сказала она, справившись с дыханием. — Мне не надо. — Мешок с книгами оказался у него в руках. — А мне зачем? — Она уже шла обратно налегке.

— Я давно хотела у тебя спросить.
Они шли к метро. — Что? Что это у меня такое за цветок на щеке? — Галка приподняла брови. Ее полуповернутая к нему щека перламутрово нежно порозовела — если это только не косметика фирмы "Пупо", о чем Николай джентльменски не догадывался. — Нет, я же знаю. — Да? — Николай чуть подоспел. — Если знаешь, скажи.
— Это когда ты должен был сниматься у Ролана Быкова в фильме "Шла собака по роялю". В роли летчика. Но ты не прошел кинопроб. — Она опять ушла вперед. Николай ускорил шаг и обогнал справа. И обогнул с правой. — А разве этот фильм Быков снял?
— Разве нет? — Он хотел что-то сказать, но раздумал. — Давай свой вопрос. — Галка выстрелила зонтиком и, крутанув его, положила себе на плечо — получился пропеллер: — Зачем тебе Белка?
— Бэла?
— Да.
— Ты спросила, зачем мне Бэла? ...ну, не сердись. Я тебе все скажу. — Он обошел ее с другой стороны. — У меня никого больше нет, в целом свете. Кроме нее. Это не значит, что я больше никого бы не хотел, — предупредил он (обнимая Галу одной рукой, чтобы она не сунулась под машину, которую заслонял ей зонтик): — Ты не могла бы познакомить меня с Гариком?
— Зачем тебе? — Гала мгновенно обледенела. — Да ничего... так... Зачем мне то, зачем это... Интересный человек... — Галка мотнула головой, преграждая готовое разлиться половодье; встряхнул и он, охотно соглашаясь, будто спародировав жест: — Едем? — Хоррошо, только в другой раз. Не сейчас. Я просто не домой... — полу-улыбка и взгляд из-под припушенных угольной пылью ресниц — он чуть поотстал: — А... Жалко. Я про сейчас. В другой может не случиться. Я, ты же знаешь, работаю. Может рискнем?.. вон у тебя и хвостик рыбный из мешочка торчит, ты уверена, что ничего не забыла? — Рецнис. Рис. Нец. Ниц. Квартира...
— Кто тут живет? — спросил он. — Один мужик... Дальше? — Да. — Таксист. И что? — Ничего. Вот адрес... — Он прикрыл часть пальцем; она взглянула: — Так это Райниса. А тут — Мориса Тореза. ...А кто там живет? — вверх-вверх-вверх-каблуки. — Две старушки.

— Гарик, это Коля. Коля, Гарик. — Галка сбросила плащ на вешалку, одновременно стряхнула с обеих ног сапоги и прошла в кухню.
— Очень приятно, — сказал Николай, гадая, скажет ли что-нибудь Гарик. Гарик повернулся к кухне. — Э-эй! — заорал он. — Тебе звонили!
— Кот? — Гала появилась из кухни. Она там оставила сумку. В которой была рыба — она ее положила в посудомойку. Гарик нехотя качнул головой. — Араб какой-то, — отвалив губу, произнес он. — Араб??...!..?!.. — Там написано. — Гарик ушел в комнату. Галка скользнула к другой двери, через пять минут появилась, неся в руке бумажку. Николай все это время топтался в прихожей. — Селиб... — с недоумением произнесла она. — Эй! Гоша!? Что это значит?! Проходи, чего ты встал, — она кивнула Николаю. — Я сейчас чай сделаю.
Николай вступил в комнату. Светлая и пустая: чуть тронутые салатом обои; журнальный столик на колесиках; в углу, на полу — развороченный компьютер (без плиты и процессора), — чего Николай мог не знать, он, однако, догадался, что некомплект. Хозяин сидел с ногами на диване: боком к входу, другим к окну, которое, летом укрытое зеленой завесой, сейчас, сквозь редкую решетку веток, почти обнажилось для внешнего мира. Что не относилось к нему: в наушниках. Николай сел на противоположный край, откинувшись на спинку и положив руки на колени. Вошла Гала с фарфоровым чайником в руке и букетом чашек на указательном пальце другой: — Селиб!.. — Ловко, ногой, она выкатила столик, опустилась на колени и составила чашки, затем разогнулась и похлопала себя по ушам. — Я же говорю — Кот! Он просил передать, что звонил Филипп.
Николай взял горячую чашку, отпил.
Гарик вдруг оживился. — Знаешь, что говорят? — Он стащил наушники, радио забубнило у него на колене. — Китайский рецепт. Когда делается торт, кладут в один угол кусок конского дерьма величиной с голубиное яйцо. Без этого он не может считаться совершенным. — Николай сказал: — Класс. — Гарик обращался к Галке: — Фиников принеси. — Сейчас. — Она сходила и вернулась с хрустящим пакетом фиников, положила на стол. Гарик распотрошил пакет и взял себе финик. Николай тоже взял один. Он катал во рту финик в горячем чае, когда Галка заглянула в дверь: — Пока, мальчики!.. — Она улыбнулась им — в красном пальто, черной шляпе и перчатках.

В городе оставалась Нина. Николай ей относил вечером выручку и ключи. "И ключи" — пустой звук — теперь это должны были делать они сами: Николай и мальчик (уже второй за время его пребывания: Костя!) — открывать дверь, тащить м-фон на вокзал; потом Николай ждал, пока тот расставится, включит все (а иначе у него все спиздят; а недостачу возложат на обоих — так тоже уже было. С первым) — днем нужно было сменить на час, пока он будет обедать; и потом, в конце, припереть все обратно; закрыть книги; закрыть фофаном магнитофон и т. п. Пока Андрейка не приедет. Фильмы внутри нельзя было смотреть, т. к. "один уже взорвался, с печной розетки, как спичка". Печку выключить.
— Проходи, — со своей удивленноласковой, девичьей улыбкой.
— Кофе?
— Нет, спасибо. — Он остановился в передней.
— Вот деньги, вот...
Стоя в дверях, в сапогах, между прихожей и комнатой, он смотрел в окно, пока она, усевшись к столику в кресло, не спеша, основательно пройдется по списку с калькулятором; откачнулся от косяка, когда Нина закончила: свернув деньги в трубку, она совала их в целлофановый кисет:
— Все в порядке?
— Все хорошо. — Улыбка, как лебедь, выплывающий из отворенного после перерыва работниками ботанического сада загона. — Махал звонил? Когда приедет?
— В понедельник собираются. — Она встала.
— Устал?
— Да нет; от чего? — Он оглянулся на дверь.
— У вас же курить нельзя?
— Почему? Кури! — Она сходила на кухню, принесла ему пепельницу. Он затянулся несколько раз, погасил. — До завтра.
— Я завтра подойду сама. — Он уже вышел на лестницу, остановился: — То есть... — загремел карманом. (Ключ?)
— Зачем?.. Я подойду вечером. За выручкой.
— А... До свидания. — Улыбка.

Николай включил печку.
Он прогулялся по отсекам, в ожидании, пока станет тепло, затем сел на нижнюю полку. Но прежде тепла — зловоние — которое он так любил утром — масло, разогреваясь, становилось текучим, летучим, заполняло вагон чем-то отличным от внешней среды, как море, — колышущимся, зыбко-охряным, выплескивающимся и наружу, — устанавливая в обогреваемом пространстве суверенную территорию. Все до единой книги несли на себе этот тлетворный дух; Николай не сомневался, что и сам он провонял насквозь — мог бы сойти за сварщика, смазчика. Механика гаража. "Угодил под знак качества". Скипидар. Спать здесь вредно.
Вагон успел остыть и нагревался неохотно. Николай встал и пошел из помещения.
Он хотел покурить, но на улице передумал. Было еще не поздно. Медленно проехало такси, выглядывая ночную жертву. Под ногами хрустнуло — вот почему вагон не нагревался, он понял: резко холодало. Уши заломило — ветер шел с севера. Он обрадовался тому, что с такой точностью — до часа — фиксировал наступление зимы. Может снег пойдет. Как будто кто-то потрогал его за плечо.
Он перешел дорогу и нацелился на вокзал, перебирая ключами, пальцами, в кармане.
Свет горел где-то высоко, под небесами, спускаясь сумерками туда, где на низеньких, зеленых кукольных креслах спали. Менты прошли, резиновыми дубинками, тыкая спящих. Николай отошел; потом оказался там, где днем стоял их столик с кассетами. Единственное отличие от дня — в том, что сейчас его там нет. Один лишь тир-автомат, никому, кроме него, не нужный, тихо горел своей подводной красотой — пятнадцатью алыми огнями. И оба глаза лейтенанту одним ударом погасить.
Николай хотел пострелять. Но тут же он вспомнил, что вся мелочь осталась внутри, в кассе, в запертом вагончике. Тогда пошел на перрон. Подняв воротник, привалившись плечом к столбу (картонному, бетонному, толщиной с ларек) он курил, не вынимая рук из муфты (Бэлкиной куртки), на третей платформе — прямо перед ним, руку протяни, стоял рижский поезд — все люки задраены; в вагонах спят. Сзади подошел еще один. И тут же с вокзала раздалось — "На пятую платформу прибывает... Le train num'ero..." Уши его торчали, как спутниковые антенны, над воротником. Прошли два мента — те же, что на вокзале. Или не те. Надо возвращаться.
Он тронулся — поезд тронулся — и пошел — и поехал в Ригу, к Элису рижскому, под мостом через Даугаву, мимо кафе "Даугава", где моет чашки покойный Ганс, но вот и нет, проехал последний вагон. Открылась электричка в потемках. Надо возвращаться.

— Твоя подруга сказала, что ты теперь работаешь.
Николай ел кукурузную кашу. Влил в нее полбутылки подсолнечного масла, размешал и ел с красным перцем. — Не хочешь? — Он кивнул Максиму. — Вкусно. — Но Максим отказался. Он гнул свое.
— В каком-то ларьке. — Николай поднял голову.
— В книжном магазине на вокзале.
Максим думал о чем-то. — Не помню там магазина, — сказал он, не переводя взгляда от окна на лицо Николая, который продолжал на него смотреть.
Николай встал. Тарелку и блюдо, вымазанные маслом, отнес в раковину. Воду включать не стал, вернулся на место. — Я покурю. — Максим наконец оторвался от вида (он смотрел окно как телевизор, какую-нибудь программу "Горошина". Подмени одно другим, он даже не заметит). Возможно, его привлек дым. — И как?
— Что как?
— Как платят?
— Спасибо, хуево. — Он увидел, как челюсти Максима шевельнулись. — Знаешь, кого ты мне напоминаешь? Один раз оператор с телевидения пришел в клуб. Там журналистка с ним была, Дубровская, ее сразу утащили пить, я ее вообще без банки ни разу не видел. Короче, дядька один остался. Смотрел, смотрел он на это, и потом крышу ему повезло. Он понял, что его в бардак привели. Подсел к одной бабе и давай ей похабные анекдоты рассказывать. Она жена саксофониста, между прочим, — на нас смотрит — неловко как-то; все тоже глаза отводят...
Максим качнулся от стола. Прислонился спиной к стене. — И что? — спросил он. — В чем суть?
— В песок.
Максим сидел не шевелясь. Наконец он взглянул на Николая. Голубые глаза, красное лицо. Вдруг он поморщился: — Знаешь... Я не могу с тобой серьезно разговаривать. Я как увижу вот эту хрень... Ты меня пойми правильно, я не на тебя — на себя раздражаюсь. Что я мог какие-то серьезные слова искать, что-то в твоих словах стараться разглядеть.... — Я окно открою. — Николай встал, дернул форточку. Уселся, скосив глаза, обстоятельно раскуривая угасшую папиросу. Максим умолк, в каком-то изумлении разглядывая его. — Ну? Чего ты замолчал? — Николай повернулся рывком, с папиросой в зубах. — Я сегодня и всегда в голубом автобусе с девяти до восьми, с утра до восьми вечера. За десять рублей. А люди на улице стоят. Мороженое! Ты, у нее мороженое купил хоть один раз? Да тебе холодно будет в кошелек лезть, ты в супермаркет пойдешь... а там за кассой тоже сидят. Пельмени! Я тебе завтра их принесу. На ужин. — Он закрыл глаза. Папироса потухла. Максим смотрел на него, шевеля губами. Но наконец голос прорезался: — ...для тебя ничего не жалко. В разумных, конечно, пределах. — (Николай открыл глаза.) Но Максим не продолжал. Он как будто бы ждал. Что заставило Николая воспарить, сосредоточиться, пробудиться. Вслух он заметил, не меняя позы: — Как я понял, тут речь о пределах. — Тут Максим усмехнулся: — Вот именно.
Николай повернулся. — Ты что, меня выставляешь? — спросил он изумленно.
— Ты новый помощник. Защитник. — Максим улыбался. — И это правильно. Защищай их. От меня. Только не под этой крышей. — Это кто тебе такую хуйню сказал?.. — но тут Максим с размаху так положил руку на стол. Оба вздрогнули. — Одной хуйней больше, — предупредил Максим. — Ты вылетишь, а не выйдешь. Ты сегодня мое терпение исчерпал на квартал вперед. — Они помолчали. — Может чаем угостишь, — Николай.
— Возьми. — Максим остыл. Он качнул головой, не глядя, в сторону шкафа. Николай не пошевелился. — Вообще... заходи, — сказал Максим равнодушно. — Крупа у меня есть. Точно помню, покупал лет пять назад. Барахла нового больше не получишь, но если что, выбрасывать буду — можешь забирать. — Он встал и пошел в туалет. Было слышно, как он там спускал воду. Николай уже был коридоре.