Крещатик
Журнал современной литературы
ТЕНЕТА 2002, повести и романы
Сергей ГЛУЗМАН
Случай из практики[1]
Роман
Глава 1                
В маленьком городке Н., что затерялся где-то среди лесов и озер Архангельской области, стоит старая больница, одна на многие сотни километров вокруг. Еще до революции ее начал строить местный купец Никитин, одинокий старик, скопивший огромное состояние темными банковскими махинациями. И хотя пил Никитин сильно, но деньгами никогда не сорил и обычно являлся в кабак, держа в кулаке лишь мятый рубль.
Из-за гнусного характера, а больше из-за скупости, вся родня от него отвернулась, а официанты обслуживали старика, как последнего кучера, потому что легче было ему удавиться, чем дать половому пятак на чай.
Когда же допивался Никитин до белой горячки, то начинал дурным голосом кричать на всю округу, что обокрала его старая экономка ни больше ни меньше, как на миллион рублей. А случалось, что и бегал по улице в одном исподнем, спасаясь от каких-то грабителей, которые хотели вытащить у него деньги из желчного пузыря. Про желчный пузырь Никитин прочитал однажды в местных "Ведомостях" и теперь почему-то считал его самым главным местом в организме.
Так вот, во время одного из запоев явился к Никитину черт. А может даже и не черт вовсе, а сам дьявол, то есть Люцифер. Хотя по его невзрачной внешности никак нельзя было подумать, что он занимает в определенных кругах какое-нибудь высокое положение. Потому что внешность у этого черта была самая заурядная. Постная физиономия, волосы мышиного цвета, глазки все время моргающие, простуженный голос, костюмчик замызганный - и почему-то разные шнурки на нечищеных ботинках. Один черный, другой желтый. Наверное, в преисподней все так ходят.
Поэтому когда черт вылез в столовую Никитина прямо из камина, тот совсем не испугался, потому что во время своих запоев он уже повидал таких страшилищ, что Боже упаси. Этот же по сравнению с ними был безобидным, как домашняя моль. Тем более, что на его никитинский желчный пузырь черт не покушался и даже на него не взглянул. А больше, как считал Никитин, его уже было нечем и взять. Да только сильно ошибся старый пьяница, потому что внешность часто бывает обманчива. Особенно если перед тобой черт.
Так вот, этот черт, сильно извиняясь и даже как-то перед стариком заискивая, при этом нервно теребя пуговицу на своем повидавшем виды сюртуке, соблазнил Никитина на такое дело, о котором тот не мог подумать даже в пьяном бреду. А именно уговорил черт старого скрягу пожертвовать деньги на строительство городской больницы для бедных. Причем пока черт, виновато улыбаясь, гнусавил что-то о любви к ближним, а также о добре и взаимопомощи, Никитин смеялся ему в лицо и называл его "чертово отродье". Отчего черт смущался и опускал глаза. А когда, после долгих расшаркиваний и извинений, этот посланец ада наконец полез обратно в камин, откуда и появился, то Никитин вдруг ощутил непреодолимое желание схватить пачку денег и буквально сегодня же заложить фундамент новой больницы. Даже выпить ему так никогда так не хотелось, как захотелось расстаться со своими деньгами. Из этого Никитин сделал вывод, что был перед ним не какой-нибудь обычный черт, который работает в аду помощником кочегара, а, наверное, сам Люцифер. Потому что обыкновенный черт никогда бы до такой подлости не додумался.
Когда Никитин это понял, весь хмель у него из головы вылетел, словно он вообще последнюю неделю постился. А руки зачесались так страшно, что хоть прямо сейчас бери лопату и иди копай где-нибудь на окраине города яму под больничный фундамент.
Старик долго боролся с собой, пытаясь унять зуд в руках, но наконец не выдержал и на ночь глядя выскочил из дома. Правда, побежал он все же не фундамент рыть, а к батюшке протоиерею Порфирию с просьбой немедленно освободить его от бесовского наваждения.
Полчаса Никитин стучал в дверь поповского дома, пока не появилась из-за двери заспанная физиономия протоиерейского слуги Федота.
Когда Федот увидел перед собой Никитина, то хотел обложить его матом и отправиться обратно спать. Но старик вдруг рухнул перед дверью на колени и стал неистово креститься, умоляя Федота немедленно вызвать к нему батюшку, потому что есть у него неотложное дело, касающиеся спасения души.
- А ну дыхни, - не очень уверенно проговорил Федот, сильно ошарашенный такой выходкой старого пьяницы.
Никитин дыхнул, и Федот с удивлением обнаружил, что старик трезв, как монах-отшельник. Тогда он провел Никитина в переднюю, а сам отправился за святым отцом.
Через полчаса явился заспанный протоиерей в халате. Но когда Никитин с жаром и всяческими подробностями рассказал отцу Порфирию, какое видение у него сегодня было, тот быстро проснулся и задумался.
- А может быть, это и не черт вовсе был? - наконец спросил как бы у самого себя святой отец.
- А кто же? - удивился Никитин.
- Ангел, - с некоторым сомнением произнес Порфирий.
- Нет, - со знанием дела ответил Никитин. - Уж я черта отличу. Повидал я этих чертей достаточно.
- Так ведь на доброе дело соблазнял.
- Для кого доброе, а для кого и нет, - упрямо проговорил Никитин.
- Что же ты теперь делать будешь? - поинтересовался святой отец.
- Если ты, батюшка, меня от этого наваждения не избавишь, буду больницу строить, - мрачно ответил Никитин.
- Если бы все черти такими были, - вздохнув, проговорил святой отец, - уж давно б царствие Божье настало.
- Кому царствие Божье, а кому головой в петлю, - угрюмо проговорил Никитин. - Неправедное это дело - так у людей деньги выманивать. Вот когда я сам, без понуканий, свои деньги принесу, тогда другое дело. А так, насильно, не по-Божески это.
- Это ты прав, - сказал отец Порфирий, качая головой. - И Спаситель на Голгофу шел без понуканий.
- Вот и я про то же, - поддакнул Никитин.
После этого отец Порфирий снова задумался надолго, отчего Никитину стало казаться, что батюшка просто заснул. И когда он вежливо, но громко кашлянул, святой отец поднял на него глаза и проговорил:
- Буду за тебя молиться, грешник, чтобы оставило тебя бесовское наваждение.
- А когда оставит-то? - спросил Никитин, чувствуя, что от разговора с батюшкой стало ему немного легче, однако деньги отдать все равно хотелось.
- Все в руках Божьих, - проговорил протоиерей. - Когда оставит, ты узнаешь первый.
Надо сказать, что обещание свое протоиерей сдержал. Молился он за грешника Никитина долго и старательно. А пока он молился, вбухал Никитин в строительство больницы страшную уйму денег. Но наконец молитвы святого отца дошли до Господа, и отвел тот своей рукой от старого купца бесовское наваждение. И расхотелось ему вкладывать деньги в больницу для бедных. Да только поздно уже было, потому что больница к тому времени была почти достроена.
Тогда поняв, что вложенные деньги не вернуть, Никитин вышел из церкви, проклял своего духовного пастыря и однажды ночью от жадности застрелился. Потому что хитрым оказался черт, и даже Божью помощь сумел использовать в собственных интересах. Видно, и в самом деле не простой это был черт, а, наверное, сам Люцифер.
А больницу в завещании своему дальнему родственнику, какому-то гвардейскому офицеру с труднопроизносимой французской фамилией, Никитин на оставшиеся у него деньги приказал перестроить в бордель.
Душеприказчик купца, тишайший и добрейший человек, присяжный поверенный Копейкин, проводив старика в последний путь, выслал копию его письма в Санкт-Петербург, тому самому гвардейскому офицеру Императорского семеновского полка.
Было это в конце октября, когда в Архангельской губернии уже начиналась ранняя зима.
Ответа долго не было, и пришел он наконец а апреле, когда в других местах уже бегут ручьи и прилетают с юга птицы, а в городе Н. еще лежит снег. В своем письме в весьма грубой форме гвардейский офицер писал, что своего двоюродного дядю он презирает (правда, из письма не ясно было, за что - то ли за былую жадность, то ли за разорительную филантропию), от предложенного в таком дурацком виде наследства отказывается и вообще посылает господина Копейкина вместе со своим дядей ко всем чертям.
Прочитав это письмо, присяжный поверенный Копейкин очень расстроился, потому что в соответствии с законом приводить в исполнение волю покойного теперь должен был он сам.
Но после мучительных размышлений и совещаний со своей милейшей супругой Марией Афанасьевной решился он совершить первое в своей жизни должностное преступление, о котором потом никогда не жалел и всячески им гордился. Иными словами, завещание Никитина Копейкин сжег в камине, а письмо его родственника спрятал у себя в бюро - так, на случай каких-либо разбирательств. После чего объявил, что в связи с отказом наследника недостроенная больница передается городским властям, дабы была она использована по своему назначению. Что и случилось.
На скудные государственные деньги больницу достроили - правда, уже при другом архитекторе и по другому, сильно удешевленному проекту. А через два дня после окончания строительства в нее торжественно был привезен и первый больной - крестьянин из ближайшей деревни, по несчастью засунувший руку под мельничный жернов.
Добрейший же присяжный поверенный Копейкин Михаил Михайлович в тот же день признался во всем на исповеди отцу Порфирию, но был им сразу же прощен, с обещанием немедленно вознести молитвы к Богу за грешника Михаила, чтобы совершенный им подлог никак не повлиял на решение Страшного суда, на котором все когда-нибудь будем.
А больница, по настоянию отца Порфирия названная богоугодным домом святого Михаила (правда, неясно, какими мотивами руководствовался святой отец в выборе этого названия), простояла и Первую мировую войну, и Социалистическую революцию, и Вторую мировую, превратившись на это время в нейрохирургический госпиталь Северного фронта, а затем дожила и до тех пор, когда внезапно испустил дух так трудно строившийся в России социализм.
Уже во времена социализма эту больницу переименовывали, наверное, раз десять, давая ей имена разных наркомов и пр., которые почему-то сразу после этого переименовывания слетали со своих высоких постов так же быстро, как опадают желтые листья в осеннем лесу под ударами порывистого холодного ветра. По этому поводу в горкоме партии городка Н. даже ходила такая присказка, что самым большим наказанием для партийного работника является присвоение его имени городской больнице. Потому что через неделю после этого его точно снимут, а возможно, и посадят с конфискацией.
А когда социализма в городке Н. наконец не стало, и горком партии коммунистов-революционеров из белого каменного здания на центральной и единственной площади перекочевал в подвал овощного магазина, больнице как-то само собой вернулось имя, которое она носила уже прежде - больница святого Михаила.
Перестраивали больницу святого Михаила не реже, чем переименовывали, потому что была она одна на всю округу, а на строительство еще одной у властей не было денег. От этих перестроек она стала в конце концов похожа на приземистую вавилонскую башню, в которой смешались все архитектурные стили - от старого барокко, любимого скрягой Никитиным, до различных модернистских конструкций, веявших над Россией в двадцатые годы, вариаций на тему социалистического конструктивизма пятидесятых и, наконец, убогих бетонных пристроек эпохи тяжелого бюджетного дефицита постперестроечного периода. В связи с этими обстоятельствами больничное здание, расположившееся посреди большого унылого пустыря, окруженного старыми гаражами и какими-то ржавыми железными будками неясного происхождения, выглядело довольно странно, но живописно.
И вот в один из теплых августовских дней на закате лета на больничный двор вышел доктор, Петр Петрович Александров. Тяжелая дверь на массивной стальной пружине, пытавшаяся догнать каждого, кто появлялся из приемного покоя, салютовала его выходу мощным пушечным ударом по дверному косяку.
 Доктору недавно исполнилось тридцать лет. Лицо у него было вполне симпатичное и даже интеллигентное. Одет он был в джинсы, зеленую рубашку в полоску и в руках держал большой коричневый врачебный саквояж с красным крестом на боку.
Окинув взглядом больничный двор, Петр Петрович, или попросту Петя Александров, начал махать рукой водителю больничного рафика рыжему Гришке, который ковырялся в моторе своей машины возле гаражей. Однако Гришка, занятый вечным ремонтом рафика, сейчас кроме маслопроводов, коленвалов и каких-то поддувал, больше ничего не видел и ни на что не реагировал. Тогда, засунув два пальца в рот, Петя громко и умело свистнул. От этого свиста гусь, забредший на больничный двор и спокойно гулявший по краю большой лужи, нервно подпрыгнул, взмахнул крыльями и побежал. А Гришка поднял свою чумазую физиономию.
- Поехали, - крикнул доктор водителю.
- Как скажешь, - проговорил Григорий и стал запихивать обратно в капот рафика все вытащенные оттуда детали.
- Далеко едем? - спросил он, когда доктор вместе с саквояжем забрался в кабину.
Петр Петрович назвал деревню километрах в тридцати от городка Н.
- Нормально, - сказал Григорий. - Как раз к вечернему футболу должны обратно поспеть. Ты, Петрович, не забудь, что футбол сегодня.
Петя Александров лишь пожал плечами и неопределенно кивнул, что означало: постараюсь, но чем черт не шутит.
После этого рафик затарахтел, выпустил облако черного дыма, и они выехали с больничного двора.
Городок Н. быстро пронесся мимо них неказистыми деревянными домиками за низкими, покосившимися заборами, облезлым горисполкомом с колоннами, небольшим микрорайоном с одинаковыми кирпичными многоэтажными домами, где и жил доктор с семьей, и наконец закончился большим прудом, местом всеобщего купанья. Потом пошли вдоль дороги заросшие поля с торчащими на них ржавыми скелетами брошенной техники, а за полями виднелся лес и потекла дорога, огибая холмы и овраги, к самой линии горизонта.
У Пети Александрова было сегодня последнее дежурство перед отпуском. И как это и положено, на последнем дежурстве с ним обязательно должна была случиться какая-нибудь неприятность. Это было просто золотым правилом его жизни. И даже не то что золотым, а железным - или больше того, железобетонным. В первое дежурство после отпуска и последнее дежурство перед отпуском судьба вечно устраивала ему какие-нибудь злые шутки.
В последний раз, то есть после отпуска  - это было в конце октября, на первом же своем дежурстве по "скорой помощи", ему пришлось вытаскивать из ванны здоровенного мужика Гаврилова. Гаврилов этот когда-то работал в горкоме партии, а после перестройки подался в бизнес и открыл в городке Н. зал игральных автоматов с показом эротических фильмов. Эти фильмы, по мнению Гаврилова, должны были возбуждать у посетителей игровой азарт.
Так вот, именно в тот день, когда Петя Александров вышел из отпуска, пьяный Гаврилов, после драки с женой, обвиненной в измене, забрался в ванну и решил с горя расстаться с жизнью. По этой причине резанул себе бритвой у локтя вену.
Однако бдительная теща, всюду сующая свой нос, заглянула к нему проверить, как бы не утонул. Но увидела она в ванной картину еще более страшную. Гаврилов лежал в красной воде уже без сознания. А из руки у него текла струя темной крови.
Обычно крикливая и глупая теща на этот раз сработала на удивление четко. Одной рукой она схватила гавриловский радиотелефон, а другой вцепилась в его руку.
Когда же Петя Александров явился на квартиру Гаврилова, то первое, что он увидел, был необъятный зад тещи, торчащий в дверях ванной комнаты. Там, впереди, за этим задом, явно что-то происходило. И Петя даже знал что, потому что теща все доложила дежурному диспетчеру скорой помощи, а та в лицах пересказала Пете. Однако обойти этот зад и проникнуть в маленькую каморку ванной у него никак не получалось. Тогда по Петиной команде раз… два… три - теща отпустила руку и кубарем выкатилась из ванны, а на ее место запрыгнул Петя с резиновым жгутом в руке. Через несколько секунд при помощи жгута кровь была остановлена.
Однако все, что случилось, Петя неприятностью совсем не считал, потому что это была нормальная его работа. Неприятность состояла совсем в другом. Гаврилова надо было из ванны вынуть, дотащить до машины и отвезти в больницу на реанимацию. Да только был он огромный, скользкий и ужасно тяжелый. Поэтому Петя быстренько слетел вниз к машине, чтобы позвать на помощь шофера Митрофанова.
Но дурак Митрофанов, услышав, что сейчас придется нести на себе здорового мужика и даже не вникнув во все тонкости сложившейся ситуации, стал что-то канючить про свою спину и радикулит. Тогда Петя взглянул на него страшно и даже зарычал по-звериному, отчего шофер, быстро сообразив, что в случае отказа ему грозят большие неприятности, а возможно, и мордобой, быстро вылез из машины и потрусил к парадной.           
Кряхтя, ругаясь и тяжело дыша, они без носилок, потому что их было не развернуть на узкой лестничной площадке, выволокли голого окровавленного Гаврилова, покрытого лишь мокрой простыней, из дома, до смерти напугав старух, сидящих на лавке у парадной, засунули его в машину и со страшным воем, под мигалку, благополучно довезли до больницы.
Причем по дороге, подпрыгивая на рытвинах и колдобинах, как акробат на батуте, Петя умудрился всунуть в другую, целую руку Гаврилова, иглу с капельницей и влить в него литра полтора раствора вместо потерянной крови.
Вот такая была неприятность. Хотя и закончилась она вполне благополучно. Через два дня здоровый и трезвый Гаврилов своими ногами вышел из больницы и ненавидимой им теще за участие в спасении его жизни купил в подарок вязальную машину с программным управлением. А Петю благодарный бизнесмен пригласил целую неделю бесплатно играть на автоматах в своем заведении под названием "Лас-Вегас", сваренном из ржавого листового железа, заодно просматривая возбуждающие эротические фильмы. Правда, Петя от этого предложения вежливо отказался.
Единственным же по-настоящему пострадавшим в этой истории оказался злополучный шофер Митрофанов. После этого случая он целый месяц просидел на больничном с радикулитом, а затем еще полгода при каждом удобном случае показывал Пете рентгеновский снимок своего позвоночника, похожего на ствол покореженного дерева.
Неприятность же, которая ожидала Петю сегодня, была совсем другого свойства. Больше того, она была гораздо хуже, потому что характер имела тягостного морального и профессионального бессилия. Пете легче было съездить еще к двум таким Гавриловым, чем ехать туда, куда его вызвали сегодня. А вызвали его в маленькую деревеньку под названием Столбы, к девочке девяти лет Варе Поповой. У девочки этой была лейкемия - рак крови.
Она долго лечилась в областной больнице в Архангельске и даже в Петербурге и каждые полгода оказывалась в больнице городка Н. Да только с каждым годом становилось ей все хуже и хуже, и измученные вконец родители, больше не веря в выздоровление ребенка, перестали отдавать ее по больницам, а отдали девочку в руки разных знахарей, колдунов и прочих сомнительных личностей, которых было в округе пруд пруди. Врачей же вызывали только тогда, когда ей становилось совсем плохо. А сегодня, в последнее Петино дежурство, у нее открылась черная рвота, и Петя решил, что это желудочное кровотечение.
"Не дай Бог, это к ней последний вызов", - думал он, глядя на дорогу, и внутри у него было тяжело и пусто, потому что страшно ему было глядеть на иссушенную горем мать и хмурого молчаливого отца, который с болезнью дочери даже бросил пить, и на всю темную обстановку их дома, где уже давно не было ни радости, ни жизни, и на саму девочку, смотрящую на мир огромными глазами, из которых медленно уходила жизнь.
Когда последний раз она долгих три месяца лежала в местной больнице, то как-то уже к концу этого срока, измученная переливаниями крови, уколами и разными другими болезненными процедурами, вечером, когда другие дети уже спали, а он проходил по палатам с ночным обходом, она подняла голову с подушки, посмотрела ему в лицо и спросила совсем по-взрослому:
- Дядя, а скоро я умру?
Петя тогда долго стоял над ней, не зная, что сказать, затем сел к ней на кровать и заставил себя рассказать ей какую-то добрую сказку, потому что ничем другим помочь он ей больше не мог. И она заснула тогда под его тихий шепот. А он с тех пор стал ее бояться. Или, может, и не бояться даже, а просто стянула эта девочка своим взглядом с него спасительную шкуру врачебного цинизма, без которого врач и не врач вовсе, а так, обыкновенный человек.
И еще подумал он, трясясь в машине и закуривая сигарету, что вообще все в мире устроено как-то совсем по-дурацки и вовсе несправедливо. И что еще один год прошел в этом Богом забытом месте, откуда ему, наверное, уже никогда не выбраться.
Он всегда так думал перед отпуском, когда проходил год и наступала месячная передышка от работы, чтобы затем год прошедший опять повторился снова почти во всех подробностях - с какими-то немыслимыми родами, которые обязательно нужно принимать на лавке в деревенской хате, потому что у родящей бабы дома скот и пятеро детей и муж пьяница, и она не может оставить их одних без присмотра. И снова повторятся все те же грыжи, и краснуха, и онкология, и вообще какие-то неведомые болезни, о которых не написано ни в одной книге и на которые дивится даже старый патологоанатом бородатый Федор Михайлович, одинокий бобыль, живущий напротив морга и немного тронувшийся умом.
Глава 2
Затем его мысли поехали куда-то назад, в те времена, когда он был еще совсем мальчишкой и учился в Ленинграде в медицинском институте.
Как и большинство студентов, Петя имел честолюбивые мечты и благородные цели. И начал он вспоминать наивные разговоры в студенческом общежитии за пивом или дешевым портвейном, когда до ночи они говорили, перебивая друг друга, одновременно о женщинах, о футболе, о психиатрии, об онкологии, а еще о том, что, конечно, не может быть такого, что какую-нибудь болезнь нельзя вылечить. Просто до этого еще никто не додумался. А уж они-то, конечно, когда допьют пиво - ну, или немного попозже, когда сдадут, наконец, все экзамены и пойдут работать, то уж додумаются до этого непременно. И будущая жизнь этим наивным студентам казалась таинственной и романтичной, как далекая неведомая земля, которая является в мечтах морякам.
Но только, как молодой Колумб, который собирался в Индию, а угодил в Америку, так и Петя попал совсем не в то место, о котором мечтал в своей наивной и розовой юности. И земля его таинственная, где он в конце концов очутился, даже и на Америку была совсем не похожа, а похожа вообще неизвестно на что. Короче, не оказалось в городе Н. никакой таинственности, а оказалась тут лишь старая больница какой-то неописуемой архитектуры, огромные лужи во дворе, пустеющие деревни, где людей больше умирает, чем рождается, и тоскливые поля с ржавым искореженным железом.
Дальше думал Петя о том, что этот несчастный город Н. выбрал он, конечно, сам. Можно сказать, для разминки. Потому что в институте учился он неплохо и даже посещал студенческое научное общество на цикле онкологии. Там он усердно смотрел в микроскоп, вел умные беседы с коллегами, сделал три доклада по какой-то заумной биохимии канцерогенеза.
Однако онкологом не стал. Почему? - сказать трудно. Видно не судьба. А может вышло все из-за одного странного разговора, который случился у него уже под конец института. Этот разговор Петя вообще вспоминал довольно часто, когда чувствовал, что засасывает его местная, провинциальная жизнь. Хотя, может быть, из-за него он и похоронил свои иллюзии по поводу поисков средства от рака и стал просто обыкновенным, хорошим земским врачом, на все случаи жизни - от родов до белой горячки.
Разговор же этот был весьма странным, и произошел в общем-то, случайно. Хотя, черт его знает, что в жизни случайно, а что нет, и куда какой случай может вывести.
Короче говоря, уже на последнем курсе Петя прогулял зачет по детским болезням. Причем прогулял по причине довольно глупой. Вечером, как раз перед зачетом, был он на какой-то вечеринке с танцами и грузинским вином. После этой вечеринки кого-то провожал - сейчас, правда, он уже не помнил, кого, но зато помнил, что долго целовался в парадной. А под утро возвращался домой пешком, потому что транспорт еще не ходил, а на такси денег не было. И зачет конечно проспал.
Принимать же зачет должен был добрейший доцент, Симонов Павел Соломонович.
Вся прелесть этого человека состояла в том, что на студентов ему было ровным счетом наплевать. Правда, это вовсе не значило, что он кого-то не любил или, хуже того, не дай Бог, презирал. К студентам он относился тихо и по-доброму. Но при этом он искренне считал, что между студенческой тройкой и пятеркой, в сущности, нет никакой разницы, потому что студента - хоть отличника, хоть троечника - к больному все равно не приставишь. А если и приставишь, то разве только в качестве подставки, на которую можно повесить белый халат. И еще он считал, что станет студент хорошим врачом или нет, зависит не только от того, как он учится, а еще от сотни разных других причин, часто вовсе непонятных. Поэтому выпросить у него четверку или пятерку можно было без особой потери крови и нервов.
Объяснял учебный материал Павел Соломонович тоже весьма своеобразно. В основном для себя. Он мог, например, рассказывая о банальном гриппе, вдруг залезть в такие совершенно немыслимо глухие биохимические дебри, из которых не то что студенту, а хорошему врачу самостоятельно никогда не вылезти. Или мог Павел Соломонович отправиться вдруг в далекую историю медицины и рассказать, как лечили подобное заболевание где-нибудь в доисторической Ассирии или древних Афинах.
В деканате говорили, что педагог он из рук вон плохой, и что его давно поперли бы из института, если не был бы он блестящим врачом. Поэтому и подпихивали ему вечно на консультации самых неясных больных, которых он крутил и вертел в своих пухлых руках, и после этих кручений и верчений находил он у них что-нибудь такое, о чем другие даже и не думали. И на консультациях этих Павел Соломонович мог какой-нибудь такой рецепт выписать, за который другому чего доброго, как следует шею бы намылили, а то и вовсе диплом попросили, а у этого все брали и готовили его плохо разборчивые прописи, и это очень часто помогало. В общем, человек он был лошадиной эрудиции, читал медицинскую литературу на всех мыслимых языках, включая иврит, потому что был настоящим русским врачом, - правда, с еврейским отчеством.
Петя пришел тогда к Павлу Соломоновичу, как он и назначил, часам к семи вечера, когда в институте уже закончились занятия. В своем кабинете доцент Симонов был один и занимался изучением каких-то бумаг, которые были разбросаны у него на столе. Он кивнул Пете, лишь едва подняв глаза от графиков и номограмм, затем, не прекращая чтения, полез куда-то в ящик письменного стола, порылся там немного, достал наконец оттуда стопку карточек с вопросами, затем умело, не поднимая глаз, перетасовал их по картежному, и вынув одну из середины, подал ее Пете.
- Ваш вопрос, - сказал он, даже не читая, что там написано. - Садитесь, готовьтесь.
Пете досталась тогда какая-то редкая, малоизученная болезнь, названия которой он сейчас, убей Бог, не помнил, потому что кроме как на этом зачете, больше никогда с ней не сталкивался, так как водилась она где-то в средней Азии, в районе высыхающего Аральского моря, а также в туркестанских степях, где Петя никогда не был и, наверное уж, никогда не будет. Но тогда он знал все, потому что вызубрил все вопросы наизусть от начала до конца.
Минут через пятнадцать Петя сказал, что он готов.
- Начинайте, - предложил Павел Соломонович, продолжая поедать глазами свои бумаги.
Петя начал очень бодро, изложил доценту Симонову эту редкую болезнь со всеми ее экзотическими подробностями. И даже ввернул какие-то собственные мысли - по поводу туманного ее происхождения.
Мысли эти Павлу Соломоновичу понравились, потому что, наконец, он выглянул из-за своих бумаг и, глядя на Петю, произнес:
- Очень интересно.
Петя, польщенный, кивнул и сказал, что ответ свой он уже закончил.
- Хорошо, - сказал Павел Соломонович. Затем, порывшись на столе, вытащил из-под бумаг какую-то вовсе несерьезную, сильно помятую синюю ученическую тетрадку, на которой жирно было написано шариковой ручкой "Журнал" и поставил туда Пете "отлично". И чтобы наверное показать, что Петя со своими мыслями очень даже ему симпатичен, Павел Соломонович спросил с поощрительной улыбкой:
- А чем вы, доктор, после института намерены заняться?           
Вопрос этот, наверное, был так, пустой и дежурный, и задан был, очевидно, лишь для того, чтобы дать затем юному студенту доброе напутствие на его будущую нелегкую жизнь и отпустить с Богом.
- Я бы хотел в онкологии работать, - скромно сказал Петя.
От этих слов почему-то Павел Соломонович погрустнел и вовсе раздумал давать свои добрые напутствия. А вместо этого сказал лишь, задумчиво глядя на Петю:
- Много разочарований ждет вас, Петр Петрович.
На что Петя очень серьезно возразил, что медицина - это вообще не сахар, и что трудно везде, а также добавил еще, что средства от раковых заболеваний все равно нужно искать, и кто-то должен этим заниматься, потому что если ничего не делать, то ничего и не будет.
- Конечно, - согласился Павел Соломонович. - Конечно, трудно везде, - повторил он. - И ежели сидеть, сложа руки, и ждать у моря погоды, то, конечно, ничего не дождешься. А море это несчастное к тому времени просто высохнет, и все.
А еще он добавил после некоторого молчания, что в средство против рака, которое будет найдено в ближайшее время, он почему-то не верит.
- Это почему же? - удивился Петя. - Может быть, тысяча соединений, из которых пытались готовить противоопухолевые препараты, были неправильные, а тысяча первое - или десятое, или сто пятидесятое - будет как раз то, что нужно. И в подтверждение своей уверенности в светлом будущем онкологии Петя загнул ему одну формулу, которую вычитал в журнале "Наука и жизнь".
Эта формула, конечно, никакого отношения к онкологии не имела. Зато имела она отношение к инопланетным цивилизациям. По этой формуле, составленной в какой-то высокогорной обсерватории, высчитывалась вероятность встречи землян с иным космическим разумом. Так вот, когда в нее подставлялись необходимые различные значения масс звезд, размеров Вселенной, радиоактивного фона, космического излучения и еще чего-то, а затем все это было умножалось на какой-то хитрый коэффициент, то оказывалось, что вероятность встречи человека с космическими пришельцами даже завтра, то есть вот на следующий день, была вовсе не равна нулю.
- А если такую же формулу, - продолжал Петя, - составить для онкологических болезней, то вероятность решения этой проблемы будет несравненно выше. Я в этом даже ничуть не сомневаюсь. Только жалко, что никто этими расчетами не занимался.
После этих Петиных слов Павел Соломонович сначала снял очки и посмотрел на Петю уставшими от бумаг близорукими глазами. Затем надел очки и снова начал его рассматривать, словно первый раз видел, хотя при этом едва сдерживал какой-то нервный смешок.
- Знаете, Петр Петрович, - наконец произнес он. - Как сказал один из классиков, когда я был молодым, высоким брюнетом, я тоже так думал. А сейчас я маленький, лысый и толстый. Поэтому я думаю совершенно иначе.
- Это не ответ, - обиженно проговорил Петя.
- Совершенно с вами согласен, - закивал Павел Соломонович. - Однако в вашем мудром заявлении есть две существенные погрешности.
- Какие?
Павел Соломонович опять усмехнулся.
- Первая погрешность состоит в том, что вероятность обнаружения инопланетян буквально завтра же, как вы изволили утверждать, в математическом своем значении примерно равна вероятности того, что обезьяна, посаженная за печатную машинку, напечатает вам роман Льва Николаевича Толстого "Война и мир" тоже буквально завтра же.
От этих слов Павла Соломоновича Петя покраснел.
- А вторая погрешность вашего заявления, - мило улыбаясь, продолжал Павел Соломонович, - я бы сказал, еще более принципиальная. И состоит она в том, что совершенно бесполезно искать черную кошку в темной комнате, особенно если ее все равно там нет.
- Почему же нет, - не сдавался Петя.
На этот вопрос Павел Соломонович долго не отвечал. Он посмотрел сначала на потолок, затем на пол, затем на свои руки, затем опять полез в ящик своего стола, достал сигареты и закурил.
- Опухоль, знаете ли, - это издержки жизни, - наконец задумчиво произнес он, выпуская облако дыма.
- Что это значит? - спросил Петя.
- Что это значит? - повторил Павел Соломонович вопрос, а затем спросил: - А сколько вам лет?
- Двадцать три, - недоумевая, произнес Петя.
- Вот вам, пожалуйста, задача, - сказал Павел Соломонович. - Сколько раз за вашу жизнь полностью обновилось ваше тело?
Петя понял, к чему он клонит. Он помнил еще курса с третьего, что все клетки в организме постепенно отмирают и на их месте появляются новые. И так без конца. Вернее, до определенного конца. Однако ответить на вопрос доцента Симонова было нелегко, потому что кровь, кости или кожа обновляются с разной скоростью. Петя тогда начал лихорадочно соображать, как соотнести все эти разные скорости вместе, отчего в голове у него сделалась каша. Да только Павел Соломонович, видя, как он мучается, его остановил.
- Ладно, - сказал он, - считать будете дома. - Но я думаю - раз тридцать вы уже точно родились заново. А между тем, дорогуша, вы каждый день смотритесь в зеркало и видите одну и ту же знакомую физиономию. Хотя физиономия эта уже далеко не та. То есть совсем не та. Но с другой стороны - все та же. Это знаете ли, как фонтан - вода утекает, а фонтан остается.
- Да, - сказал Петя. - И что из этого следует?
- А то, что при раке в один трагический момент какая-то одна группа клеток начинает расти быстрее и совершенно не в ту сторону, куда бьет фонтан. И все. Фонтан затыкается. Представьте себе мощнейший поток, который начинает бить поперек фонтана. Фонтан тогда вянет, а затем тихо опадает и превращается в лужу или болото. И больше нет того знакомого отражения в зеркале. А есть какая-то бесформенная однородная куча. В которой уже нет тонких черт одухотворенного лица, бездонных глаз и стройных ног. В ней уже ничего нет. Она везде одинакова. Поэтому и живет-то она только в человеке, так как у нее нет ни рта, ни прочих агрегатов пищеварения. Хотя в принципе она бессмертна.
- Что значит бессмертна? - спросил тогда Петя.
- А то и значит, - ответил Павел Соломонович. - Взяли в одном институте кусок такой кучи, положили ее в питательный раствор, и она там живет с удовольствием уже несколько десятилетий и совсем не стареет, а наоборот, молодеет с каждым годом. Об этом много писали в свое время.
- То есть такая куча - и есть бессмертие?
Павел Соломонович пожал плечами.
- Если хотите - то да, - сказал он. - Хотя существуют и другие, более привлекательные возможности.
- О чем это вы? - с удивлением спросил Петя.
- О жизни, - сказал Павел Соломонович с таким видом, что Пете вовсе непонятно было, шутит он или говорит серьезно. - Помните, в Библии написано: "Адам родил сына и нарек ему имя Сиф. Сиф родил Еноса, Енос родил Каинана, Каинан родил Малеила". Потом был, - Павел Соломонович, вспоминая, начал загибать пальцы на руке. - Да, потом были Иаред и Мафусал. Вот, и так до наших дней. Все мы потомки Адама.
- Это все сказки, - проговорил Петя.
- А если и сказки, - сказал Павел Соломонович, - то тоже не беда. Вот подумайте, когда-то на берег теплого моря из темных глубин вылез первозданный вирус, который можно было различить только в хороший электронный микроскоп. Только с тех пор он размножился до немыслимых размеров и превратился во всю флору и фауну земли. Все мамонты, динозавры и мы с вами есть видоизмененный он. Так что жизнь бессмертна, голубчик мой, что так, что этак.
- Но ведь это же все ерунда, - проговорил тогда Петя в запале. - Ведь нету никакой абстрактной жизни. И никто ее никогда не видел. А есть только конкретный человек, какой-нибудь там Акакий Акакиевич, которого завтра или через неделю может и не быть. Потому что умрет он от рака или еще не знаю от чего. И перед смертью ему будет страшно и больно, и еще ему будет очень сильно наплевать на абстрактное бессмертие с самой высокой колокольни.
- Вот, - кивая головой, проговорил Павел Соломонович, словно Петя только что повторил его собственные мысли. - Вот в этом-то, голубчик, и весь парадокс. В этом-то вся собака и зарыта. Хотите сигарету?
Никогда еще никто из преподавателей не предлагал Пете сигарету, и предложение это было, наверное, верхом благорасположения доброго Павла Соломоновича. Только Петю сейчас такие тонкости обхождения совершенно не интересовали, потому что разговор был серьезный, и для Пети почему-то нервный, хотя никто его здесь не пытался обидеть или как-то поддеть, а вовсе даже наоборот - пытались его здесь чему-то научить и поддержать.
Поэтому взял он сигарету, даже не сказав спасибо, прикурил от чужой зажигалки, продолжая внимательно слушать своего собеседника. А Павел Соломонович, в облаке сизого табачного дыма, ероша свой кучерявый загривок, окружавший большую лысину, продолжал излагать свои странные мысли.
- Так вот, имеем мы, батенька, в этой ситуации очень непростую задачу, - говорил он. - Каким образом в смертном человеке появляется другая форма жизни, уже почему-то бессмертная, которая, тем не менее, сводит этого человека в могилу и умирает с ним сама. Однако вынутая из этого человека и пересаженная в стеклянную банку с питательным бульоном, она существует там как бессмертная, показывая большой кукиш разным специалистам, ищущим бессмертия для человека. А еще совершенно непонятно, - продолжал Павел Соломонович, прикуривая вторую сигарету от первой, - является ли опухоль продолжением жизни самого человека, или является она какой-то другой, совершенно самостоятельной жизнью, которая к человеку никакого отношения не имеет, а просто проросла в него, как посторонний сорняк. А если это так, то возникает еще вопрос, откуда эта посторонняя жизнь взялась, как, впрочем, и откуда берется жизнь вообще, если раньше, миллионы лет назад, ее на земле просто не было. А была лишь голая пустыня. И только решив все эти вопросы, можно думать о лекарстве против рака.
После этого водопада мыслей, обрушившегося на Петину голову, в кабинете доцента Симонова повисла долгая пауза. Павел Соломонович курил, подперев рукой подбородок. А из-за его спины на Петю с большой цветной фотографии смотрела задумчивая рыжая обезьяна, запечатленная примерно в такой же позе, что и хозяин кабинета.
Высказанные же рассуждения привели Петину голову в полный беспорядок. Примерно такой же, какой случился с ним на одной выставке, которая была однажды в этнографическом музее, что на площади Искусств, недалеко от памятника Пушкину. Правда, выставка эта никакого отношения к этнографии не имела. Зато была на ней одна картина. Изображен на этой картине был какой-то то ли дом, то ли башня. Так вот дом этот, или башня, был показан изнутри, как бы в разрезе. Было в нем на разных этажах множество комнат с мебелью и картинами, и происходила в этих комнатах какая-то жизнь. Соединялись между собой эти комнаты лабиринтом лестниц и коридоров, по которым сновали одинаковые люди с неясными лицами. И все бы в этом доме было хорошо, если бы не одна странность, из-за которой, наверное, эта картина и была выставлена. Состояла эта странность в том, что для того, чтобы попасть на верхний этаж, нужно было подниматься по лестнице, которая идет вниз... то есть спускаться. То есть когда ты шел вниз, то попадал наверх, и наоборот. Написана эта картина была с использованием какого-то специального геометрического эффекта, который они потом проходили на занятиях по психологии. Да только от этого Пете было не легче, потому что когда он взглядом обошел все петляющие коридоры и странно закрученные в какой-то немыслимой пространственной перспективе лестницы этого то ли дома, то ли башни, то в голове у него сильно помутилось, и он потом долго соображал, как выйти ему из выставочного зала на улицу.
То же самое примерно с ним было и сейчас. И чтобы как-то развязать тугой узел запутавшихся мыслей, Петя нашел, как ему показалось, спасительный вопрос.
- А почему же тогда курение вызывает рак? - произнес он даже с некоторым вызовом.
Павел Соломонович согласно закивал головой.
- Курить крайне вредно, - сказал он и затушил в пепельнице окурок своей сигареты. - Только от дыма, позвольте вам заметить, никакая жизнь еще не разу не появлялась. А ведь были такие чудаки, которые пытались создать искусственную жизнь из белкового бульона при помощи разных подручных средств. Облучали этот несчастный бульон радиацией, били его электрическим током, обкуривали его разными дымами, посыпали разной химией и чего только с ним, бедным, не делали. Да все, знаете ли, впустую. Ничего там у них не выросло. Ни какой гриб поганый, ни плесень зеленая. Потому что, знаете ли, в руках человеческих, то есть в наших с вами руках докторских, есть власть только над одним - над смертью. А над жизнью у нас власти нет, потому что неуловима она и совсем не понятна. Вы, батенька, когда поработаете, сами на себе это очень болезненно почувствуете. А отсюда много разочарований несет наша с вами врачебная работа, - грустно проговорил он, словно извиняясь за всю медицину, - и много умных людей уходят туда, где, как им кажется, власть над жизнью все же имеется.
- Это кто же, - удивленно спросил Петя.
- Доктор Чехов Антон Павлович, - сказал Павел Соломонович. - И доктор Булгаков Михаил Афанасьевич, и доктор Вересаев, и польский доктор Лем, и, наверное, еще кто-то, кого я и не знаю. Потому что решили они схватить жизнь за крыло в другом месте.
- А вы что же? - дернул черт Петю за язык спросить такое.
- Я, - усмехнулся старый доктор. - Наверное, бесталанный я - вот и сижу здесь. А может быть, у меня талант другого сорта - детишек лечить. Потому что, как вы совершенно правильно изволили сказать, - если ничего не делать, то ничего и не будет.
Вот такой у них странный получился разговор. А когда они его закончили, был уже первый час ночи. Петя подумал тогда, что опять придется ему топать домой пешком, да только Павел Соломонович посадил его в свой допотопный, почти музейный, дребезжащий "Москвич" и повез его домой.
Они молча курили в темной кабине, проезжая по опустевшему городу, мимо Финляндского, где ночных путников поджидал на броневике черный чугунный Ильич, затем через Неву, по мрачному Литейному, выбрались на прибранный Невский и двинулись мимо мертвых витрин с застывшими в них призрачными очертаниями какой-то прежней дневной жизни, затем мимо длинной колоннады Казанского, чтобы оттуда снова попасть к Неве, пред которой медный всадник поднимает на дыбы своего коня, и уже дальше на Васильевский, где Петя в те времена и жил.
Когда, наконец, машина остановилась перед пятиэтажным домом с высокими, уже спящими, окнами, Павел Соломонович пожал Пете руку, на том и расстались.
И больше доцента Симонова Петя не видел. Потому что жизнь его потекла, побежала дальше своим собственным ходом с разными проблемами, делами и делишками. И не мог Петя ни тогда, ни сейчас ответить на вопрос, убедил ли его в чем-то в тот вечер Павел Соломонович или нет, потому что ни в чем он его особенно и не убеждал и ни к чему не склонял. А так, можно сказать, просто лишь по-стариковски разглагольствовал. Но разговор этот Петя вспоминал. Конечно, не у постели больного, потому что зачем нужны больному подобные рассуждения. А больше когда был он один и думал о чем-нибудь серьезном или о своей, например, жизни. И единственное, что он вынес из того разговора и с чем полностью был согласен, что все в жизни этой гораздо сложнее, чем кажется на первый взгляд. А еще бывало ему часто стыдно, что столько лет прошло, и, может быть, больше нет уже на свете доцента Симонова Павла Соломоновича, который никогда, судя по всему, так и не станет профессором, потому что, наверное, никого с такими мыслями в профессора не пустят. А он, доктор Александров, так и не удосужился узнать о его судьбе у своих ленинградских приятелей и однокашников. Отчего грустно ему бывало и хотелось выпить.
Глава 3
Наконец машина выехала на околицу деревни и через несколько минут остановилась перед невысокой, давно некрашеной облупленной калиткой, какого-то сине-серого цвета. Петя вышел из машины, взглянул в окно дома, стоявшего за забором, вздохнул, вынул из саквояжа чистый белый халат, облачился в него и, подхватив саквояж, открыл калитку. Из-под крыльца на него зло тявкнула маленькая лохматая собачка, а три курицы, бродившие по двору в поисках чего-нибудь съестного, подняли от земли головы и, окинув его недружелюбным взглядом, отошли подальше к сараю. В это же время дверь дома со скрипом открылась, и на порог вышла простоволосая худая женщина с усталым, пустым лицом. Увидев доктора, она кивнула ему молча и снова скрылась в доме. Петя вошел вслед за ней в темные сени и чуть не налетел на ведро с водой, стоявшее у входа. Перешагнув его, он прошел по коридору и попал наконец в комнату, оклеенную светлыми обоями с васильками.
У окна на кровати неподвижно лежала девочка, бледная, как простыня. Черты лица ее были острыми, а под глазами лежали синие тени.
- Здравствуй, Варя, - сказал Петя. - Как ты себя чувствуешь?
Варя ничего не ответила, только скривила бледные губы.
Ее мать, стоявшая у него за спиной, подошла к кровати и вытащила из-под нее таз, куда девочку рвало.
Петя задумчиво посмотрел на черную жижу в тазу, кивнул, что он все понял и что таз можно убирать, и полез в свой саквояж.
- Вот это тебе надо выпить, - сказал он Варе, наливая из флакона в стакан белую жидкость.
Та безропотно выпила вонючий напиток.
- А сейчас тебе поставим маленькую капельницу, - продолжал он, разматывая клубок из прозрачных трубок. - Ты же знаешь, я колю совсем не больно.
Варя медленно вытащила из-под одеяла тощую руку и положила перед ним. У локтя вся ее рука была в шрамах и мелких узелках от сотен уколов, которые пришлось ей вынести. Но вен, конечно, на этой руке не было и в помине. Да только Петя уже чувствовал эти вены, каким-то своим десятым чувством, потому что от того, попадешь ты в вену сразу или нет, может зависеть человеческая жизнь. И все твои правильные и умные рассуждения и самые мощные лекарства пойдут псу под хвост, если не сможешь ты вовремя засунуть туда иголку. И если когда-нибудь такое случится, то никогда не простишь себе своей глупой беспомощности. Поэтому Петя по части вен был уже большим умельцем.
Как слепой осторожно ощупывает деньги, чувствуя пальцами их достоинство, так и Петя медленно, едва касаясь, провел кончиками пальцев по Вариной руке, глядя при этом то ли на стену с васильками, то ли вообще куда-то внутрь себя, затем медленно взял иголку, аккуратно проткнул шершавую, бугристую кожу, потом что-то подцепил там внутри, на что-то там нажал, затем посмотрел внимательно на иголочку, и вот уже из нее вылезла большая, темная капля крови.
А когда он наконец закончил свои священнодействия вокруг этой измученной и исколотой руки, и капельница закапала, а он отошел от кровати и сел на стул, наблюдая, как в прозрачном флакончике капельного аппарата вырастают каждую секунду новые капли, мать Вари тихо подошла к нему и, глядя на Петю своими грустными глазами, с виноватым видом проговорила:
- Вы уж извините нас, Петр Петрович, но к нам сейчас еще один мужчина прийти должен. Колдун он. Хвори выгоняет и берет недорого. Так что не обессудьте.
- Конечно, - сказал Петя, - вы и не извиняйтесь, Мария Николаевна. Придет так придет, может, и от него какой прок будет.
- Вот и я так думаю, - закивала головой мать. - Может, с Божьей помощью, и вы, и он, и я в церкви свечки поставлю и помолюсь  -  может, и отпустит дочечку.
- Может, и отпустит, - вздохнул Петя.
Мужчина, который вскоре появился, по Петиному разумению был вовсе не колдуном, а шаманом. Конечно, Петя не был специалистом в области чародейско-магического искусства. Но на фотографиях в газетах и по телевизору Петя привык видеть колдунов в цивильных костюмах или френчах, с перстнями на наманикюренных пальцах и дорогими золотыми амулетами на шеях. И говорили колдуны всегда очень внушительно, в основном, о звездах, субстанциях и разных непонятных эгрегорах. Этот же дядька, несмотря на теплую погоду, был в ватнике, в кирзовых сапогах, на шее на простой веревке у него висели чьи-то зубы, а в руках он держал видавший виды брезентовый рюкзак. Был он уже сильно немолод, да к тому же какой-то северной раскосой национальности, и пахло от него костром, печеной картошкой и козлом.
Возник шаман в комнате почти бесшумно и уселся в углу, дожидаясь, пока Петя закончит свое дело. А когда тот собрал наконец в саквояж свои медицинские манатки, занял его место и стал опорожнять свой рюкзак. Петя же пересел на его стул, решив, что если его не попросят из комнаты, то он посидит и посмотрит, чем занимаются нынче шаманы.
Шаман, похоже, ничего против этого не имел. Он методично доставал из рюкзака и раскладывал на столе пучки каких-то трав, несколько камней, коровий рог, какой-то пузатый флакон темно-коричневого цвета и большую медную тарелку. Видя, как он сосредоточенно и аккуратно разбирает свое имущество, Петя почему-то подумал, что чем-то похож этот дядька на врача скорой помощи. Наверное, выражением лица, с которым сосредоточенный доктор с важным видом колдует на столе над своими ампулами, шприцами и разными пилюлями.
Шаман между тем капнул из флакона на белый плоский камень и дал его лизнуть девочке. Затем приказал матери закрыть все окна и поджег на медной тарелке пучок сухой травы. В комнате запахло терпким, но ароматным дымом. Затем он поднес ко рту пустой коровий рог, и вытаращив глаза, громко загудел в него, смешно раздувая щеки. Звук получился густой и тягучий, похожий на долгий гудок электрички. Варя, видно, уже привыкшая к подобным представлениям и обессиленная болезнью, не обращала на выходки лекаря никакого внимания. А мать Вари стояла в углу комнаты и со страхом смотрела на шамана, при этом губы ее беззвучно шевелились, словно она тихо про себя молилась.
Шаман, устав наконец дуть в свой рог, засунул его обратно в рюкзак, тяжело вздохнул и внезапно запел хриплым, протяжным диким голосом. Таких песен Петя никогда еще не слышал, словно и не человек это пел вовсе, а ветер, или глубокое ущелье, или, хуже того, открытый водопроводный люк, из которого уходили под землю какие-то ржавые, бесконечные трубы. Из горла старика вырывались слова странные, не похожие ни на один человеческий язык. Хотя, скорее всего, это вообще был не человеческий язык, потому что рождала эта песня странные ассоциации, похожие на беспорядочные сумеречные видения, когда засыпает человек после бессонной ночи где-нибудь в самом неподходящем месте, например, стоя в переполненном автобусе, и видит проплывающие перед ним странные картины, а затем, внезапно разбуженный сильным толчком в бок, долго не может сообразить, где он и как сюда попал.
И когда Петю от этой песни стало клонить в сон, потому что заступил он на дежурство в шесть часов вечера, полночи проколесил на "скорой помощи" по городку Н., а вторую половину протрепался в приемном покое с медсестрами о предстоящем отпуске, о море и о разных отпускных приключениях, старик вдруг смолк. Отчего Петя сразу проснулся. И первой мыслью в его помутненной голове было - действительно ли пел этот старый шаман, или это мне приснилось?
Да только, наверное, было это на самом деле, потому что Варя тоже заснула, и даже как-то ровнее задышала, и не то чтобы сильно порозовела, но только ее страдальческая гримаса с лица почти ушла, и, быть может, снилось ей впервые за долгие годы что-нибудь хорошее.
А еще подумал Петя, глядя на девочку, что, конечно, шаман шаманом и песни песнями, но и он тоже ее неплохо полечил, влил ей плазму кровоостанавливающую и еще много чего полезного, и то, что ей получше стало, это и его рук дело.
Пока он размышлял таким образом, шаман уже собрал свое хозяйство и сказав Вариной маме глубокомысленное "а теперь подождать надо",  направился к выходу.
Петя двинулся за ним, сказав, что если еще раз такая рвота повторится, придется отвезти Варю в больницу. На что мать лишь опустила глаза и ничего не ответила.
Когда Петя вышел из сеней, шаман уже сидел на крыльце и курил.
- Садись, - сказал он Пете. - Покурим.
Петя остановился. Колдунов в своей жизни по телевизору он видел много. А шаманов нет. Поэтому, конечно, интересно было посмотреть на него вблизи. И о чем-нибудь спросить. Просто из любопытства. Но о чем спрашивать, он еще не решил. Потому что в духов разных и в заклятья от болезней он не верил. Но, с другой стороны, если бы все эти танцы с саблями, бубнами и коровьими рогами никому бы не помогали, то, наверное, и не звал бы никто никаких шаманов, а наоборот, гнали бы их метлой. Поэтому он сел на ступени крыльца и закурил, думая, что полезного можно у этого дядьки выспросить. Однако шаман завел разговор первым.
- Молодой ты, однако, - проговорил шаман, глядя на Петю без всякого почтения к его белому докторскому халату. Правда, сказал он это тоном совсем не обидным, а даже наоборот, как-то поощрительно.
На это замечание Петя лишь неопределенно пожал плечами, потому что молодым он давным-давно себя не считал, а напротив, считал себя прожженным и не одну собаку съевшим сельским доктором, прошедшим через все мыслимые и немыслимые врачебные передряги. К тому же знал он, что молодость -это единственный порок, который с годами непременно проходит.
- И здоровый, видать, - добавил между тем шаман.
Петя снова кивнул, потому что, в самом деле, на здоровье он никогда не жаловался.
- В футбол играешь, однако, - сказал шаман. - И это, - он постучал ребром ладони по крыльцу, - каратэ тоже.
На это заявление Петя усмехнулся, потому что в футбол он действительно играл с мужиками на большом пустыре за его домом, а еще с сыном Антошкой и его дворовыми приятелями. Что же касалось каратэ, то было это только в годы его студенческой юности, в каком-то мрачном подвале, где двадцать таких же пацанов, как и он, под присмотром сэнсея Владимира Ивановича с громкими криками дубасили друг друга и тяжелые кожаные груши.
- Откуда ты знаешь? - усмехаясь, спросил Петя.
- Да так, - сказал шаман. Затем помолчал немного и ни с того ни с сего добавил: - Девочку жалко. Маленькая еще.
- Жалко, - согласился Петя.
- Жалко, - снова сказал шаман. Затем вздохнул и сказал: - Застоялся ты, однако. Как конь на конюшне.
Петя опять пожал плечами и ничего не ответил, потому что умаялся он за последний год так, что даже не хотелось об этом говорить.
 - У меня тут голова одна есть, - сказал между тем шаман. - Ты поговори с ней, может, девочке и получше будет.
- Что??? - со страхом спросил Петя, видя, как старик полез в свой брезентовый рюкзак и начал там шарить.
- Голова, - спокойно повторил шаман, извлекая из рюкзака большой круглый предмет, завернутый в газету и перевязанный бечевкой.
Раньше Петя думал, что он боится только лягушек и пауков. Оказалось, что он боится еще и разных неизвестных голов.
- Ты не бойся, - сказал ему старик, видя, что Петя быстренько поднялся с крыльца и отступил от него на полшага. - Деревянная она. Не кусается.
- А зачем она мне? - настороженно спросил Петя.
- Хорошая голова, - сказал шаман и погладил газетный сверток рукой. - Много полезного сказать может.
- Что-то сомневаюсь я, - не очень уверенно проговорил Петя, косясь на зубы, болтающиеся у шамана на шее.
- Бери, - сказал старик, протягивая ему голову и глядя ему в лицо каким-то просящим взглядом. - Если не понравится, обратно отдашь, - а затем помолчал немного и добавил: - Девочку жалко.
Петя осторожно взял у него сверток.
- А что мне с ней делать-то?
- Ничего, - сказал старик. - Поставь на стол. Поговори.
- А чего же ты сам с ней не поговоришь?
- Говорю иногда, - сказал он. - Да только старый я уже. А ты молодой, здоровый, умный опять же. Голова эта любит с умными разговаривать.
Петя подумал вдруг, что вот сейчас после того, как старик всучил ему эту дурацкую голову, начнет он клянчить деньги или какое-нибудь другое вознаграждение и твердо решил, что не даст ему ни копейки. Однако старик о деньгах даже не обмолвился, а лишь сказал напоследок:
- Если голова тебе не понравиться, то ты ее, того, не выкидывай, значит. Отнеси ко мне. Я заберу.
- Хорошо, - сказал Петя, засовывая голову подмышку, а другой рукой подхватывая свой врачебный саквояж. - Если что, я тебе ее обратно принесу.
- Принеси, - согласился старик.
На том они и расстались.
Старик остался сидеть на крыльце, а Петя, придерживая подаренную голову, направился к машине.
Глава 4
- Ну, наконец-то, - сказал Гришка, откладывая газету и глядя на часы, когда Петя открыл дверь рафика и полез в кабину. - Через полчаса уже футбол будет.
- Как раз успеешь, - ответил Петя и вдруг подумал, что даже не спросил у старика, где он живет.
- А это что у тебя, - поинтересовался Гришка, косясь на газетный сверток.
- Голова, - сказал Петя, устраивая сверток у себя на коленях.
Гришка постучал по ней пальцами, затем дал ей щелбан, каким проверяют на спелость арбуз. - Я думаю, Петрович, это тебе кокосовый орех дали в подарок, - сказал он.
- А ты его видел когда-нибудь? - спросил Петя.
- Не, - сказал Гришка, - только по телевизору. В рекламе Баунти. Там еще такая девица красивая была. Мулатка.
- Угу, - сказал Петя. - А с пальмы на нее такие же головы падали, - и он похлопал по свертку рукой. Потом помолчал немного и сказал: - Мне ее шаман дал, что вместе со мной был на вызове. Сказал - голова деревянная, но говорящая.
- Ну-ну, - засмеялся Гришка, - будешь с ней говорить, передавай от меня привет.
- Обязательно, - сказал Петя.
Машина в это время сорвалась с места и, подпрыгивая на ухабах, понеслась на футбол.
А Петя подумал, что вот закончилось его последнее дежурство перед отпуском, потому что время уже было полшестого, а дежурил он сутки с шести до шести. Поэтому сейчас он приедет в больницу, сдаст саквояж с лекарствами, распишется везде, где положено, и пойдет сегодня не домой, а к себе на отделение в ординаторскую. Потому что Тоня с Антошкой уже неделя как уехали на море в Геленджик, где жила сейчас Тонина родная сестра, вышедшая туда замуж. И придется ему ночевать сегодня в ординаторской, потому что надо будет полночи писать этапные эпикризы на своих больных, чтобы другие доктора, которые возьмут их на время Петиного отпуска, попусту не ломали бы себе голову по поводу его лечебных планов. А на море он полетит только через два дня, так как предстоит ему еще вместе с Гришкой чинить его, Петин, мотоцикл с коляской, который Гришка называет старым драндулетом.
Затем Петя подумал, что вот уже и закончилось его последнее дежурство, но ничего особенно плохого с ним, вроде бы, не случилось. Если не считать эту дурацкую голову. Потому что Варе стало получше, ее желудочное кровотечение, вроде, остановилось, а до конца дежурства всего полчаса. Тем более, дорога назад в больницу идет через поля и леса, где народу особенно не водится, поэтому никто не выйдет, как в городе, растопырив перед машиной руки, и не скажет скороговоркой: "Как хорошо, доктор, что я вас тут встретила, а то я как раз шла к соседям в скорую звонить, а вы уже и сами тут как тут, потому что мальчик мой, вот здесь в доме за углом - да вот туда посмотрите, за угол, так вот, он засунул себе в носик шарик от игрушечного бильярда и никак нам его оттуда не вытащить. Вы уж помогите, пожалуйста".
И идешь ты тогда вместо того, чтобы лежать уже давно дома на диване и смотреть какую-то ерунду по телевизору, к этому мальчику, чтобы вытащить у него из носика этот несчастный шарик, хотя мальчик от страха не дается и кусается. Но, с другой стороны, очень даже хорошо, если это только шарик в носу, а не вилка в попе или нож под ребром, потому что бывало и такое. И никому ты не скажешь, сидя в "скорой помощи" при белом халате, что, мол, извините дорогие товарищи, да только через пятнадцать минут моя смена заканчивается, так что вызывайте лучше кого-нибудь другого.
Но и эти фокусы судьбы были отнюдь не самыми худшими. А самый плохой фокус случился с Петей однажды в самом конце смены, когда он застрял в лифте, возвращаясь с последнего вызова. Пришлось ему тогда сидеть там часа два и звать дурным голосом на помощь. Тогда объяснили жильцы унылому доктору, что уже десять раз они звонили в аварийную, но техник по лифтам сейчас либо спит, либо пьян, либо куда-то ушел. Короче, к телефону никто не подходит. Закончились же его мучения в этой одиночной камере размером с гроб только тогда, когда кто-то из жильцов спустился к водителю рафика и сказал ему добрым голосом: "Придется тебе, дядя, своего доктора ждать до утра, когда на смену придет другой техник по лифтам, уже трезвый".
Тогда водитель, не долго думая, взял отвертку, что-то там в замке лифта расковырял, после чего дверь открылась, и Петю оттуда забрали. Вот такие бывают неприятности, специально по заказу на конец смены.
Однако сегодняшний вечер никаких неприятностей не сулил, потому что мальчики с шариками в носу по полям заброшенным не бродят, и лифты ломаные по лесу не ездят. Правда, была еще вероятность, что старый рафик по закону последнего дежурства может встать где-нибудь посреди дороги, километров за двадцать до больницы. Однако эта вероятность была так мала, как в той формуле про космических пришельцев, которую Петя привел в свое время доценту Симонову. То есть практически она была равна нулю, потому что Гришка, умелец на все руки, по Петиному разумению, мог починить машину и в чистом поле, и в глухом лесу, и вообще где угодно при помощи самых неприхотливых подручных средств. Например, ржавым гвоздем, ивовым прутом или каким-нибудь сушеным мухомором.
Подобная умелость в городке Н. была делом совершенно нормальным. Ведь техники новой здесь не видели уже лет сто, и Пете самому приходилось часто чинить разную старинную медицинскую аппаратуру, место которой уже давно было на помойке, при помощи разных трубочек, веревочек и даже презервативов. Просто жизнь здесь была такая непростая, и к этому все давно привыкли.
Глава 5
До больницы они добрались без всяких происшествий ровно к шести часам. Гришка, довольный, бросил во дворе машину и побежал домой смотреть футбол. А Петя на минуту зашел к себе в ординаторскую, которая уже давно опустела, потому что рабочий день закончился, поставил деревянную голову в газете на маленький столик у окна, чтобы случайно не забыть ее где-нибудь в другом месте и отправился сдавать свой саквояж с лекарствами.
По дороге в диспетчерскую скорой помощи он подумал о том, что, может быть, и неплохо, что он взял эту голову. Эта мысль явилась к нему, потому что вспомнил он одну фотографию из одной медицинской книжки. На фотографии был запечатлен старый доктор Фрейд у себя дома.
Фрейд был пожилой, седой, с аккуратной бородкой. Вокруг него на книжных полках стояло множество голов разных фараонов, сфинксов и каких-то римских императоров. Или, может быть, философов. Только Петя ни одной знакомой головы там не встретил, хотя все они, наверное, были очень знаменитые.                      
Среди этих гордых и красивых голов затесалась одна совершенно из другой оперы, то есть из какой-нибудь первобытной центральной Африки, потому что была она деревянная, страшная, с зубастым ртом до ушей и выпученными, словно при базедовой болезни, глазами. Это был, судя по всему, не император и, тем более, не философ, а самый настоящий африканский бог какого-нибудь хилого, но долгожданного дождика, который раз в году проливается в центральной Африке над какой-нибудь страшной пустыней.
Сам же Фрейд на фоне этих голов смотрелся очень фотогенично. По этой фотографии сразу было видно, что перед вами не какой-нибудь там мелкий специалист, а мировое светило.
Поэтому Петя подумал, что, может быть, он тоже, как и Фрейд, начнет коллекционировать головы, и тогда под старость можно будет сделать такое же фото. И ему, Пете, будет ничуть не стыдно сниматься на фоне этих серьезных голов, потому что хоть он и не профессор и не мировое светило, но в разных деревенских болезнях он разбирается ничуть не хуже, чем доктор Фрейд разбирался в либидозных комплексах.
С этими мыслями Петя дошел до диспетчерской, которая располагалась в приемном покое. Там он сдал саквояж с лекарствами, расписался, где положено, и надолго там застрял. Потому что если прийти в приемный не в свое дежурство, когда там полно больных, то делать в приемном совершенно нечего. Потому что все носятся там с разными анализами, рентгенами, животами и ногами. Но если прийти в приемный, когда никаких больных там нет, то можно застрять здесь на неопределенное время за разными чаепитиями и разговорами. И конечно, как на грех, больных сегодня в приемном не оказалось. А оказалась там симпатичная Леночка, которая сразу же Пете начала улыбаться и говорить, что жена-то у вас, Петр Петрович, уехала, и вы теперь совсем холостой и неженатый.
На что Петя ответил, что, конечно, вот уже неделю он абсолютно холостой и совершенно неженатый, и что всю эту неделю он белеет в своем белом халате, как парус одинокий в тумане...
Это говорилось легко, без нервов и придыханий, потому что Леночка, хоть и большая кокетка, и любит глазки строить и коленки показывать, да только от своего мужа, здоровенного Василия, она ни ногой. И Василий может за Леночку на ночных дежурствах не беспокоиться, даже после того, как закрыли в городке Н. фабрику каких-то сантехнических изделий, где он работал инженером, после чего он подавался в лес на охоту, как моряк в плавание, и теперь пропадает там неделями, но всегда является в конце концов домой с богатыми трофеями, которые можно есть целый месяц.
Затем в приемный спустилась хирургическая сестра Вера и стала всем показывать камень, который сегодня утром во время операции они вместе с хирургом Никандровым вынули у одного дядьки из правой почки.
- А Никандров-то, дурак, - сокрушалась Вера. - Хотел такой камень выкинуть. Но я его быстренько убрала, потому что больно он красивый.
Камень действительно был красивый. Но страшный. Красивый потому, что похож он был на натуральный морской коралл, который вырос словно не в почке, а где-нибудь в глубинах Карибского моря. Он был светло-желтого цвета и имел форму морской звезды.
А страшным он был потому, что вырос он все-таки не на дне морском, а в человеческой почке, и самостоятельно из этой почки, имея такую ужасную, крючковатую форму, не вышел бы никогда. В общем, вовремя его достали. И Петя подумал тогда, что смерть человеческая может иметь самые разные формы. Даже такого симпатичного морского коралла, который человеческий организм родил сам себе на погибель. Но вслух, конечно, ничего не сказал, потому что не приняты такие разговоры ни в приемном покое, ни вообще в медицинской среде, так как каждый, кто носит белый халат, защищается от издержек своей работы, связанной с кровью и смертью, своим спасительным цинизмом, разрушать который -  дело вредное и опасное.
Затем Леночка, рассмотрев внимательно этот камень, стала просить его у Веры, говоря, что положила бы она его в свой аквариум, и тогда ее золотые рыбки будут думать, что живут они не в стеклянной банке, а в настоящем море. И сыну бы она сказала, что этот настоящий морской коралл привез из дальнего плавания один капитан и подарил его Леночке за то, что она красиво наложила гипс на его пробитую голову. Ведь сын ее Лешка моря никогда не видел и обязательно ей поверит.
- А мужу своему что ты про капитана скажешь? - поинтересовалась вредная Вера.
- А мужу, - ответила Леночка, - я скажу, что если он будет пить столько пива, то и у него такой вырастет. Поэтому польза будет для всех.
Вера долго ломалась с этим камнем, пока Петя не приобнял ее, маленько к себе не притиснул и сказал:
- Ну что ты, мать, со своим камнем. Все равно ты его себе на шею не повесишь и в перстень не вставишь. А если и повесишь на шею, то народ, как узнает, откуда он взялся, начнет тебя сильно бояться, как какого-нибудь африканского людоеда. Отдай ты его лучше Ленке в аквариум. Пускай на него рыбы смотрят.
- А если он растворится в аквариуме, - не сдавалась Вера, томно глядя на Петю.
- Если растворится, - сказал Петя, не выпуская ее из рук, - то эту воду из аквариума мы будем продавать как верное средство от камней в почках. Правда, Лена?
- Нет, - сказала Лена, - Я его в аквариум в полиэтиленовом мешочке положу. Он в нем сто лет пролежит как новый.
- Ладно уж, бери, - согласилась Вера, освобождаясь от Петиных рук. - А вы, доктор, - сказала она Пете с укором, - обнимаетесь тут при всех. А люди могут подумать, будто между нами уже что-то было.
- Ну и пусть, - добродушно согласился Петя.
- Так ведь обидно, что не было ничего, - вздыхая, сказала Вера.
- Да, - ответил Петя. - После отпуска мы это обязательно поправим.
И они пошли пить чай.
После чая долго курили, болтали невесть о чем, пока не заурчал за окном мотор и не остановился на больничном дворе рафик, из которого вылезла сутулая фигура в белом халате, придерживая за талию женщину с животом, которая, видать, уже вот-вот собиралась рожать. Так, обнявшись, они двинулись в приемный.
При виде этого зрелища Петя поднялся, помахал девушкам рукой, сказал им на прощание: "Душой я с вами, а телом в отпуске" и вдруг поняв, что вообще-то уже поздно и скоро ночь, а ему еще надо писать свои несчастные эпикризы, которые он, как последний дурак, оставил на последний день, поплелся к себе в ординаторскую.
Глава 6
В ординаторской было темно, потому что был уже десятый час. Однако зажигать большой свет Петя не стал, а лишь включил настольную лампу у себя за столом, так как с маленьким светом было гораздо уютнее. Затем открыл окно, потому в ординаторской было душно и пахло больницей. По дороге к окну он задел и чуть не уронил злосчастную голову, которую всучил ему сегодня этот ненормальный шаман, и о которой он, на удивление, совсем забыл и даже не обмолвился о ней в приемном покое.
От легкого толчка голова зашаталась, но устояла. Только веревки, которыми была она перевязана, съехали с нее и упали на стол.
Разворачивать голову Пете сейчас было лень, и он решил отложить ее осмотр до завтра.
Затем он покурил, сидя на подоконнике, посмотрел на темное северное небо, усыпанное россыпями звезд, разглядел где-то там вдалеке маленькую хвостатую комету, затем запустил в окно окурок, и, проводив глазами крошечную красную искорку, угодившую в конце своего полета в лужу, отправился к своему письменному столу, думая о том, что умотался он за это свое последнее дежурство, и как бы не заснуть.
Он сел за стол, взял шариковую ручку, открыл перед собой историю болезни и написал на чистом листе первую букву "В", которая в дальнейшем должна была бы продолжиться во что-нибудь типа "В результате проведенного лечения", или "В течение длительного наблюдения" -  ну и так далее. Однако на следующую букву у него уже не хватило сил. Глаза его после бессонной ночи стали медленно закрываться, и он решил вздремнуть немножко, вот так сидя за столом, а потом продолжить свое канцелярское занятие. Однако решил он это только одной половиной своего сознания. А другая же половина настоятельно советовала ему этого не делать. И даже не потому, что надо было работать, хотя, конечно, и поэтому, но, самое главное, потому, что спать в ординаторской ему просто не рекомендовалось. Из-за совершенно дурацких снов, являвшихся за его рабочим столом, после которых очень трудно было прийти в себя. То есть дома Петя спал как нормальный человек. И в комнате отдыха для дежурной смены тоже ничего, хотя, конечно, хуже. Потому что больница есть больница, и какой уж тут сон, когда все время дергают, и кого-то вечно надо идти смотреть и чего-то с ним делать. Но все это была не большая беда. А когда же он засыпал в ординаторской на этом самом стуле, то снилось ему такое, что ни в каком кино не увидишь.
Петя долго думал над этой загадкой природы и наконец решил, что во всем виновата больница. То есть именно больничное здание. Было это здание, как уже говорилось, совершенно безумной архитектуры, и как-то странно эта архитектура искривляла заключенное в ней пространство. Как на той картине, которую он видел давным-давно на выставке в этнографическом музее, когда для того, чтобы попасть наверх, нужно было обязательно спускаться вниз.
Уж на что Петя хорошо знал свою больницу после семи лет работы. Все ее двери, окна, подвалы и разные дыры были ему как родные. Но иногда и он забредал в такие места, куда ему было совершенно не нужно. То есть когда он шел и смотрел прямо перед собой, то, конечно, всегда приходил именно туда, куда и собирался. Но стоило ему о чем-то сильно задуматься или засунуть голову на ходу в какие-нибудь бумаги, которые надо было срочно изучить до прибытия, как в конце пути его обязательно ждал какой-нибудь конфуз.                  
Ну ладно, если просто придешь не туда -  например, на кухню или в кочегарку. В конце концов поздороваешься, спросишь, как дела, и пойдешь дальше. Да только один раз он зашел прямо в женскую душевую и, оторвав глаза от стопки на ходу читаемых анализов, увидел там такое... Потому что ладно, если там в это время после смены мылись бы медсестры или кто-нибудь из знакомых докториц. Ну, посмеялись бы и разошлись. А мылась там в это время заместительница главного врача по эпидемиологии, старая дева пятидесяти двух лет, всю жизнь яростно боровшаяся с инфекциями, передающимися половым путем.
Так вот, когда Петя зашел по ошибке в женскую душевую, то вышел он оттуда совсем не сразу, а только через некоторое время. А за это время пережил он несколько страшных мгновений, потому что докторша эта совершенно обнаженная так на него посмотрела, что Пете сделалось нехорошо.
Уже потом, когда он вспоминал этот ужасный случай, ему самому было непонятно, как она на него посмотрела. Словно у нее были ноги с копытами и хвост с кисточкой. Хотя были они на самом деле или нет, Петя не разглядел, потому что он вообще ничего не разглядел. А лишь только освободившись от ее гипнотического взгляда, вылетел оттуда, как ошпаренный. В общем, что там было, в этом душе, страшно даже сказать.
И хорошо бы, если бы такие фокусы происходили только с ним одним. Так ведь нет же. Происходили они частенько со всем персоналом - от санитарки, до главного врача. А уж когда больной пошел на рентген и потерялся где-нибудь в запутанных больничных коридорах - это было совсем обычным делом.
В общем, удивительные свои сновидения в ординаторской Петя относил на счет странной архитектуры асимметричного и разновеликого в разных местах больничного здания.
Поначалу сны эти его даже пугали. Потому что, например, один раз во сне явился к нему он сам. То есть приснился сам себе. Весь в белом. И в этом белом он пел с горы очень высоким голосом, словно был он евнухом или страдал какой-нибудь гормональной болезнью. Почему с горы, почему в белом, почему евнухом, понять он не мог.
А другой раз было еще хуже. Когда он заснул как-то после обеда на этом самом стуле, отдежурив сразу двое суток подряд за себя и за ушедшую в декрет одну докторшу, то явился к нему старик. Ну ладно бы -  просто старик. Этот же старик был с большой дырой в голове. Покойник, значит. И начал ему этот покойник всякие небылицы рассказывать.
Во-первых, он сказал, что эта больница его собственная, потому что он, купец Никитин, построил ее на свои кровные деньги, которые нажил, обмишурив Архангельскую городскую управу при продаже ей зерна. При этом старик достал из жилетного кармана сторублевую ассигнацию царского образца и нахально повертел ею у Пети перед самым носом.
Потом он сказал, что прощает какого-то протоиерея Порфирия и присяжного поверенного Копейкина Михаила за то, что первый из них плохо молился за него Богу, а второй не выполнил его последней воли и не переделал больницу в бордель, хотя архитектура больничная очень даже это позволяла. Но сейчас старик был этим исходом доволен, потому что, если бы был здесь бордель, то пришлось бы ему, купцу Никитину, общаться с разными проститутками и пьяным офицерьем, один из которых является его дальним родственником. А в больнице же старик этот имеет беседы с разными порядочными людьми вроде него, Пети, и какой-то неизвестной Алевтины.
А еще говорил купец Никитин, что до сих пор понять не может, жив он или мертв. То есть с одной стороны вроде как мертв, но с другой почему-то жив. И в этом, как он выразился, вся собака зарыта.
- Знаешь, доктор, - сказал он, глядя Пете в лицо своими неживыми глазами, - ведь каждый человек знает, что когда-нибудь он умрет. Согласись.
Петя согласился.
- Но не сейчас умрет, - сказал старик, крутя у Пети перед носом своим толстым указательным пальцем с желтым ногтем. - И не завтра, - продолжал он. - И даже не послезавтра. А неизвестно когда. А еще верней -  никогда. Понимаешь?
С чем Петя снова согласился.
- То есть смерть как бы будет, но никогда, - произнес Никитин странную фразу. - Вот такой фокус. А у меня вот, - продолжал старик, - это никогда уже наступило. Понимаешь?
- Понимаю, - сказал Петя.
- Так вот, можешь ты мне сказать, раз ты доктор, жив я или нет?
Петя напрягся и подумал. Однако ничего не выдумал. Потому что, с одной стороны, конечно же, старик мертв, тут и говорить не о чем. Вон у него какая дыра в башке. С такой дырой Петя констатировал бы ему смерть, даже не проверяя, дышит он или нет. Потому что с такой дырой - тут уж сами понимаете. А с другой стороны, разговаривает. И даже деньгами размахивает. И пальцами крутит. Поэтому Петя честно сказал:
- Нет, сказать я этого не могу.
- Во-о, - протянул старик. - Доктор, а не можешь. Хотя должен бы. Ну а мне откуда знать?
Петя сочувственно покачал головой.
- Ну а если я тебе стакан налью, - спросил старик, глядя Пете в лицо. - Может, разберешься тогда?
- Может, разберусь, - согласился Петя.
- Ну, тогда подожди, - сказал старик. - Я сейчас принесу. - И ушел. Но не пришел больше, потому что Петя проснулся, словно выскочил из какой-то ямы. А если бы не проснулся, то, может быть, и вернулся бы старик обратно, черт его знает.
Только когда Петя проснулся, то в первый момент решил, что сошел с ума. Потому что сон этот был настолько реальный, что казалось, будто Никитин этот с дырой в голове действительно ходит где-то по больничным коридорам в поисках водки и сейчас явится обратно. Петя с ужасом посмотрел на дверь, но оттуда пока никто не появлялся.
Но ко всему прочему Петя был все-таки врач. И как врач он понимал, что подобные сны с разговорами до добра не доведут. И нужно пойти сдаться психиатрам, чтобы те дали какую-нибудь таблетку или направили на успокаивающий электросон.
Главным и единственным психиатром в городке Н. была Авдеева Мария Михайловна, которую и врачи, и больные звали за глаза баба Маня. Потому что лет ей было неизвестно сколько много, и никто, наверное, кроме отдела кадров, не знал, сколько именно.
Была баба Маня здоровенной старухой гренадерского роста и курила "Беломор". На каком-то дне медицинского работника, когда собирались все врачи и медсестры городка Н. в исполкоме за огромным праздничным столом, где пили и гуляли до самой ночи, Петя раз сидел рядом с бабой Маней. Там и познакомились.
- Знаешь, голубчик, - улыбаясь, говорила она, обгладывая куриную ногу. - Я ведь когда первый раз к своим сумасшедшим попала, еще совсем девушкой была, - она выпила немножко водочки из хрустальной рюмки. - И так мне бедных их жалко было. Я ведь первое время даже плакала.
Петя поддакивал старой докторше и подливал себе и ей, а также соседке слева, зубному технику Тамаре.
Так вот, когда попривыкла баба Маня еще в далеком девичестве к сумасшедшим, то стала врачом от Бога. Потому что спокойно могла она войти к любому запойному мужику в белой горячке безо всяких помощников. И мужик этот бешеный с сумасшедшими глазами от одного только ее вида и голоса как-то сразу успокаивался, сникал и без боя давался санитарам, которые топтались пока в прихожей. И с разными самоубийцами неудачными или только собирающимися никто лучше бабы Мани не мог поговорить и отговорить их от этой затеи страшной и непоправимой. А уж по несчастной любви была она и вовсе выдающимся специалистом, и никакой Фрейд ей бы, наверное, в подметки не сгодился.
Короче, не выходя из-за своего письменного стола, Петя позвонил бабе Мане и попросился на прием.
- А что случилось-то? - пробасила она в трубку.
- Ой, Мария Михайловна, как-то плохо все, - грустно вздохнул Петя.
- Понятно, - ответила баба Маня и сказала, что будет ждать его после работы в своем кабинете.
Петя пришел к ней тогда и все подробно рассказал. Баба Маня выслушала его очень внимательно, не перебивая, и даже не спросила, пил ли он в этот день, и если да, то сколько. А сказала только, что ничего тут страшного нет, и что приходил к нему именно тот самый Никитин, который больницу эту закладывал. Причем сказала она это таким тоном, словно знала Никитина лично. И что не первый Петя на него жалуется, потому что этот старый алкоголик часто таскается по больнице и только больных пугает. А еще добавила, что, наверное, скоро его уже тут не будет, в смысле, Никитина этого, потому что раз он протоиерея Порфирия и присяжного поверенного Копейкина простил, значит пойдет он дальше, по каким-то там кругам. Так что пускай Петя не волнуется, ничего с ним страшного не произошло.
Петя слушал ее несколько ошарашенно, но спорить не стал, потому что говорила баба Маня очень серьезно, внушительно, сидя за своим столом, где она принимала больных, и с очень медицинским видом. Поэтому он спросил только не очень уверенно:
- А что же я ему должен был ответить, этому Никитину? Жив он или мертв?
- Ну, что ты, голубчик, - развела руками баба Маня. - Как же ты с человеком разговариваешь, а понять не можешь, жив он или нет. Ну, жив, конечно, - сказала она ему, словно маленькому ребенку. - Подумаешь, дырка в голове. Да пусть его хоть на куски разорвет и только одна вставная челюсть от него останется, которой он разговаривает. Это совершенно не меняет дела. Потому что если человек к тебе обращается, то ты должен показать ему свое уважение. Ты ведь врач, ей-Богу, а не бюрократ какой-нибудь.
И хотя Пете было совершенно непонятно, как можно разговаривать одной только вставной челюстью, но с последним ее аргументом он спорить не стал.
Правда, в довершение еще сказала тогда баба Маня, что стул, на котором он сидел у себя в ординаторской, стоит, наверное, не в очень хорошем месте. Но это только в смысле снов, конечно. Потому что доктор, который здесь работал до него, а потом переехал в Нижний Новгород, тоже ей жаловался, что, как заснет он за этим столом, так просто беда. Ну а ежели на работе в рабочее время не спать, то и ничего.
Петя даже спрашивать не стал, почему это место не очень хорошее, и есть ли где-нибудь в этой больнице места очень хорошие. А только поблагодарил он ее тогда и ушел. Потому что раз баба Маня с высоты своего психиатрического авторитета сказала, что он в своем уме, значит он в своем и никаком другом.
Однако свой стол со стулом в ординаторской он решил не трогать, потому что некуда его было двигать, а можно было только поменяться местами с соседями, докторами, которые работали с ним здесь же бок о бок. Но только подсовывать им такие подарки у Пети не хватило совести. Поэтому он все и оставил как есть.
Короче, не нужно было ему здесь засыпать. А лучше бы перебраться, например, на старый, засиженный диван с торчащими пружинами, что стоял в углу. О чем, собственно, и толковала ему другая половина его сознания, которая всегда стоит на страже. И когда первая, самая что ни на есть животная, говорила "хочу", то вторая, человеческая и в чем-то трусливая, говорила обычно "извините, не надо".
Да только так уморился Петя за прошедшие сутки, что спать, видно, хотели уже обе. Поэтому он тихо заснул, склонив голову на грудь, и сразу же стал ему сниться какой-то бред. Последнее, что услышал он перед сном, -  как порыв ветра на улице хлопнул в ординаторской оконными рамами, и как слетел от этого ветра с какого-то стола лист бумаги и с шелестом спланировал на пол.
Но в этот момент его глаза уже закрылись, и оказался Петя не где-нибудь, а в Риме. Лет примерно за восемьсот до рождества Христова. 
Глава 7
Была жара, над его головой было чистейшее синее небо, перед ним пейзаж с кипарисами, небольшим прозрачным прудом и какими-то голыми статуями. И с ближайшего кипариса надрывно кричала какая-то большая черная птица. А Петя опять был в белом. То есть в каком-то белом хитоне. Или тоге. При этом сидел он у себя в саду, за мраморным столом, врытым в землю, пил легкое вино из какой-то странной посудины, похожей на глубокую миску, отгонял от себя мух и разговаривал с каким-то неприятным типом, который был весь в розовом.
Из этого разговора Петя понял, что, во-первых, он уже никакой не Петя, а Полидор. А неприятный тип с бегающими глазками -  это Прокопий, какой-то дальний родственник его жены. И разговор у них был тоже очень неприятный и Петю, то есть уже Полидора, сильно нервировавший.
Суть же разговора была в следующем. Примерно за неделю до того, как появился в его доме этот неприятный Прокопий, Петя (Полидор), получил из канцелярии Кесаря письмо. То есть пришел какой-то раб, отдал прислуге письмо и, ни слова не говоря, ушел. А как выяснилось уже из письма, канцелярия Кесаря Нумы Помпилия предлагала гражданину Полидору занять должность главного сборщика податей в каком-то Карфагене, который доблестные римские войска отвоевали совсем недавно у Ганнибала где-то в северной Африке. В письме также говорилось что-то о долге перед отчизной и Кесарем, а также о том, что на раздумья гражданину Полидору дается две недели, в течение которых он должен самолично прийти в канцелярию Кесаря, что располагалась в римском Форуме, и дать там устный ответ.
Сначала Петя (Полидор) этому письму очень обрадовался, потому что должность ему предлагалась, судя по всему, почетная, уважаемая и хорошо оплачиваемая. Этот вывод Полидор сделал из одного места в письме, где писалось о том, что по своему официальному статусу Главный (в письме слово Главный писалось именно с большой буквы) сборщик податей по всем служебным делам в пределах города Карфагена должен передвигаться на носилках с кистями, которые должны нести четыре раба-негра. Почему с кистями и почему именно негры, в письме было не указано.
Короче говоря, Петя (Полидор) в этот же день поделился своей радостью со своей женой Арсиноей (в прежней своей жизни совершенно не знакомой ему женщиной). Арсиноя, конечно, этому письму очень обрадовалась и незамедлительно стала узнавать, что сейчас носят в Карфагене.
Два дня после получения письма Петя (Полидор) ходил счастливый, пока не дошел до площади, что располагалась между шумным северным базаром и огромным храмом Юпитера. Там еще рядом слева сидели на скамьях, вынесенных на улицу, менялы и процентщики, а за ними горластые вербовщики расхваливали на все голоса прелести службы в римской армии, что стояла сейчас в Карфагене, а заодно и разные африканские красоты (в основном горные и женские).
Так вот, умные люди, что коротали дни в тени под платанами перед храмом Юпитера и, попивая вино, рассказывали друг другу последние сплетни Рима и провинций, объяснили Пете (Полидору), что, конечно, будущая его должность очень даже замечательная. Однако есть в ней одна особенность. Воровать на ней надо очень много. То есть так и повторили - не просто много, а очень много.
- Это почему же? - удивился как-то сразу сникший Полидор.
А потому, уважаемый гражданин Полидор, сказали ему умные люди, что на должности этой все воруют, и ты воровать будешь. А если и не будешь, то все равно тебе никто не поверит, потому что не поймут, зачем ты на нее вообще согласился. И когда наконец приедет к тебе в твой африканский Карфаген комиссия из каких-нибудь проконсулов или, еще хуже, не дай Бог, сенаторов с отрядом легионеров, человек в сто, чтобы тебя снимать и сажать, то нужно тебе будет очень много денег, чтобы от всех от них откупиться. Поэтому, если воровать ты будешь мало, то откупаться будет нечем. И тогда тебя, гражданин Полидор, не просто посадят, а посадят в клетку со львами или тиграми здесь же в форуме, да хранят его боги, Кесаря Нумы Помпилия. И съедят тебя эти звери в перерыве какой-нибудь комедии, которые модно стало давать в последнее время для потехи римской публики. Вот такая, уважаемый гражданин Полидор, арифметика.
Когда Полидор все это выслушал, то внутри, где-то под ложечкой, у него стало очень дурно и противно, потому что быстренько он представил, каково ему будет сидеть в одной клетке со львами. Или тиграми. Что было ничуть не лучше. Поэтому с умными людьми на площади перед храмом Юпитера он спорить не стал, а, наоборот, за подробные разъяснения его будущей судьбы выставил им бочонок терпкого сицилийского вина. Умные люди остались очень довольны и сказали, что если ему еще что-нибудь предложат в этом же роде, то милости просим тебя, Полидор, сюда на консультацию. Чем сможем, поможем.
Домой в этот день Полидор явился мрачнее тучи и жене своей Арсиное прямо с порога заявил, что никакой он больше не Главный сборщик податей в Карфагене, потому что все Карфагены с сегодняшнего дня отменяются.
Арсиноя, в это время примерявшая свой новый карфагенский наряд, от этого заявления в первый момент просто окаменела и только спросила: "Что?", при этом высоко подняв свои нарисованные брови.
Полидор очень спокойным голосом повторил ей все заново, присовокупив к своему заявлению еще и клетку со львами.
После этого Арсиноя сначала побледнела, потом покраснела, потом заплакала и, хлопнув дверью, ушла к парикмахеру Клавдию. Делать себе новую прическу. И больше с Петей на эту тему не говорила.
Однако, как оказалось, просто так она его трусливого поступка не оставила. Об этом злосчастном письме и о малодушии своего супруга она поведала своей матери, а та своему троюродному брату Прокопию, который человеком был вертким, пронырливым и обещал все уладить.
Тем более, что занимался Прокопий продажей вина, и в этом самом Карфагене у него уже намечались большие коммерческие интересы. И конечно, когда он услышал, что его родственнику римские власти сделали такое лестное предложение, которое могло сильно отразиться на благополучии всей семьи, и особенно его, Прокопия, потому что, имея в родственниках Главного сборщика податей, можно такого наворочать, о чем ему, Прокопию, даже страшно было подумать. От радости. И вдруг этот самый родственник в последний момент вероломно рушит все его, Прокопия, планы, ссылаясь на какую-то мифическую клетку со львами. До этой клетки, дорогие мои, еще ведь и дожить надо. Потому что пока гражданину Полидору предлагают вовсе не клетку эту, а серьезную должность. А клетка и должность -  это, знаете ли, две большие разницы.
Правда, ради справедливости надо сказать, что все эти планы в голове у пройдохи Прокопия созрели тогда, когда он уже знал, что Полидор от своей должности отказался. Но это никоим образом не остудило его справедливого возмущения. Поэтому он решил без боя не сдаваться.
В качестве подготовительного удара по своему глупому родственнику Прокопий организовал утреннюю атаку своих рабов, которые ни свет, ни заря, явились в дом Полидора, нагруженные курдюками с вином, поросенком на вертеле, фруктами и корзиной с орехами. Все это добро они с нижайшими поклонами всучили еще заспанному Полидору и просили его разрешения на визит к нему его родственника и верного друга Прокопия.
И хотя Полидор о верном друге Прокопии слышал в первый раз, но по законам гостеприимства отказать в визите родственнику никак не мог, хотя и начал уже подозревать, о чем пойдет беседа, потому что из слов рабов выяснилось, что это родственник вовсе не его, а его жены.
А к обеду явился Прокопий. Весь в розовом. И с порога начал нахально льстить. Он говорил о том, что давно мечтал познакомиться, но не смел отвлекать. А сейчас получил партию прекрасного вина из Аркадии и поэтому не смог удержаться. И что очень много наслышан, а вот сейчас увидел и не может сдержать восхищения. И очень долго в том же духе. Причем говорил он так, словно он, бедный торговец вином, сидит уже перед Главным сборщиком податей и чего-то от него хочет.
После того, как Полидор был утоплен в потоках восхищения, одобрения и любви, Прокопий перешел к политике Рима в северной Африке. Он говорил, что всецело одобряет и поддерживает. И что долг каждого гражданина заботиться. И что великий Нума Помпилий самый великий из великих.
Полидор смотрел на него в задумчивости, попивая и закусывая, и думал, что да, этот заткнет за пояс любого из умников с площади перед храмом Юпитера.
Потом для Полидора была проведена заочная прогулка по городу Карфагену, который, захваченный римскими войсками, обрел вторую жизнь и расцвел, как белая магнолия. Или орхидея. Узнал тогда Полидор, как много прелестей таит в себе этот прекрасный город.
После этого Полидор был посвящен в гигантские планы Прокопия по освоению Карфагенского рынка, где еще не знают и не подозревают, какие чудеса может доставить на этот рынок скромный римский торговец Прокопий. Но для того, чтобы провести в жизнь эти серьезные и нужные для страны и для самого Кесаря, подобного Юпитеру и Марсу, планы, ему, Прокопию, нужна поддержка и помощь в трудную минуту такого значительного и уважаемого лица, как Главный сборщик податей Корфагена. Поэтому они сейчас все допивают и доедают, а там на улице уже стоят рабы с носилками, в которые Полидору надобно садиться как очень ответственному лицу и отправляться в Форум, чтобы дать там свое согласие, потому что в Форуме его уже ждут-не дождутся и каждую минуту друг у друга спрашивают: "А не едет ли к нам наш Полидор?". 
Сказав все это, Прокопий посмотрел на Полидора долгим и внимательным взглядом.
А Полидору от этих разговоров было тяжело и кисло, потому что не хотел он ни в какой Карфаген, потому что боялся его ужасно, а также чувствовал, что от этого настырного Прокопия ему уже просто так не отделаться, потому что на каждое его, Полидора, слово, он найдет десять, и что вообще есть такие люди, которым легче отдаться, чем отказать. Поэтому Полидор лишь тяжело вздохнул и тихо заговорил о коррупции в эшелонах власти, а также о клетке со львами.
Упоминание о львах Прокопия очень позабавило, и он сказал, что к львам попадают только дураки, а он, Полидор... - Прокопий воздел руки к небесам  -  светлая голова, которого на мякине не проведешь и на хромой кобыле не объедешь.
- И к тому же, - произнес Прокопий крылатую латинскую фразу, положенную в основу священного римского права, - "не пойман - не вор", - при этом он хитро взглянул на Полидора.
Однако и Полидор просто так сдаваться не пожелал. Он сказал тогда, что да, конечно, и что обязательно, и что он подумает, и все взвесит, и обо всем проконсультируется, и первым человеком, кому он поведает о своем положительном решении, будет, конечно, уважаемый Прокопий.
Получив достойный ответ, Прокопий пошел ва-банк. Он снова посмотрел на Полидора, но уже без подобострастия, а даже с каким-то достоинством, показывая своему родственнику, что и он, Прокопий, совсем не лыком шит, а человек он серьезный, уважаемый и со связями. И сказал он, что есть у него для этого случая один консультант, который всем иным консультантам консультант. И что, конечно, он не может этого консультанта назвать своим знакомым, потому что нет даже такого человека, даже Кесаря нашего великого Нумы Помпилия, -  при этом Прокопий понизил голос до шепота, -  который мог бы назвать этого консультанта своим знакомым. Хотя Кесарь наш славный, безусловно, у него консультируется.
Полидор был этими словами заинтригован и поинтересовался с некоторой даже ехидностью, что же это за консультант такой выискался.
На этот вопрос Прокопий ответил не сразу. Он сначала прожевал все, что до этого запихал себе в рот. Затем запил все это вином. Затем кивнул старой Ефросинье, чтобы та подала ему чашу для омовения рук. Потом омыл в чаше руки и обтер ими свой потный лоб. Потом еще помолчал для солидности и только после этого сказал, что консультант этот не выискался, а прибыл. Так и сказал: прибыл консультант.
- Как же его имя, - поинтересовался Полидор.
- Янус, - многозначительно произнес Прокопий.
Консультанта с таким именем Полидор не знал. И Прокопий знал, что Полидор его не знает. Поэтому, не дожидаясь от Полидора многозначительного "мало ли в Риме Янусов", он быстро заговорил о том, что лет пять тому назад великий Нума Помпилий был в Египте. По каким-то там своим кесарским делам, да будет славно его имя. И привез он оттуда удивительный подарок, который преподнесли ему жрецы в Фивах за его великий ум и доблесть. Правда, возможно, что он его, этот подарок, там просто купил. Или отнял, что, в сущности, не важно.
- А важно то, - проговорил Прокопий, страшно выпучив на Полидора глаза, - что подарком этим была говорящая голова. - Он смолк на секунду, а затем добавил: - И говорящая голова эта не простая.
- А какая же? - с большим удивлением спросил Полидор.
- Не простая, - снова повторил Порфирий. - А... - он сделал неопределенный жест рукой, с трудом подыскивая нужное слово. - А с обеих сторон, - наконец выговорил он.
Что такое говорящая голова, Полидор еще мог понять. Однако представить себе это было трудно. А вот что такое говорящая голова с обеих сторон, этого даже понять было нельзя.
Правда, проницательный Прокопий и здесь прекрасно понимал, что Полидор еще ничего не понимает. Поэтому он объяснил, что говорящая голова консультанта Януса имеет два лица. Спереди и сзади. И что никто из людей и даже из богов никогда такой головы не имел. Вернее, нет, голову эту имеет славный наш Нума Помпилий. Однако сказав это, Прокопий испуганно огляделся по сторонам и поправился в том смысле, что у Нумы Помпилия, пусть будут счастливы его дети, конечно, своя голова, которую он носит. А помимо той умнейшей головы, которую он носит, он еще имеет другую говорящую голову, которую он держит в Форуме под аркой и, конечно, под большой охраной. И эта голова знает будущее.
- Понял ты наконец? - спросил Прокопий, закончив свой сложный монолог.
В принципе все это было Полидору понятно, хотя представить себе это он все равно не мог. Прокопий и это понимал и поэтому продолжил свои объяснения дальше. И из этих объяснений выяснилось, что у Прокопия есть один знакомый с редким именем Педубас. Сам он родом из Эфиопии и был в свое время рабом Нумы Помпилия -  да будут любить его жены, -  который завязывал ему сандалии. Большого ума человек, потому что лишь бы кого на такую должность не поставят. Правда после каких-то интриг Педубаса этого от августейших ног, да неведома им будет усталость и плоскостопие, удалили, но только связи у него остались. И какие связи! При этом Прокопий воздел глаза к небесам. Так вот, дальше. С одной стороны, у раба Педубаса есть связи в Форуме. С другой стороны, у Прокопия есть связи с Педубасом. Откуда они взялись, это уже другой разговор. И Педубас этот, когда они однажды мылись в городской бане, в знак благодарности за одну услугу обещал Прокопию устроить консультацию с говорящей головой, если в этом будет необходимость. До сих пор необходимости не было. Но наконец она появилась. Потому что, если голова скажет, что Полидора ни в какую клетку не посадят, значит сразу же оттуда надо идти в канцелярию и на все соглашаться.
- А если скажет, что посадят, - здесь Прокопий сделал длинную и многозначительную паузу, - то все равно сразу не отказываться, а спросить, кто посадит и за что, - здесь дальновидный Прокопий сделал еще одну паузу. - А потом пойти к нему и обо всем с ним заранее договориться. Понял? - спросил он озадаченного Полидора.
Полидор лишь неопределенно пожал плечами.
Однако речь Прокопия на этом не закончилась. Потому что за все свои хлопоты с организацией консультации он хотел попросить у Главного сборщика податей сущую малость. Пять процентов от собираемых податей в городе Карфагене. То есть девяносто два процента будет получать наш любимый Кесарь Нума Помпилий, да отпустят его ночные кошмары, пять процентов скромный Прокопий, три процента тот, кто будет Полидора сажать, потому что если он впоследствии что-нибудь ляпнет, то сидеть им с Полидором в клетке придется вместе. Ну а все остальное получит он, Полидор. Правда, сколько это все остальное, Прокопий не пояснил. А Полидор и спросить не успел, потому что, как оказалось, в течение всего их разговора у него за спиной стояла его жена Арсиноя. И когда Прокопий закончил свои речи, Арсиноя подошла к Полидору сзади, обняла его нежно и поцеловала в шею, обдав при этом ароматом каких-то чарующих духов.
- Соглашайся, дорогой, - томно прошептала Арсиноя ему в ухо, отчего в ухе стало щекотно. При этом она то ли кивнула, то ли мигнула Прокопию, указывая ему на выход.
Прокопий, весь в розовом, быстренько поднялся и, пятясь, улыбаясь и раскланиваясь, ретировался. А Арсиноя, ласково взяв Полидора за руку, увела его на свою половину. Где он и пробыл почти до утра. И когда наконец темная ночь над священным городом Римом стала медленно таять, но солнечные лучи еще не тронули его величественных зданий, Арсиноя вывела шатающегося после бурной бессонной ночи Полидора на улицу, поцеловала его крепко и подтолкнула его в сторону Форума. А там его уже ждал Прокопий.
Его одинокая фигура маячила в предутренних сумерках около каменной стены.
- Пойдем, - шепотом сказал ему Прокопий, хотя рядом никого не было.
Сначала они шли вдоль стены. Затем вдоль какого-то забора из торчавших из земли острых кольев, затем между колонн, потом плутали по каким-то коридорам, затем опять вышли во двор. В этом небольшом внутреннем дворике Форума Полидор увидел еще одну высокую круглую стену с воротами. У ворот, в полном обмундировании и в железном шлеме, стоял огромный легионер с мечом и сонно клевал носом. Прокопий направился прямо к стражу, а Полидор благоразумно остался ждать на почтительном расстоянии.
Видя, что стражник спит, Прокопий вежливо покашлял. Огромный детина открыл глаза и недобрым взглядом уставился на раннего посетителя. Тогда Прокопий что-то зашептал ему быстро, при этом даже приподнимаясь на цыпочки и показывая рукой куда-то вдаль. Затем что-то сунул ему в руку. Стражник сначала посмотрел на то, что было у него на ладони, потом попробовал это на зуб, а затем согласно кивнул. И тогда Прокопий проговорил громко, кивая на Полидора:
- Этот со мной.
Стражник кивнул еще раз и, зевая, открыл тяжелые ворота.
Прокопий и Полидор быстренько проникли внутрь круглой стены. И увидел там Полидор невысокую каменную арку. Под аркой гранитный постамент. На постаменте что-то, накрытое черным бархатом.
Прокопий быстренько подбежал к постаменту и приподнял бархат за край. И из-под этого бархата взглянул на него черный, блестящий глаз.
От вида этого глаза Прокопий оробел немного, однако занятия своего не бросил и очень вежливо и даже почтительно, чтобы, не дай Бог, чего-нибудь там не повредить, стянул бархатное покрывало с постамента. И от того, что Полидор увидел, у него отнялся дар речи. Потому что из-под бархата ему в лицо вперилась взглядом совершенно живая, настоящая голова на настоящей шее. Причем голова совершенно уродливая. Наподобие тех, кого в банке со спиртом держат в медицинском музее. Ведь там, где у нормального человека должен быть затылок, у этого консультанта снова было лицо.
Так вот, первая физиономия имела нос с горбинкой, глубоко посаженные глаза под тяжелыми надбровьями, тонкие губы и грустную ухмылку. И в глазах этих была какая-то фальшивая скорбь, которую человек обычно надевает на лицо по долгу службы. Такое лицо бывает обычно у гробовщика, привыкшего приносить дежурные соболезнования и одновременно подсчитывать в уме прибыли, связанные с похоронами.
Другая же физиономия этого урода имела мужицкий вид, толстые губы и нос картошкой. На этих губах гуляла самодовольная хитрая ухмылка. Этим лицом Янус был похож на пожилого выпивоху-фавна, соблазняющего женщин даже не из похоти, а просто из куража. Глядя на его физиономию, почему-то с улыбкой думалось о козлиных ногах, которые должны были носить эту голову, и которые каким-то неведомым образом подразумевались в крупных чертах его лица. Причем козлиные ноги явно принадлежали лишь одной половине головы. Другая же половина должна была иметь ноги человеческие, худые и костлявые. А также стоптанные черные, нечищеные башмаки и мятые штаны в мелкую полоску. Эта мысль о нечищеных башмаках и мятых штанах пришла Полидору самым непонятным образом, словно из какой-то совсем другой его жизни, о которой он, кроме этих штанов, башмаков да еще банки со спиртом для уродов, больше ничего не знал. Или забыл.
С этими мыслями Полидор молча таращился на голову. Прокопий тоже молчал, очевидно, занятый похожими переживаниями. Однако он обрел дар речи гораздо раньше, чем Полидор, и улыбаясь и раскланиваясь, начал излагать суть дела, предупреждая при этом многоуважаемую голову, что дело у него совершенно конфиденциальное и даже, можно сказать, тайное, и разглашать его, конечно же, не следует. При этом он пытался заглянуть одновременно и в то, и в другое лицо.
На это замечание голова гробовщика понятливо кивнула, а голова фавна заговорщически подмигнула.
А когда суть дела была изложена и головам этим полностью растолкована, и на все вопросы их, часто ехидные и коварные, было отвечено, то выяснилась вдруг одно совершенное недоразумение, то есть ужасная несуразность, которая очень затрудняла проводимую консультацию. А может, и делала ее просто невозможной. Потому что, как выяснилось, в будущее смотрит, а потому и видит его, лишь только одна из голов. Или, можно сказать, одна из физиономий одной и той же головы. А другая при этом смотрит в прошлое и поэтому знает его за каждым посетителем, как свои пять пальцев. Поэтому для проведения какого-нибудь судебного следствия, с выяснением, кто украл, кто смошенничал, или не, дай Бог, убил, вещь она прямо незаменимая. Однако вся несуразность этого совершенно сумасшедшего разговора с головами состояла в том, что совершенно неизвестно было, в какую сторону какая голова смотрит. Потому что каждая из них непременно хотела смотреть в будущее, видимо, считая, что это направление наиболее прогрессивное и выгодное, хотя, видит Бог, очень часто это бывает вовсе не так, а совсем даже наоборот. Потому что, скажите на милость, кому нужен, например, такой следователь, который вовсе не знает и даже доказывать не собирается, что какой-нибудь, например, проконсул Фома - взяточник и казнокрад, потому что следователю этому прошлое совершенно неизвестно и неинтересно. А известно ему только некоторое отдаленное будущее, этак года через три, где точно ему ведомо, что проконсул этот Фома Нептулий обязательно что-нибудь сопрет и какую-нибудь собственность государственную или, того хуже, собственность самого Кесаря, да обойдут его стороной изжоги с геморроями, себе присвоит. И кто же тогда этого Фому Нептулия может посадить, и главное, за что, если, как гласит главный канон римского права, "не пойман - не вор". Никому не нужен, господа, такой следователь, который все знает наперед, но не знает, что уже было, потому что проку от него в правосудии, как с козла молока.
Да только объяснить упрямым головам, что прошлое очень даже часто бывает гораздо важнее, чем будущее, потому что оно, прошлое, уже было и его можно не только потрогать руками, но и предъявить под нос в качестве доказательства, было никак нельзя. Тем более, что прошлое это часто бывает закрыто теми же самыми семью печатями, что и будущее, а может быть, и еще сильнее. Поэтому знать его не менее почетно и уважаемо. Однако каждая из этих вздорных голов непременно желала быть именно пророком. Словно, можно подумать, будущее это лучше прошлого или вообще хоть чем-то от него отличается. Однако вопрос, кто из них куда смотрит и что видит, был для Полидора крайне животрепещущим, потому что вопрос этот был, прежде всего, о клетке с голодными львами. И не решив его, ни о какой консультации вообще не могло идти и речи. Поэтому Полидор молча отстранил плечом Прокопия от постамента и сам занялся выяснением, кто из этих голов кто.
Однако это оказалось крайне сложно, потому что каждая из этих физиономий нахально утверждала, что в будущее смотрит именно она, а прошлое принадлежит его единокровной половине. Причем дело в этом споре между головами скоро дошло до ругани, а если было бы чем, то, наверное - дошло бы и до драки.
При этом один из Янусов называл другого козлоногим пройдохой. Тот тоже в долгу не оставался и звал брата не иначе, как земляным червем, гробокопателем, и при этом нецензурно бранился на латыни.
Из замысловатых и путаных речей ораторов, которые Янусы обрушивали в пространство, постоянно перебивая друг друга и ссылаясь часто на одни и те же авторитетные источники, выяснилось, что оба понимают время одинаково. Суть его - движение. Поэтому в будущее и в прошлое можно взглянуть, выбрав лишь правильное направление. Но в направлениях же они коренным образом расходились.      
Янус-гробовщик хорошо поставленным высоким голосом смиренного монаха, давно утратившего всякую половую принадлежность, без тени сомнения заявлял, что будущее, конечно же, там, внизу, при этом он скорбно указывал глазами на пол.
- Все мы там будем, рано или поздно, - говорил он и фальшиво вздыхал.
- Слепой крот, - рычал на него козлоногий фавн. - Коллекционер скелетов. Ты говоришь так, любитель падали, словно пытаешься продать гроб еще живому человеку.
Причем кричали и ругались они так громко, что Петя, бывший в этом кошмарном сне каким-то странным Полидором и имевший в женах некую Арсиною, прежде совершенно не знакомую ему женщину, наконец вздрогнул и в ужасе проснулся. Прерывисто дыша, он лихорадочно ощупал себя, чтобы точно убедиться, что сидит он у себя в ординаторской, и надет на нем действительно его белый врачебный халат, а не какой-нибудь хитон или тога.
Так вот, сидел он действительно в ординаторской. У себя за столом. При тусклом свете настольной лампы, с трудом разрывающей ночную тьму. И надет на нем был его белый врачебный халат. И все было в относительном порядке, если не считать легкой дрожи в руках и тоскливого воспоминания о клетке со львами. А также о гнусном Прокопии и сумасшедших головах на постаменте. Или голове, что, в сущности, уже не имело никакого значения.
Воспоминания эти были настолько яркими, что голоса скандальных физиономий еще продолжали звучать в Петиной голове. Как эхо далекого взрыва. Но когда он наконец немного успокоился и стал для восстановления ориентации в пространстве и времени озираться по сторонам, удивляясь одновременно, до чего же въедливые эти голоса и почему они так долго не проходят, то удивлению его скоро пришел конец. Потому что на смену ему пришел холодный ужас. Ибо он установил источник голосов. Этот источник стоял там, куда он его и поставил. А именно, на маленьком столике около окна. То есть на этом столике стояла все та же голова, которую ему всучил шаман в ватнике и с зубами на шее. И одновременно та же, которая стояла в римском Форуме за круглой каменной стеной, под черным бархатом. И продолжала громко ругаться сама с собой.
Однако когда безумный Петин взгляд встретился с глазами козлоногого фавна, ругань прекратилась. А фавн спросил его тихо:
- Что - страшно?
- Страшно, - так же тихо признался Петя.
- А ты выпей чего-нибудь, - посоветовал ему фавн. - Может, легче будет.
Петя очень медленно поднялся и почти на цыпочках пошел к столу доктора Алавердыева. Там в Алавердыевском столе всегда стояла заначка. На крайний случай. А уж более крайнего случая, чем этот, и придумать было нельзя. Петя тихо открыл стол и полез в ящик. Бутылка была на месте. Он вынул ее, хлебнул водки прямо из горлышка и поставил бутылку на стол.
- Ну как? - поинтересовался фавн.
- Никак, - все так же тихо ответил Петя.
- А ты представь, что у тебя белая горячка, - сказал ему козлоногий.
- От полстакана горячки не бывает, - шепотом сказал Петя.
- Да? - удивился тот. - А вдруг там цикута. Или крысиный яд. После этого дела можно много чего увидеть.
От этих слов выпитая водка резко запросилась обратно.
- Идиот, - сказал своему брату гробовщик, косясь при этом на Петю. - И шутки у тебя козлиные. Ты ему не верь, - сказал он Пете. - Юмор у него галерный.
- Стервятник, - не замедлил с ответом фавн. - Пожиратель падали. Сбываешь гробы по дешевке.
- Это я сбываю? - прокричал высоким голосом гробовщик, уже забыв о бледном от страха докторе.
- Ты, конечно, кто же еще? - сказал фавн, и спор их вспыхнул с новой силой. Петя же сидел за Алавердыевским столом и неподвижно смотрел на это ужасное зрелище.
Между тем гробовщик, гнусно обвиненный в меркантильных интересах, начал ссылаться на какой-то философский китайский трактат с непроизносимым названием, которое он, в силу своей врожденной многоречивости и ловкости языка, произносил быстро и правильно, как настоящий китаец. В этом трактате что-то говорилось о водопаде, спускающимся с горы Суншань.
- Ибо все вознесенное возвращается на круги своя, - заключил он.
- Твой череп закрывается крышкой гроба, - кричал фавн, перебивая мудреные слова своего брата. - Будущее там, - и на его простом и даже грубом лице появилось благоговейное выражение, и он вознес свои глаза к небесам, вспоминая, видно, своих предков по греческой линии, козлоногих и хвостатых сатиров, мечтавших попасть на заоблачный Олимп.
- Тебя туда не пустят, - гнусавым голосом желчно бубнил в ответ гробовщик. - Не надейся. Ни физиономией не вышел, ни копытами. С такой рожей твою голову даже в подставки для шляпы не возьмут. Самое лучшее, что тебе в будущем предложат, это стоять в саду с открытым ртом, чтобы из него бил фонтан.
- Червь, - пыхтел в ответ фавн. - Жалкий бескрылый червь. Личинка.
- Старый, блудливый козел, - отвечал гробовщик методичным голосом.
 - Ну подумайте сами, - обратился он одновременно и к Пете и к своему единокровному брату. - Ну что там в будущем может случиться, спрошу я вас? Ну, может, изобретут когда-нибудь аппарат для отращивания выпавших волос на темени. Или привезут с пустого и голого Марса обыкновенный булыжник и будут его с гордым видом всем показывать. Хотя таких камней на улице можно насобирать целый грузовик. И все. И ничего там больше не будет. А все чудеса и боги разные являются на землю из прошлого. То есть из глубины времен. Потому что там все запрятано и является сюда не просто так, а исключительно вторым своим пришествием. То есть для того, чтобы наступило это будущее, должна вернуться дремучая темная старина. Хотите, верьте этому, хотите - нет.
- То есть вверх по лестнице, ведущей вниз, - задумчиво произнес Петя, вспоминая давно виденную в этнографическом музее картину.
- Совершенно верно, молодой человек, - подтвердил гробовщик. - Потому что в древности боги росли, можно сказать, как грибы после дождя. И было их видимо-невидимо. Только рукой махни, и вот тебе, пожалуйста, - бог чудотворец
- Это как же? - удивился Петя.
- Обыкновенно, - произнес гробовщик. - Могу показать. Ну-ка встань.
Петя неуверенно поднялся.
- Протяни руку.
- Не протягивай, - вдруг зашипел фавн.
- Не слушай ты этого козлоногого, - сказал гробовщик. - А делай, что говорят.
Петя протянул.
- Нет, - засмеялся гробовщик. - Ты так тянешь руку, как другие протягивают ноги. Словно милостыню просишь. А рука должна быть не протянута, а простерта. Понимаешь?
Петя простер.
- Вот так постой немного, - сказал гробовщик.
- Стою, - хотел сказать Петя, но не успел. Потому что получил он вдруг тяжелый удар по голове. А может, и не по голове вовсе, но только что-то вспыхнуло у него перед глазами, словно зажглось перед больничным окном ослепительное солнце. А мир раскололся и рухнул вниз множеством стеклянных осколков. Тогда увидел он землю с необыкновенной высоты, словно с небес. Но закрывала эту землю черная туча.
Глава 8
                               
Черная людская туча собралась в выжженных солнцем аравийских степях, что протянулись вдоль побережья Средиземного моря и через узкий перешеек, соединяющий переднюю Азию с Африкой, двинулась в дельту Нила завоевывать Великий Египет.
Бородатые воины с кожей, потемневшей от палящего солнца, скакали без остановок много дней. Земля содрогалась от топота тысяч копыт. Страшное степное войско напоминало полчище саранчи, которое в бешеном движении сметало все на своем пути.         
Они двигались не строем, но табуном, что еще больше делало их похожими на огромную грозовую тучу. Эта туча то растекалась по бескрайним степным просторам бесформенным, шевелящимся пятном, то вытягивалась множеством щупалец, стекающих в поисках короткой дороги в овраги и неглубокие каменные ущелья, то охватывала мертвой удушающей хваткой маленькие городки и деревни, встречающиеся на ее пути, чтобы затем снова слиться в единую живую массу.
Много лет темными ночами у походных костров в кочевых племенах аравийских степей из уст в уста, от отцов к сыновьям, передавались рассказы о тех давних временах, когда Египет уже лежал у их ног. Правда, никто не ведал, сколько времени прошло с тех пор. Кочевники не знали календарей. А прежние завоеватели уже давно сошли в мрачное царство теней. Не осталось в живых и тех, кто слышал эти рассказы из первых уст. Да и сам Египет сейчас казался им таким же непостижимым и таинственным, как и в те далекие времена. Но тогда Египет пал. Гордые египтяне, слишком занятые своими богами и свято верившие в недоступность своей страны для варваров, не смогли сдержать тогда дикий натиск сынов степей.
Конечно, попасть в Египет было нелегко. С запада он закрыт неприступной, каменистой ливийской пустыней. С востока, от плодородных земель, протянувшихся вдоль течения Нила до побережья Красного моря, его сторожит страшная, безводная аравийская пустыня. На юге его раскинулась мертвая нубийская пустыня, раскаленная африканским солнцем, словно сковородка в аду. С севера страну сфинксов омывает Средиземное море. И только маленький Суэцкий перешеек, словно мост, соединяет Египет с остальным миром, являясь для него и торговым путем, и дорогой войн.
Степное войско, собранное из множества разрозненных племен, быстро достигло дельты Нила и, легко переправившись через один из его рукавов, окружило небольшой город Бубастис.
Захваченные врасплох египтяне дрались с ожесточением смертников. Первая волна кочевников под градом их стрел на время отхлынула от города, оставив перед земляным валом, укрепленным огромными каменными глыбами, десятки трупов людей и коней. Но следующая гигантская черная волна без труда опрокинула и растоптала небольшой гарнизон египтян. За несколько часов город был разграблен и вырезан. Наместника фараона, старого толстого вельможу, страдающего одышкой, пастухи выволокли из роскошного дворца, и на городской площади грузное сановное тело, привязанное к каменной колонне, пронзил десяток дротиков, которые лихие кочевники метали в него на полном скаку. Лишь малой части горожан удалось укрыться в храме Амона.
Однако проникнуть туда кочевникам не удалось. Они остановились у мощного приземистого здания с тяжелыми колоннами, вход в который был закрыт плотно пригнанными друг к другу каменными плитами, которые сдвигались, судя по всему, при помощи какого-то тайного механизма. Там, в этом огромном каменном склепе, скрывшиеся жрецы и горожане были недосягаемы.
В бессильной ярости кочевники метались вокруг неприступной крепости. Живя в степях и ночуя под открытым небом или в шатрах из воловьих шкур, они и помыслить не могли, что на земле может быть дом, в который нельзя войти. Однако брать измором храм они не собирались. Оставив в разграбленном Бубастисе сотню воинов, они отправилось дальше.
Выйдя из города, степное войско двинулось на юго-запад, вдоль одного из рукавов Нила, сжигая деревни и оскверняя храмы, в которые пастухи теперь кидались в первую очередь. Сотни жрецов остались лежать распростертыми перед изваяниями своих богов, взиравших на жестокую бойню неподвижными пустыми глазами.
Но как бы быстро ни двигалась степная орда, весть о ней летела по Египту еще быстрее. И вот на исходе десятого дня, в опустившихся на землю серых сумерках, передовой отряд кочевников, далеко оторвавшийся от основных сил, переправляясь через широкий оросительный канал, питавший хлебные поля, попал в засаду. Египетская конница, укрывавшаяся в густых прибрежных зарослях, вдруг выросла перед пришельцами, словно из-под земли. Вымуштрованные египтяне молниеносно окружили пастухов плотным кольцом, отчего сопротивляться могли лишь те, кто оказался на периферии авангардного отряда. Остальные воины, не имея возможности развернуться во фронт, лишь топтались на узком клочке земли, бессильно натыкаясь на спины своих соплеменников, принявших на себя основной удар.
Пытаясь добраться до египтян, они лишь мешали передним рубиться с врагом, выталкивая их на острые копья египетского отряда. Через несколько минут среди кочевников началась паника. Стараясь освободиться из западни, они сминали друг друга, а тех, кому удавалось вырваться из первого кольца, поодиночке или малыми группами добивала вторая цепь египетских солдат. Через полчаса дело было сделано. От отряда кочевников на берегу канала осталась лишь груда трупов, которые в тусклом лунном свете быстро сгустившейся ночи превратились в черные, неподвижные тени.
Когда побоище закончилось и египтяне скрылись с поля боя так же внезапно, как и появились, к месту переправы стали подтягиваться основные силы кочевого войска. Обнаружив тела своих соплеменников, пастухи бросились в погоню за египтянами. Их не смущала ни ночь, ни незнакомая местность. Они шли по горячим следам, влекомые местью и жаждой боя. Иногда казалось, что их резвые скакуны вот-вот достанут египетскую конницу, которая, словно дразня грозных пришельцев, небольшими отрядами внезапно появлялась из темноты из-за невысоких холмов или зарослей деревьев и, осыпав кочевников градом стрел, снова уходила в ночь.
Несколько часов длилась бешеная погоня. Наконец на исходе ночи пастухи вошли вслед за конным египетским отрядом в широкую долину, закрытую с трех сторон отвесными скалистыми горами.
В этот предрассветный час ночная тьма уже начала рассеиваться и в глубине долины они увидели храм, фасад которого был вырублен из скал. Три яруса колоннады храма уступами поднимались вверх, достигая середины отвесной скалы. А его внутренние покои уходили в глубь скалистого утеса. Между колонн нижнего яруса с каменных постаментов на кочевников взирали гигантские фигуры египетских фараонов. Перед храмом бродило больше сотни брошенных египтянами коней.
Первые ряды кочевников, спешившись, рванулись к дверям храма. Но как уже случалось раньше, вход был закрыт сдвинутыми каменными плитами. Дальше двигаться было некуда. Вожди пастушьих племен задумчиво оглядывались вокруг, решая, то ли поворачивать коней назад, то ли искать проходы между скалами.
Но вдруг вместе с восходом солнца, когда первые лучи поднимающегося из-за скал оранжевого диска упали на лица воинов, воздух над долиной прорезался пронзительным высоким ревом длинных бронзовых труб, возвещающих о выходе фараона, сына бога солнца Ра, правителя нижнего и верхнего Египта. Одновременно со звуками труб на гребнях скал, как по волшебству, выросли египетские солдаты, в кожаных шлемах, со щитами, блестевшими на солнце металлическими полосами, и тяжелыми луками, поражающими врага на триста шагов. А еще через мгновение над храмовой скалой, словно из воздуха, возникла фигура царя Египта. Он был одет в ниспадающие до земли одежды темно-желтого цвета, расписанные замысловатыми голубыми узорами. На его голове в солнечных лучах желтым пламенем сияла высокая золотая корона. В левой руке он держал изогнутый жезл Осириса, признак своего божественного происхождения. Бронзовое лицо царя было спокойно и неподвижно. А его отрешенный взгляд был устремлен вовсе не на войско кочевников, черной тучей заполнивших долину, а куда-то в даль, к ее началу между горами, словно там он видел нечто такое, что недоступно взору простого смертного человека.
На миг загипнотизированные этим видением, кочевники тоже обернулись туда, куда указывал им взглядом божественный повелитель Египта. И тогда его правая рука в золотом браслете поднялась и простерлась в направлении взглядов тысяч человеческих глаз, словно взывая к каким-то таящимся там неведомым силам. И эти силы не замедлили подчиниться молчаливому приказу фараона. Внезапно земля под ногами пастухов задрожала, и со стороны прохода между скалами послышался тяжелый, низкий, но с каждой секундой нарастающий гул. А еще через мгновение огромный, пенистый вал воды много выше человеческого роста, легко неся сломанные и вырванные с корнем деревья и переворачивая на своем пути огромные валуны, ринулся в долину, сметая обезумевших от ужаса людей и коней.
- Бог, это бог! - кричали в предсмертном ужасе пастухи, узревшие на земле живого бога, который взглядом управлял страшной стихией.
Через несколько минут огромная долина превратилась в озеро, которое поглотило и черную людскую тучу, и скалистый храм. В его мутных водах беспомощно барахтались жалкие остатки кочевого войска. Между плавающими людьми страшными темными тенями шныряли огромные крокодилы, которые вместе с водами Нила были выпущены египтянами в долину через открытые шлюзы великой реки, чтобы принести жертву в тысячи жизней для растерзанного, но воскресшего бога Осириса, который в человеческом облике когда-то жил на земле. А что не сделали вода и крокодилы, то доделали лучники фараона, сбивая стрелами обратно в воду ползущих по скалам людей.
А на них на всех с вершины скалы взирал великий царь Египта с простертой вперед рукой.
Царь стоял в гордом одиночестве, словно безмолвное каменное божество. Однако... если бы кто-то оказался вдруг сейчас рядом с владыкой Египта, он бы увидел странную картину. Лицо царя было мертвенно бледным, а в глазах застыл смертельный ужас. Потому что вдруг почудилось фараону, что вселился в него демон, который взирал на все происходящее его царскими глазами, но со страшным ужасом и тоской.
Царь давно слышал от жрецов о странной душевной болезни, когда поселяется в человеке темное существо совершенно из другого мира и постепенно сводит его с ума. Однако что это за другой мир, жрецы ему так и не объяснили. Да и как могли они это сделать, если этим миром был далекий северный городок Н. Архангельской области конца второго тысячелетия после рождества Христова, откуда явился в Египет испуганный доктор, отдежуривший свою последнюю перед отпуском смену.
Глава 9
Утром, 13 числа первого месяца половодья, в огромном городе царей было тихо и пусто. Так же тихо и пусто было в нем лет десять назад, когда чума прошла по Египту и унесла с собой и знатных, и чернь. Но только с тех пор не помнил больше Египет такого страшного мора.
Давно забыли здесь и бешеные пожары, кормящиеся жарой и сухим деревом, в один день превращающие города в смрадные пепелища. И Нил в последние годы был тих и ласков, словно послушный ребенок. А войско кочевников из северных степей уже лежало на дне скалистого озера перед храмом Осириса.
Тихо было в Египте и спокойно. А еще тише было в городе царей, и была это зловещая тишина. Потому что не принял царь Египта жрецов, явившихся во дворец, чтобы по случаю победы над кочевниками вознести оттуда молебны и хвалебные гимны богам. Не снизошел фараон и к посланнику хеттского царя Мурсули, который привез в Фивы жалобу на коварных ассирийцев. И еще сотни конных и пеших, спешивших к дворцу, слонялись в беспокойстве по Фивам, потому что на дворцовых воротах была вывешена страшная маска змея Апопа, вечного врага бога солнца Ра. А когда голова этого демона смерти взирала на Фивы полными темной ярости глазами, никто, кроме особо приближенных к царю людей, не мог вступить в священный город. Потому не сулила Египту эта тишина ничего хорошего.
 А там, в священном городе, по запутанным коридорам дворца в одиночестве бродил царь. Лицо его было угрюмо, а пустой взгляд блуждал, но ничего не видел. И хотя не мог город царей обойтись без людей, потому что нужно было постоянно поддерживать жизнь в этой огромной резиденции, похожей на гигантский механизм, управляющий огромной страной, но за все время своего пути царь не встретил ни одного человека. Потому что такова была его воля. И вся челядь, и прислуга, и писцы с бумагами, и чиновники со свитками и приказами, и вельможи государственные, и военачальники разного ранга шныряли по коридорам и дворцовым покоям, словно тени, стараясь не попадаться царю на глаза, и прятались за колоннами и за каменными статуями при приближении его шагов.
Только бронзоволицые воины царской охраны застыли неподвижно в самых неожиданных местах, расставленные по какому-то странному, но надежному замыслу. Однако они были похожи не на людей, а на изваяния, и в лицах их не было жизни.
Наконец сложным и извилистым путем царь вышел из лабиринта покоев во внутренний двор. Ему в лицо ударило бешеное африканское солнце, но он не зажмурился и не закрылся от него рукой, а двинулся на середину раскаленного солнцем каменного колодца. Вокруг было пусто и голо. Не выходило сюда ни одно дворцовое окно, а были лишь глухие каменные стены. В этом месте фараон общался с богами.
Посреди двора возвышались два огромных пятиметровых каменных колосса. Один из них был Гор, сын лучезарного Осириса, покровитель фараонов, бог с головой сокола. Другой Сет, брат Осириса. Сложенные вместе их имена означали по-египетски - фараон.
Рядом с каменными богами царь Египта был, как пигмей рядом с великанами. Но гордо стоял он перед ними и без страха смотрел в их лица. Потому что был он с ними одной крови.
- Я царь Египта, владыка мира, - проговорил он беззвучно одними губами. - Прошу у вас помощи и защиты. - По лицу царя потекли две тоненькие струйки пота, но он не прикоснулся к ним и не отер лицо. - Уже десять лет я правлю в долине Нила, - сказал он. - И все это время Египет процветает, а враги его трепещут. Я выгнал ливийские племена в пустыню и покорил диких нубийцев. Царь Вавилона Курдуниаш после трехлетней войны запросил мира, а подлые ассирийцы прячутся от меня за горами западнее Евфрата. Царь хеттский подчинился мне и по каждому пустяку просит разрешения и совета. А кочевые племена, пришедшие из синайских степей, захлебнулись в водах священного Нила. И все это с вашей помощью, великие боги, - при этих словах он торжественно склонил свою голову перед каменными изваяниями.
- Но разве Египет не чтит своих богов? - продолжал он. - В Абидосе я построил храм тебе, Гор. И каждый день по всему Египту жрецы возносят молитвы богам и приносят на алтари туши жертвенных быков. Но если я чем-то не угодил вам, то скажите мне об этом, потому что сам я не знаю за собой вины. И не знаю, за что наказан, - он смолк на мгновение, словно собираясь с силами, как будто больно и страшно ему было говорить о том, о чем он хотел сказать.
- Вы знаете, боги, я не страшусь людей, - продолжал он. - Когда мои воины идут на войну, я иду вместе с ними. Я не боюсь ни меча ливийского, ни ассирийского копья. Но то, что случилось сейчас, в сто раз страшнее. Хотя и нет передо мной врагов. Потому что враг у меня внутри. Демон вселился в меня, - прошептал он, - мрачный и ужасный. Он вошел в меня на скале над храмом Осириса, где я встречал войско варваров. И когда хотел я поднять руку, чтобы приказать моим слугам открыть плотину и пустить воду в долину между горами, моя голова закружилась, и не смог я этого сделать. Но это сделал за меня словно кто-то другой. Я же был в смятении, и сердце мое сжалось, будто пришел час моей смерти. В тот момент и овладел мною демон, и сейчас он во мне. Потому что приходят в мою голову неведомые мне раньше мысли. Вижу я перед собой унылые земли, где сыро и холодно. И страшные дома, где, словно суслики в норах живут люди. Они говорят на неизвестном языке, не похожим ни на хеттский, ни на шумерский, ни на арамейский. А лица их пусты, потому что изгнали они прежних богов, а новые к ним не захотели явиться. И не у кого им спросить совета и попросить помощи. Потому слоняются они под серым небом, не зная, как жить и зачем. Только демон зовет меня в эти земли и тоскует по ним. Я же думаю, что это ад для грешников, и мне страшно. Что делать мне, боги? - сказав это, царь Египта отер пот с лица и взглянул на молчаливых богов. И увидел он, что каменные головы сокола и осла как будто неуловимо изменились, словно что-то человеческое проступило в звериных чертах.
Ослиная морда Сета была сейчас грустна, как физиономия жреца, читающего усопшему Книгу мертвых, в преддверии последнего пути. А в соколиной морде грозного Гора вдруг проснулась насмешливая и ехидная ухмылка, которой царь никогда у него не видывал.
- Женись, - услышал он голос, и был это голос Гора.
- А мне? - вдруг вырвался из царских уст совсем иной голос, принадлежащий будто другому человеку. Это был голос демона, прилетевшего из архангельских земель. От этого голоса царь Египта в бешенстве схватился двумя руками за голову.
- В пропасть, - спокойно сказал демону Сет.
Так, держась двумя руками за голову, царь покинул голый и пустой двор. К вечеру приказал он снять с дворцовых ворот маску Апопа, потому что жизнь в Египте должна продолжаться дальше.
А демон, вселившийся в царя, от услышанного чуть не заплакал. Потому что раньше жил он себе спокойно в маленьком городке Архангельской области, работал доктором в больнице и приносил пользу людям. Пока какая-то деревянная голова, говорящая с обеих сторон, обманным путем не забросила его буквально к черту на рога. А теперь еще и превратившись в страшных каменных египетских богов со звериными мордами, пугала какой-то пропастью.
 Однако, как настоящий мужчина, демон быстро проглотил свои слезы и со злостью решил, что если из этой кошмарной истории он когда-нибудь выпутается и при этом не сойдет с ума, то по возвращении домой этой деревянной голове покажет он такую кузькину мать, которую голова эта будет помнить всю свою оставшуюся жизнь. Он даже не мучился долго над планом своей страшной мести, потому что план подсказала ему сама эта гнусная голова, которая на столе у него в ординаторской злобно ругалась сама с собою.
Так вот, решил доктор Александров, ставший по недоразумению демоном, вселившимся в египетского царя Аменхотепа IV, что когда он вернется к себе домой, то первым делом возьмет в больничном садоводстве участок земли, который профсоюз предлагал ему и раньше, но он по дурости своей от него отказался, так как считал себя человеком городским и к сельскому труду не приспособленным. Однако теперь, ради своей мести, он согласен заниматься в свободное от работы время сельским хозяйством.
На этом участке земли, который ему даст профсоюз, он разобьет небольшой садик в японском стиле, обязательно с камнями, небольшим прудом и какими-нибудь экзотическими растениями. А посреди пруда поставит статую. Эту самую поганую голову, чтобы из ее открытых ртов били две струи воды, подаваемые туда через резиновые шланги электрическим мотором. Потому что за такие консультации, которые устроила ему эта голова, нужно вообще гoловы отрывать и на помойку выбрасывать. Или делать из них чучела для фонтанов или подставки для шляп.
Глава 10
Царь Египта сидел на дворцовой терассе, на троне из черного дерева, под низким балдахином, закрывавшим его от палящего африканского солнца и наблюдал  как сквозь ворота в крепостной стене медленно движется посольство вавилонского царя Курдуниаша. Среди вереницы людей, коней и верблюдов, он различил повозку, закрытую атласной голубой тканью. В ней ехала дочь Курдуниаша принцесса Нефти. Потому что боги велели царю жениться. Эта весть с быстротой молнии облетела соседей великого Египта. А из всех преложенных кандидатур, царь выбрал ее, одну из красивейших женщин Азии. 
И вот сейчас царь устало думал о том, что гарем его уже давно полон. И вообще, что может измениться с появлением тридцатой жены, разве что возникнут ещЈ большие склоки на женской половине дворца. А еще он думал, что странный посетил его демон. Потому что не заставляет он его делать каких-нибудь страшных глупостей, не требует он чьих-то жизней, не соблазняет его броситься с высокого балкона головой на камни и даже не пугает покойниками и призраками. А тихо живет своей жизнью, удивленно взирая на стены дворца и каменных богов. И иногда рассказывает какие-то странные истории из своей прежней, довольно унылой, жизни. Хотя часто дает полезные для здоровья советы, словно хороший лекарь. В общем, совсем не злой оказался демон, а больше печальный, и в чем-то даже было его жалко, потому что тосковал он по своей холодной родине и просился на волю. Да только знал царь, что не жить им вместе. И раз боги сказали, что ради освобождения надо жениться, царь сделает это в тридцатый раз.
Когда же демон, мрачный и печальный, увидел наконец вавилонскую принцессу, понял он, что не было, наверное, на свете женщины красивей, чем принцесса Нефти. Только странная была эта красота. Не было у принцессы ни ярко нарисованного румянца щек, ни пышущего здоровьем тела хищной самки. А словно печать какая-то лежала на ее лице. Словно была она из какого-то другого мира, где не люди живут, а ангелы или бесы. Только, может быть, это была печать смерти, потому что как можно жить в этом мире с таким лицом? И как не стать с таким лицом ведьмой, если от него сходят с ума окружающие мужчины?
Однако сойти с ума демон больше не боялся, потому что он давно с него не просто сошел, а уехал, и уехал, надо сказать, очень далеко. В древний Египет во времена VI династии царей, после объединения верхнего и нижнего Египта. Потому что обманула его коварная голова, которая обещала, что станет он богом. А стал он на самом деле обыкновенным шизофреником. Как какой-нибудь Наполеон или Юлий Цезарь, обитающий в хроническом отделении психиатрической больницы.
А сейчас демон взирал на принцессу, поднимающуюся по широким ступеням дворца навстречу застывшему на троне фараону. И видел он, как побледнели и изменились лица у царской свиты при виде этой женщины в полупрозрачном одеянии, сотканном словно из дождя и утреннего тумана. И почувствовал демон, что и царь, несмотря на его выдержку и царское спокойствие, на троне своем обомлел, и если раньше были у него какие-то сомнения по поводу этой странной женитьбы, то теперь он уже совсем о них забыл и ждет-не дождется первой брачной ночи. Хотя ему, демону, ложиться с женщиной, имеющей такое лицо, в одну постель было бы страшно. Только царь его советов не спрашивал, а наоборот, просил не мешать, потому что, по словам каменных богов во дворе, кстати, очень подозрительно похожих на две физиономии той деревянной головы, которая втянула его в эту историю, эта женщина должна принести освобождение им обоим. Что было бы, конечно, замечательно, однако немного грустно. Так как, во-первых, они с царем уже немного попривыкли друг к другу и даже имели весьма интересные беседы. А во-вторых, совершенно неизвестно, в какую такую дыру времени освободит его эта странная принцесса. Может быть, к людоедам каким-нибудь, куда ему совершенно не хотелось. Словом, этой брачной ночи демон ждал с волнением и страхом большим, чем ожидает ее какая-нибудь непорочная невеста, вошедшая в дом своего будущего мужа.
Однако церемония знакомства, вручения грамот, улыбок, осмотра приданого принцессы, которое вез целый караван задумчивых верблюдов и длинная вереница ослов, закончился только поздним вечером. Потом полночи был ужин с музыкой и танцами обнаженных танцовщиц. И под утро молодые дошли наконец до опочивальни. Но, как и предполагал демон, эта женщина преподнесла им с царем такой сюрприз, который они оба запомнят на всю свою оставшуюся жизнь.
Хотя начиналось все совершенно обычным и даже банальным образом. Как только молодые вошли в опочивальню, царь сразу возлег на свое ложе. А принцесса, как и положено девушке, сначала побродила босиком по царским покоям, заглянула во все окна, полюбовалась в предутренних сумерках оливковыми садами и кокосовыми пальмами, поглядела на одинокую рыбацкую лодку, проплывавшую по Нилу, не подозревая даже, что согбенный рыбак в лохмотьях - это переодетый охранник Джедеф, затем внимательно, как в музее, осмотрела все каменные статуи богов, животных и царственных родственников своего мужа, затем долго смотрела на больших ленивых рыб, плавающих в бассейне здесь же в опочивальне, и только после этого возлегла рядом с царем. И хотя царь очень ее ждал, так как горел безумным желаньем, однако принцессу не торопил, понимая, что девушке надо подготовиться. А когда та возлегла рядом, стал ее гладить и ласкать. Она отвечала ему тем же. Чем сильно его озадачила. Потому что был он мужчиной с опытом и имел уже двадцать девять жен, которые сейчас были заперты на ключ в женской половине, чтобы не мешали молодоженам.
Так вот, царь прекрасно знал, что если невеста в самом деле девушка, то в первую брачную ночь она должна лишь трепетать, испуганно озираться и молиться богам, чтобы все поскорее закончилась. А наслажденья в первую брачную ночь должен иметь только мужчина. Женщина же получит все потом. Однако сейчас все происходило по-другому, и царь чувствовал, что своей жене он нравится не только как царь, но и как мужчина. Что значительно охладило его пыл. Тогда он вежливо спросил у принцессы о ее прежней жизни и близости с мужчинами. При этом даже сослался на письмо отца ее царя Курдуниаша, который сообщал царю Египта, что дочь его "невинна и чиста, словно утренняя роса до восхода солнца" и что целые дни проводит она в храме, молясь богам.
В ответ на этот его туманный вопрос принцесса рассмеялась и сказала, что отец написал о ней чистую правду. Но не всю.
- А что же не написал мне твой отец? - спросил царь, предчувствуя какие-нибудь скрытые козни вавилонской дипломатии.
- Он не написал тебе, - сказала принцесса, кокетливым взглядом взирая на царя, - то, что ты и сам прекрасно знаешь.
- Это что же? - настаивал царь.
- Он не написал тебе, - продолжила принцесса, нежно проводя кончиками пальцев по его груди, - что боги у нас совсем другие, чем в Египте.
Царь действительно об этом догадывался.
- И что же? - спросил он.
- Дочерям царей Вавилона покровительствует богиня Иштар.
- Я слышал это имя.
- Разве?
Царь многозначительно кивнул.
- Что ты знаешь о ней? 
- Я знаю, что она женщина.
- Этого достаточно, - произнесла принцесса. - Иштар единственная женщина на свете. Все остальные женщины - лишь след ее ноги на земле, след ее дыхания в воздухе, рябь на воде, из которой она вышла после купания.
- Даже ты?
- Я ее тень, - произнесла Нефти, глядя ему глаза.
- Обычно тень похожа на своего хозяина.
- Да, - сказала она. - Я стала похожа на нее.
- Ты не была такой всегда?
- Нет, - ответила она. - Иштар богиня любви. Богиня божественной любви. Человеческая любовь - это жалкое подобие того, что происходит на небесах. Это даже не подобие, это уродство, - произнесла она, не сводя глаз с царя.
- Ты знаешь, что такое божественная любовь?
- Я познала ее в храме.
- С кем? - этот вопрос был задан очень спокойным тоном, хотя он-то, демон, знал, как нелегко далось царю это спокойствие.
Ее губы вновь тронула усмешка.
- Ты спрашиваешь об этом, словно ревнивый муж, - произнесла она, прижимаясь щекой к его руке. - Но его уже нет. Он сгорел. Он не мог не сгореть. Ведь он был просто человек. Мужчина. А человек не может вынести даже взгляда богини, не то что ее любви.
- Но ты ведь не богиня.
- Я ее тень, - прошептала она.
- Ты убила его?
- Нет. Он разжег во мне любовь и сам сгорел в ней.
- Ты его любила?
- Я любила свою богиню.
- А этот мужчина?
- Я принесла его ей в жертву.
- Как?
- Ты хочешь это знать? - спросила Нефти, томно глядя на своего мужа.
- Да, - ответил он, невольно отстраняясь от нее.
- Не бойся, - прошептала она. - Для этого не нужен ни жертвенный алтарь, ни жертвенный нож. Алтарь любви - вот он, - и она провела рукой по простыням.
- Это кощунство над богами. 
- Разве? - усмехнулась принцесса. - Люди стаскивают камни в кучу, называют эту кучу храмом и считают, что из-под груды камней можно общаться с богами. Только это не так. Есть лишь одно место, - задумчиво произнесла она, медленно проведя рукой по царскому ложу. - Вот здесь из небытия на свет появляется новорожденный ребенок. Отсюда, из своей постели, душа старика отправляется в далекое путешествие в страну мертвых. Сюда каждую ночь возвращается человек, чтобы выпустить свою душу, словно птицу из клетки своего уснувшего тела. Здесь зачинается ребенок. Здесь пирует любовь. Здесь человек мечтает и грезит. Здесь находится дверь в иные миры. Это самое священное место на земле.
- А как выглядит алтарь в храме твоей богини? - поинтересовался царь.
- Так же, - произнесла Нефти, окидывая взглядом ложе. - И над ней возвышается богиня. Она видит все, что там происходит. 
- Я читал ваши священные книги, - медленно проговорил царь. - Там упоминалась Иштар и ее возлюбленные. Она убила их. Всех до одного.
- Да, - сказала принцесса. - Они сгорали в ее любви. Она освобождала их от суетной жизни. Она возвращала их туда, откуда они пришли. Они должны быть ей благодарны за это.
- Разве? 
- Да, - принцесса глядела на фараона влюбленными глазами. - Взгляни, - Нефти поднялась, подошла босыми ногами к бассейну и наклонилась к прозрачной воде. В ней неспешно плавали большие разноцветные рыбы, привезенные с Красного моря. Нефти зачерпнула ладонью воду. - Видишь, - она взглянула на воду в ладони. - Богиня черпает из океана жизни человеческие души, а затем вновь возвращает их туда. Она повернула ладонь, и вода тонкой струйкой стекла обратно в бассейн. И больше нет души, а есть единый океан.
Царь пристально смотрел на ее руки. И вдруг ему показалось, что одна капля, звонко упавшая на поверхность воды, не растворилось в ней, а почему-то приняв форму человеческого тела, стала плавно опускаться на дно. Уже почти у самого каменного дна она оказалась перед носом большой полосатой губастой рыбы, лениво шевелящей плавниками. Рыба удивленно вытаращила на нее свои круглые глаза, затем медленно разинула огромную пасть и молниеносным движением проглотила полупрозрачную человеческую фигурку, упавшую с неба.
Царь резко поднял глаза, и его взгляд остановился на ее лице. Нефти смотрела на него широко раскрытыми послушными глазами.
- Подойди ко мне, - произнес он глухим голосом.
- Да, мой господин, - она медленно подошла к тахте и опустилась на колени.
Он протянул руку и запустил пальцы в ее длинные черные волосы.
- Ты моя жена, - проговорил он железным голосом, глядя ей в лицо. - Ты принадлежишь только мне. Ты забудешь свою богиню. Никто на этой земле не может быть сильнее фараона. Если ты прогневишь меня, ты прогневишь моего небесного отца. А мне не хотелось бы, чтобы в темном царстве Анубиса твое прекрасное тело было отдано голодным крокодилам.
- Я принадлежу тебе, мой господин.
- Я рад, что ты умна и послушна.
- Да, мой господин, - прошептала она. - В храме Иштар меня учили искусству любви, и я отдам ее тебе всю до конца.
- Никогда больше не произноси этого имени.
- Хорошо, мой господин.
Он привлек ее к себе. Ее руки обвили его шею, и его лицо утонуло в ее роскошных волосах. Он попытался поцеловать ее, но вдруг с ужасом почувствовал, как тело принцессы свело мучительной судорогой, а затем с губ ее сорвался протяжный стон.
- Что с тобой? - прошептал царь, испуганно отстраняя ее от себя.
- Извини, мой господин, - с трудом проговорила Нефти сухими губами. - Сейчас это пройдет, - лицо ее было бледно, словно мел.
- Тебе нездоровится, ты больна?
- Я больна тобой, - прошептала она. - Из тебя исходит какая-то странная сила, которая приводит меня в смятение и трепет.
- Я знаю об этом, - проговорил он с плохо скрываемой гордостью, беря ее белую холодную руку в свою. - Не бойся меня, со мной тебе будет хорошо.
- Я, наверное, ужасно выгляжу, - с трудом проговорила она, опуская лицо.
Царь снисходительно улыбнулся.
- Ты прекрасна, словно божественная Серкет.
- Кто это?
- Дочь Ра, покровительница мертвых.
- Мертвых... - удрученно произнесла Нефти. - Я очень бледна?
- Сейчас все пройдет, - сказал царь. - Дай я помассирую тебе виски.
- Я хочу взглянуть на себя, - тихо сказала принцесса.
Брови царя удивленно поползли вверх.
- Ты хочешь, чтобы я позвал придворных поэтов, и они рассказали бы тебе, как ты изумительно красива?
- Поэты лживы. Немощную старуху они могут назвать молодой газелью, а ее иссохшую грудь - двумя налитыми сочными плодами.
Царь улыбнулся. - Тогда, может быть, тебе нужен скульптор, который высечет тебя из камня. Прикажи, и мы поставим твою скульптуру здесь, в этой спальне, чтобы ты могла каждый день любоваться собою.
- А когда я буду беременна твоим ребенком, ты думаешь, у статуи тоже вырастет живот? - насмешливо спросила она.
- Чего же ты тогда хочешь?
- Я хочу посмотреть на себя, - капризно произнесла Нефти.
- Но как?
Нефти вздохнула.
- Ты плохо знаешь женщин, - сказала она, поднимаясь. - Все, что мне надо, я привезла с собой. - Она подошла к небольшому ларцу, стоявшему на столике рядом с тахтой, открыла его и достала оттуда серебряный овал на костяной ручке. - Это зеркало, - сказала она. - В Вавилоне женщины любят рассматривать себя.
Серебряная поверхность зеркала была отполирована до состояния застывшей воды и тускло мерцала, отражая дневной свет, лившийся из высоких окон спальни. Нефти взглянула на свое отражение, слегка приподняла подбородок, кокетливо поправила волосы на лбу и улыбнулась.
- Я еще буду нравиться тебе, - произнесла она томным голосом. - Хочешь взглянуть на себя?
Царь молча кивнул.
- Посмотри.
Царь медленно поднес большой серебряный овал к своему лицу, его глаза скользнули в потусторонний мир отражений. Сначала он что-то с удивлением разглядывал там, затем взгляд его остановился, глаза округлились, а лицо побледнело. Его пальцы до белизны впились в костяную ручку зеркала.
- Ты никогда себя раньше не видел? - с легкой усмешкой спросила Нефти, глядя на своего взволнованного мужа.
Царь молчал, заворожено глядя в зеркало застывшим, обезумевшим взглядом.
- Что тебя так испугало? - наивным голосом спросила Нефти.
- Там пропасть, - прошептал царь, не в силах отвести глаза.
- Что ты говоришь, - насмешливо сказала Нефти. - Мне ужасно интересно, что ты там увидел. - Она подошла к нему со спины, обняла его за плечи и заглянула в зеркало. В этот же миг глаза ее сосредоточенно остановились и легкая морщинка пробежала между бровями. - Фараон вознесся слишком высоко, - произнесла она с сожалением. - Так можно и упасть.
В этот момент демон почувствовал, как какая-то бешеная сила схватила его за шиворот и швырнула в далекое призрачное пространство, что скрывалось по ту сторону серебряной поверхности зеркала. Он чувствовал, что его несет туда вместе с царем, но в последний момент что-то перевернулось в царской голове, потому что от этой перетряски то ли демон стал царем, то ли царь демоном, а может, они стали и вовсе чем-то одним, словно сросшиеся вместе сиамские близнецы, потому что смертельный ужас часто превращает человека и вовсе неизвестно во что. Но когда демон, наконец, пришел в себя, то почувствовал, что получил свободу. Правда, свобода эта имела размеры ступни в ширину и полушага в длину. Потому что была она лишь крошечным карнизом высокой скалы. И не было дороги ни вверх, ни вниз.
Глава 11
Демон стоял на краю пропасти. Его ноги словно вросли в узкий каменный карниз, на котором нельзя было даже повернуться. Спиной он чувствовал твердую, бугристую поверхность отвесной скалы. Под его ногами до самого горизонта раскинулась желто-зеленая саванна, на которой, словно полуразрушенные строения, виднелись серые нагромождения огромных камней. Одинокие раскидистые деревья, оживляющие эти бескрайние просторы, с высоты выглядели жалкими кустами.
От неподвижности тело его одеревенело. Он переступил с ноги на ногу, чтобы хоть как-то снять напряжение мышц, и из-под его ноги сорвался и полетел вниз острый камень. Демон проводил его тоскливым взглядом, чувствуя, как в его груди поднимается холодный ужас близкой смерти.
- Боишься? - раздался у него в голове голос Нефти. Голос был далекий, звучащий словно из другого мира. Демон, стараясь не делать резких движений, провел ладонями по каменной стене, чтобы еще раз убедиться, что он не спит и не грезит. Стена была настоящей. Она была в глубоких трещинах и покрыта песчаной пылью. А принцесса, видно, разговаривала не с ним, а с царем, но о странной подмене, похоже, не догадывалась.
- Не думай, что ты спишь и видишь кошмарный сон, - проговорила Нефти, словно читая его мысли. - Тебе пока не с чего было заснуть. Твоя душа еще не испытала блаженной усталости после бешеной любви, которую могла подарить тебе жрица богини Иштар. Но чтобы узнать ее любовь, нужно снять с себя все одежды. Надо явиться к ней безо всего. Совсем нагим. Каким ты оставишь этот мир. Ты же всегда гордился своим пьедесталом, с которого надменно озирался вокруг. Ты мнил себя богом. Так посмотри вниз. От собственного величия колени твои дрожат, как овечий хвост. Ты заглянул в зеркало Иштар и увидел себя таким, как есть. Тебя поставили на постамент, но теперь придется с него слезать. Я не хочу заниматься любовью с мужчиной, у которого от страха потные ладони.
Демон молчал. От ужаса у него противно ныло в животе. А от обиды хотелось плакать.
- Ты должен сойти со скалы, - приказала Нефти. - Не будешь же ты вечно торчать на ней. Посмотри вниз. Видишь, там скачут кони и лают собаки. Сейчас ты шагнешь туда, и они заберут тебя с собой.
Демон осторожно скосил глаза на землю и увидел несколько маленьких фигурок, движущихся по саванне. Впереди во весь опор мчался сайгак, уходивший от погони. За ним неслась свора охотничьих собак. За собаками, яростно нахлестывая коней, скакали трое всадников. Один из них был в богатых длинных темно-синих одеждах. Двое других были его егерями.
- Ступай, - сказала Нефти. - Видишь, один из них знатен и богат. Может, это твоя судьба.
- Ты хочешь, чтобы я прыгнул вниз? - прошептал демон.
- Да, - сказала Нефти. - Посмотрим, кто из них возьмет тебя с собой.
Демон стоял неподвижно.
- Будь же мужчиной, - проговорила она. - Сделай это сам. Можешь закрыть глаза, чтобы не было так страшно.
Демон молчал. Лицо его было бледным, сухой язык прилип к небу. Он медленно поднес руку к губам и впился в нее зубами. От боли в его глазах выступили слезы.
- Глаза завязывают преступникам перед казнью, - процедил он, стиснув зубы, - затем взглянул вниз и с каменным лицом шагнул вперед.
Земля встала перед ним на дыбы и с бешеной скоростью рванулась навстречу. Она обняла его со всех сторон, заслонив собою небо и солнце. Впервые он ощутил ее страшную, немыслимую силу, познав которую, уже нельзя остаться в живых. Но в последний миг она не приняла его. А может быть, приняла, но он не заметил этого. Как не замечает человек того момента, когда его явь превращается в сон, а жизнь в смерть. Только в следующее мгновение он уже несся, словно ветер, по саванне, подгоняемый совсем другим страхом - страхом загнанного зверя, пытающегося уйти от погони.
За его спиной раздавался надрывный, хриплый лай собак и топот конских копыт. Его воля выжить в этой безумной гонке была так велика, что в его душе даже не осталось места для удивления или раздумий о том, что он еще жив, что он бежит от собак и охотников, и что он уже вовсе не человек, а степной сайгак, спасающий свою жизнь. Он несся вперед, не чувствуя под собой ног, и мир сузился для него лишь до тонкой линии горизонта, в которую он впился взглядом, словно за этой линией можно было спрятаться от врагов, жаждущих его смерти.
В это время один особенно проворный пес в мощном рывке почти вплотную приблизился к нему, намереваясь вцепиться в его ногу. Всем своим телом, до дрожи, до мурашек на коже, сайгак чувствовал, как сейчас вонзятся в него острые собачьи зубы. И тогда в последний миг, уже ощущая горячее дыхание пса, он чуть замедлил свой бег и изо всех сил лягнул то место в пространстве, где должна была появиться задыхающаяся от яростного бега собачья морда. И радостно почувствовал, как его копыто вошло в мягкие кости собачьего черепа и лишь затем услышал предсмертный, душераздирающий хрип.
Но эта маленькая победа не могла изменить уготованной ему судьбы. Почуяв опасность, собаки больше не приближались к его задним ногам, а теперь пытались обойти его с боков, чтобы вцепиться в его незащищенное брюхо. Не оборачиваясь, боковым зрением сайгак видел, как вокруг него медленно сжимается кольцо свирепых собачьих морд.
- Извини, - вдруг услышал он насмешливый голос Нефти. - Только этот несчастный сайгак принял тебя. Ты, верно, решил, что ты агнец, отданный на заклание. Что ж, не буду тебе мешать.
Но его уже не интересовали ее слова. Его вообще ничего не интересовало. Он был ветром, несущимся по саванне, был камнем, пущенным из пращи, был сгустком ледяного страха и пылающей ярости.
Между тем на пути его вдруг выросла серая каменная гряда с невысоким утесом посередине, окруженным громадными валунами. Пока она была далеко, он совсем не думал о ней, но приблизившись, вдруг понял, что это ловушка. Он попытался обойти ее стороной, но собаки перерезали ему путь, прижимая его к камням, чтобы у этой стены уже всей сворой разорвать его на куски. Тогда он рванулся на камни и собаки бросились за ним, предвкушая скорую расправу. Его копыта разъезжались на гладких камнях, но он взбирался все выше и выше. Собаки, словно огромные жабы, неуклюже скакали по камням за ним следом. Наконец из последних сил, в порыве безумного отчаяния, он взвился на крутой отвесный утес и застыл там, как вкопанный. Больше бежать было некуда. Собаки, задрав морды, окружили его и, заходясь лаем, стали кидаться на гладкую каменную стену, однако кубарем скатывались обратно.
Наконец подъехали всадники. Один из егерей, тот, что постарше, с темным от солнца лицом, поднял лук и хотел всадить стрелу в горло сайгака. Но охотник жестом заставил его лук опуститься.
- Подожди, - сказал он негромко. - Он уже никуда не денется.
Егерь послушно опустил лук.
- Ты думаешь, он знает о том, что через пять минут умрет? - спросил он у егеря.
Тот лишь пожал плечами.
- Тварь бессловесная, - проговорил он низким голосом. - Что он может знать? Ему кажется, что он залез на камень, и теперь его никто не достанет.
- Знает, - тихо проговорил молодой егерь. - Вон как он смотрит.
- Как? - обернулся к нему охотник.
- С гордой тоской.
Охотник усмехнулся.
- Смерть встречают со страхом, - назидательно произнес он.
- Ее так встречают те, кто слабее ее.
Охотник с интересом взглянул на своего егеря. На его надменном лице было выражение, словно эти слова он услышал не от человека, а от говорящего сайгака.
- Только боги сильнее смерти, - сказал он, пристально глядя егерю в лицо.
- Господину не принято возражать, - проговорил егерь, опуская глаза.
- Говори, говори, - с высокомерным любопытством произнес охотник.
- Каждый - и человек, и зверь, должны принимать смерть на вздохе, на бегу или в прыжке, - сказал егерь.
- Это почему же?
- Тогда он не думает о смерти, и душа его не умирает.
- А о чем думает этот? - поинтересовался охотник, кивая на сайгака.
- Он думает не о смерти, а о прошедшей жизни, - ответил егерь.
Охотник презрительно усмехнулся.
- Сейчас он тоже будет думать о смерти, - сказал он, протягивая руку к луку егеря.
Тот побледнел, взгляд его стал холодным, словно неживым, он не посмел ослушаться своего господина и медленно протянул ему свой лук.
- Так говоришь, он все понимает? - произнес охотник, внимательно глядя на сайгака.
- Да, - ответил егерь деревянным голосом.
Охотник вложил в лук стрелу.
- Не делай этого, - тихо проговорил егерь.
Тот усмехнулся.
- Ты боишься смерти? - удивленно спросил он. - А я думал, ты охотник?
- Я охотник, - ответил тот. - И не боюсь смерти. Я принес в твой дом шкуры четырех леопардов.
Охотник холодно кивнул.
- Мне говорили, что ты ходил за ними один, - произнес он, -впрочем, весьма равнодушно.
- Один, - подтвердил егерь. - Я победил их в бою. И их души в царстве теней, наверное, еще продолжают этот бой.
- Ты боишься смерти, - проговорил охотник. - Ты не хочешь ее видеть. Ты играешь с ней в детские игры. Ты никогда не станешь великим охотником, каким был твой отец.
От этих слов смуглое лицо егеря еще больше побледнело, а глаза гневно загорелись.
Охотник заметил эту перемену, и его губы скривились в пренебрежительной гримасе.
- Только смерть врага волнует охотника, - проговорил он. - Не бой, а смерть. Важен только результат. Для тебя победитель и побежденный равны. А для меня нет. Этот сайгак действительно смотрит человеческими глазами. Я вижу это не хуже тебя. Поэтому он умрет. Мне нужна его жизнь, как нужны жертвенные жизни богам. Он умрет беспомощный и трепещущий, как на алтаре, - он усмехнулся. - Я понимаю богов, которым нужны жертвы. Они питаются не живыми тварями, а их смертью. Это самое лучшее лакомство, - он натянул тетиву и прицелился в горло сайгака. Глаза их встретились. Кровожадные глаза человека в предвкушении зрелища смерти и человеческие печальные глаза сайгака.
- Важно видеть все до конца, - прошептал он, совмещая горло сайгака с концом стрелы. - Чтобы ничего не упустить.
Отпущенная тетива ответила высоким вибрирующим звуком, словно струна музыкального инструмента, и стрела исчезла. В глазах сайгака она превратилась в точку. Маленькую черную точку, которая приближалась почему-то очень медленно, мучительно медленно, словно что-то сдерживало ее стремительный полет. А может, эта стрела просто превратилась в само время, которое то несется, как вихрь, то еле ползет, словно ленивая черепаха. И еще сайгак успел заметить, что лай собак почему-то стих, а сами они и эти люди на конях, которые преследовали его, вдруг неподвижно застыли в странных позах, не успев закончить только что начатых движений. Он видел разинутые, но немые пасти собак, а прямо перед собой словно окаменевшего охотника, сжимавшего одной рукой лук, а другой уже отпустившего тетиву. Только эта рука почему-то еще не вернулась в свое естественное положение. Охотник застыл, словно каменный барельеф, множество которых сайгак видел в какой-то совсем другой жизни, когда он сам был похож на своего палача и жил не в бескрайней саванне, а в огромном каменном доме. На стенах этого дома обитало множество людей и странных существ со звериными головами и человеческими телами. Были среди них и воины с такими же оттянутыми каменными луками, из которых никогда не вылетит каменная стрела, потому что время не оживило эти застывшие картины. Оно только давило на них снаружи, заставляя осыпаться краски и кроша камень, но не смогло войти внутрь. Правда, окаменевшему охотнику, который сейчас застыл перед ним, все же удалось выпустить свою стрелу. И теперь время медленно, но неумолимо двигалось вместе с ней вперед. И еще время не оставило глаза этого человека.
Лицо его было мертво, но глаза живы. Горящий взгляд этих глаз страстно рвался за стрелой, словно желая обогнать ее и вместе с ней войти в горло своей жертвы, разрывая кожу и мышцы, ломая хрящи и погружаясь в горячую, пенящуюся кровь, чтобы вместе с кровью испить весь ужас умирающего на последнем дыхании зверя. И сайгак вдруг почувствовал, что безумное желание охотника сбылось. Он ощутил, как его алчущий взгляд, оставив далеко позади себя медленно приближающуюся стрелу, тупым ударом вошел в его горло и застрял там неподвижным, холодным комком. И еще, словно в кошмарном сне, он увидел, как ярко вспыхнули и погасли глаза на неподвижном лице его палача, как опустели они, словно душа оставила этого человека, вырвавшись из окаменевшего тела и застряв в его собственном горле. Эти глаза стали похожими на тлеющие угли уже погасшего костра, который вот-вот должен превратиться в горсть остывшего безжизненного пепла. Но пока еще это не произошло, сайгак рванулся прочь от приближающейся стрелы в эти пустые глаза, словно в распахнутые окна покинутого дома. Этот порыв был чисто рефлекторным, неосознанным и глупым, рожденным где-то в темных глубинах его естества, где еще бродило его наивное детство, неважно чье, человеческое или звериное. Он и сам не верил в освобождение, просто ему хотелось убежать и спрятаться, но он не мог сделать ни шага, потому что время ушло и из его тела и оно окаменело так же, как и тела его врагов. И только взгляд его мог рвануться вперед, поэтому он и вложил в этот рывок свои последние силы.
В этот же миг он почувствовал тяжелый удар, словно всем телом с разбегу он налетел на каменную стену, а еще через мгновение он увидел сайгака, стоящего на высоком каменном утесе. От того, что он увидел себя со стороны перед лицом смерти, в голове его помутилось, и ему показалось, что он вот-вот рухнет с коня, на котором внезапно оказался. Но его застывшее тело не позволило ему даже пошевельнуться. Перед его глазами стрела все так же медленно двигалась маленькой черной точкой, которая теперь уже не приближалась, а удалялась. Она уже почти достигла горла сайгака и вот-вот должна была войти в него. В этот короткий миг глаза зверя и человека вновь встретились, и он увидел в этих теперь уже звериных глазах безумное удивление человека, который пытался убить врага, но почему-то всадил острый нож в собственное сердце. В этот же момент стрела достигла горла зверя и, прошив его насквозь, мгновенно вышла с другой стороны. Она пробила шейную артерию, и из раны хлынул тугой фонтан алой крови, обагривший серые камни. В тот же миг вновь послышался хриплый лай собак, и сайгак вялой тушей скатился по камням им под ноги.
Охотник сидел на коне бледный и недвижимый. Егеря замерли рядом с ним в ожидании приказаний. Но приказаний не было. Собаки, не останавливаемые людьми, стали рвать тело сайгака на части. Старый егерь вопросительно взглянул на своего господина. Но тот молчал. Тогда егерь громко свистнул, и собаки покорно оставили сайгака и отошли, облизывая свои окровавленные морды. Молодой егерь тронул коня, чтобы подойти и забрать тело зверя.
- Не надо, - тихо произнес охотник.
Егерь остановил коня и удивленно обернулся к нему. Но тот больше не произнес ни слова.
- Тебе повезло, - в голове демона зазвучал голос принцессы Нефти. От этого голоса он вздрогнул, потому что совсем забыл о царской невесте, по воле которой ему пришлось пережить столько страшных минут. - Ты ловко все устроил, - продолжала Нефти. - Этот чудак слишком любил смотреть в лицо смерти. И он дождался ее последнего поцелуя, - она усмехнулась.
- Ты себя нехорошо чувствуешь? - участливо спросил его старый егерь.
- Все в порядке, - проговорил демон изменившимся хриплым голосом.
- Я заберу сайгака, - проговорил егерь, внимательно глядя на своего хозяина.
Тот ничего не ответил. Он взглянул на каменную гряду. На камнях валялась растерзанная туша сайгака. Его голова была неестественно вывернута назад, а остекленевшие глаза смотрели прямо на него. От этого взгляда у демона тяжело заныло в груди. Совсем недавно он сам был этим зверем. Он еще помнил легкость и силу этого тела. Помнил леденящий ужас, наполняющий его грудь, и жгучую ярость, стучавшую в висках гулкими ударами сердца. А сейчас он смотрел на неподвижное тело и видел себя. Свой собственный труп. Свою смерть, взиравшую на него пустыми, мутными глазами. Тоска сдавила его горло. Ему захотелось завыть надсадно и страшно. Ему было жаль не зверя. Ему было жаль себя. Он вдруг почувствовал себя птицей, которой отрубили крылья. У него отняли ту животную, ничем не замутненную радость или ярость движения, когда можно нестись по саванне, не чувствуя под собой ног, просто так, в никуда. Но эта радость умерла вместе с убитым зверем. Его взгляд застыл, прикованный к мутным глазам сайгака, и вдруг он увидел прямо перед собой вновь живого сайгака. Вернее, его тень. И этот вдруг оживший зверь, бросив и уже позабыв свое растерзанное тело, вновь мчался вперед, догоняя стадо своих быстроногих собратьев, маячивших вдалеке.
Это стадо неслось куда-то по бескрайним зеленым просторам. Оно было подобно смерчу, который затягивает и уносит с собой все, к чему прикоснется. Глядя на него, демон понял, что он всегда хотел быть зверем, который несется вперед, не зная усталости и сомнений. Но лишь он подумал об этом, смерч мгновенно захлестнул его и потянул за собой. И он с радостью отдался ему, потому что быть каплей в ревущей штормовой волне всегда лучше, чем одинокой былинкой на ветру. В этот же миг он уже мчался в стремительном табуне, чувствуя рядом с собой тела своих резвых собратьев. И только здесь, в табуне, он понял, что значит быть всем вместе, подчиняясь общему порыву, растворяясь среди себе подобных, теряя себя, но находя в этом самоотречении неописуемый восторг, который, наверное, и есть счастье. И еще он понял, что рядом с ним не живые скакуны, но лишь тени, призраки, которых жестокая судьба в каком-то ином, далеком мире лишила плоти, оставшейся в зубах хищников. Но, бросив свои тела, они перехитрили врагов, потому что тем только казалось, что они празднуют свою кровавую победу. На самом деле победу праздновали резвые сайгаки. Превратившись в тени, они наконец поняли свое предназначение - нестись навстречу бездне, из которой когда-то вырвалась их жизнь, и в которую она теперь должна возвратиться. Где находится эта бездна, они не знали. Они неслись, покрывая с бешеной скоростью огромные пространства, которым, казалось, нет и не будет конца. Но они верили, что рано или поздно они найдут это священное место, потому что их вел вожак, их царь, который, наверное, знал туда дорогу.
Впереди табуна, нервно раздувая ноздри, скакал грациозный, царственный сайгак. Он был мудр и уже немолод, но свеж и силен. И он знал, что на плоской и однообразной земле нельзя ничего найти. Но он ни секунды не сомневался в том, что даже когда то, что ты ищешь, не существует в природе, оно все равно может появиться. В этом и состоял его безумный план отыскать священную бездну. Поэтому он несся во весь опор, торопя своих сородичей. Он знал, что надо скакать все быстрее и быстрее, пока проносящиеся мимо раскидистые деревья, одинокие валуны, быстрые ручьи и далекие человеческие строения не сольются в одну сплошную мелькающую полосу и не разверзнутся бездной, которая манила его и ждала. Поэтому он несся, словно ветер, не чувствуя под собою ног. Если бы эта скачка происходила в том далеком мире, где надо есть, пить и дышать, его немолодое сердце уже давно разорвалось бы от напряжения. Но здесь все было не так. Здесь не было старых и молодых, не было больных и здоровых. Здесь были лишь обуреваемые жаждой движения бешеные скакуны, неудержимо мчавшиеся вперед. А те, кто не дошел до нужной степени сумасшествия, отставал от табуна и терялся в саванне, обреченный на бесконечные одинокие скитания. Но большинство неслось вперед, ведомое безумным вожаком. Демон был среди них.
И когда ему уже стало казаться, что быстрее рваться вперед невозможно, когда его ноги почти перестали чувствовать под собой землю, а глаза различать проносящиеся мимо предметы, черная пустота внезапно раскрылась перед ним, словно пасть гигантской фантастической рыбы. Она переливалась в своей бездонной глубине странными волнами фиолетового, перламутрового, изумрудного и каких-то еще удивительных цветов, которые поднимались к поверхности черной пропасти концентрическими, пульсирующими кругами, словно рыба делала судорожные глотательные движения. Первым в эту пасть бросился вожак табуна, царственный сайгак. В немыслимом прыжке он преодолел грань, которая отделяла реальность от пустоты, и погрузился в темную пучину. В этот же момент она озарилась ярким розовым светом, которым вспыхнули последние капли звериной жизни, и гордый вожак исчез безвозвратно. Вслед за ним в открывшуюся пропасть устремились его быстроногие собратья, превратив ее в пламенеющее жерло гигантского вулкана. В страстном прыжке бросился туда и демон. Он уже почти пересек заветную черту, отделяющую саванну от бездонной пропасти, и внезапно увидел, что та вовсе не темна и пустынна, но озарена мягким светом, и там течет какая-то иная жизнь, тихая и умиротворенная, словно неторопливая река. Он уже почти был там, в стране этого чудесного покоя, но вдруг словно грудью налетел на невидимую каменную стену.
- Разве ты зверь? - услышал он ясный голос. - Ты человек. Ты не сможешь сюда войти. Эта дорога не для тебя.
Ему стало больно и обидно до слез, до истерики, до спазма в горле.
А где же дорога для меня? - захотел крикнуть он, но не смог.
Глава 12
 
А в это время четыре тысячи лет спустя, Тамара Рамуальдовна Осиповская, техник-смотритель ЖЭКа N18 сидела задумчиво за столом, накрытым плюшевой скатертью в комнате дома 95-а по улице Гороховой, бывшей улице Джержинского. Перед ней лежал большой лист бумаги с жирным заголовком "АКТ".
Из открытого окна до нее доносился тяжелый рев грузовика и грохот каких-то пустых железных бидонов. А когда грузовик проехал, послышалась пьяная песня про дальнюю дорогу и загубленную жизнь.
Сначала песня доносилась издалека и долетала до Тамары Рамуальдовны волнами, возникающими судя по всему из-за сложной траектории движения певца, который то и дело натыкался на стены домов и фанарные столбы. Два раза песня прерывалась глухим звуком падающего тела и хриплыми ругательствами, но затем несмотря ни на что, продолжалась дальше. Наконец под самым окном песня громко взвилась в небо и вдруг смолкла, потому что певец видно зашел в парадную.
Дом, в котором в пребывала сейчас Тамара Рамуальдовна, был бывшим доходным домом полковника царской армии Краснобаева. Тамара Рамуальдовна своими глазами видела в архиве ЖЭКа старые гербовые бумаги с двуглавыми орлами и печатями бывшей городской управы Санкт-Петербурга. А комната принадлежала бывшей пенсионерке Пинской Марии Александровне.
То есть уже не принадлежала. Потому что улица с бывшим названием и дом с бывшим хозяином могли себе стоять спокойно, там где и стояли раньше, лишь сменив вывески на стенах. А вот бывшая пенсионерка уже ни стоять, ни даже сидеть не могла. А уж тем более владеть недвижимостью. Она могла лишь лежать на кладбище, где сей момент и находилась. И недвижимостью она обладала теперь такой, о которой и говорить не хочется.
Тамара же Рамуальдовна оказалась в ее комнате по причине весьма прозаической. Потому что не обнаружилось пока у бывшей пенсионерки Пинской никаких родственников, ни близких, ни дальних. А с вещами покойной надо было что-то делать, то есть прежде всего освободить от них комнату, на которую в пятнадцитикомнатной коммунальной квартире было уже три претендента. Хотя вещей этих было раз, два и обчелся. Старый продавленный диван, на котором спала бывшая пенсионерка, комод каких-то допотопных времен с фарфоровой статуэткой пингвина, стол, накрытый зеленой скатертью, большой фикус на окне, да древний черно-белый телевизор "Вечер". И все.
Тамара Рамуальдовна не торопясь сделала подробную опись вещей гражданки Пинской, уже похороненной за счет государства, и дошла наконец до большой металлической коробки из под монпосье. На коробке красивой вязью было написано — 1924 год, чуть ниже изображен серп и молот, а еще ниже большими печатными красными буквами было написано: "МИР. ТРУД. МАЙ". И нарисована улыбающаяся девочка с воздушным шариком.
Вытащив эту коробку из самой нижней полки комода, Тамара Рамуальдовна сразу поняла, что это бабушкин сейф. И конечно, будучи женщиной совестливой и честной, она никогда бы туда не полезла, будь там хоть старые просроченные облигации, хоть фамильные бриллианты. Но сейчас случай был особый. Потому что родственники бывшей пенсионерки никак не желали вступить в права наследства на ее скудные вещи, и жестяная коробка из под монпансье могла быть последней на них надеждой. Поэтому Тамара Рамуальдовна уважительно погладила круглый бок железной коробки, а затем сняла крышку. И увидела то, что и ожидала увидеть.
В коробке были аккуратно сложены старые квитанции об оплате коммунальных услуг, врачебные рецепты, какие-то непонятные вырезки из газет и конечно старые облигации, за которые сейчас уже никто не даст ни гроша. И никаких фамильных бриллиантов. Даже банального золотого колечка и то там не оказалось. А оказалась только старая пожелтевшая фотография. На фотографии этой была прелестная девушка с загадочной улыбкой. Рядом с ней щеголеватый офицер в мундире и белых перчатках. Между прочим офицер царской армии.
Они были сняты за столом, накрытом прямо в саду, в загородном имении, где-нибудь под Калугой или Подольском. А может быть, чем черт не шутит, даже на вилле в Баден-Бадене. За спинами этой прекрасной пары были видны яблоневые деревья и конюх ведущий господам двух жеребцов с темными гривами. В руке девушки на фотографии можно было различить сочную черешню на веточке, а в глазах молодого офицера пылкую, мальчишескую влюбленность. Над их головой было небо, с барашками облаков, а рядом за столом сидел толстый священник в черной рясе и макая бороду в тарелку с аппетитом уписывал чего-то мясное. В ясном взоре батюшки читалось хороше здоровье, веселый нрав и мысли о вечном.
К этой фотографии была привязана стопка писем, судя по всему любовного содержания. Потому что какого же еще содержания могут быть письма, привязанные к такой фотографии. Тем более, что привязаны они были ни каким-нибудь огрызком веревки или коричневым шнурком от ботинка, а нежной розовой ленточкой.
Сначала Тамара Рамуальдовна рассмотрев внимательно трогательную фотографию, отодвинула от себя письма, потому что если уж рыться в чужих вещах дело плохое, то читать чужие письма и вовсе грех. Однако затем, рука ее словно сама собой придвинула их обратно, а внутренний голос ее в ответ на протесты ее совести, авторитетно заявил, что находится Тамара Рамуальдовна при исполнении служебных обязанностей, и должна прочитать эти письма вовсе не из женского любопытства, а исключительно по долгу службы. Потому что вполне возможно, что именно здесь и могут отыскаться родственники бывшей, а ныне покойной пенсионерки. А поскольку Тамара Рамуальдовна была женщиной не только совестливой, но и законопослушной, то она с радостью согласилась со своим внутренним голосом и открыла первый конверт.
Однако там все было написано по-французски. Что впрочем ее нисколько не смутило. А наоборот даже вдохновило. Потому что в давние времена, закончила Тамара Рамуальдовна французскую школу с похвальной грамотой, и можно сказать первый раз в жизни этот французский мог ей пригодиться. Ведь прежде, за всю свою долгую жизнь, ни одного живого француза она в глаза не видывала и ни одного настоящего письма по французски не читала. И хотя она уже почти забыла язык Руссо и Бальзака, но только от волнения вернулась ей ее прежняя девичья память и со странным биением в груди принялась она читать чужое письмо.
Так вот писал в этом письме молодой подпоручик Савельев своей возлюбленной такие слова, которые сегодня на русском-то языке и произнести неловко, хотя по-французски они выглядели очень красиво и романтично. Как например "Если мое письмо покажется Вам слишком смелым и настойчивым..." или "Если это не повредит Вашей репутации..." и даже "Я не смею надеяться о встрече и лишь мечтаю о ней..."
В ответ же нежная и загадочная барышня писала, что "конечно, это неприлично для девушки, но я приду..." и что "я надеюсь на Вашу честность и порядочность..." и наконец "Я не сплю ночами, потому что люблю Вас безумно, но батюшка и матушка против..."
Наконец последним в стопке было длинное письмо с прозрачными подтеками и пятнами. Судя по всему от слез. Писала его некая Вера Павловна, старшая сестра подпоручика Савельева Николеньки, которая посчитала своим долгом оповестить Марию Александровну Пинскую, изображенную на фотографии, о трагической судьбе своего брата и ее бывшего возлюбленного.
Так вот писала Вера Павловна, что брат ее Николенька, после трагического разговора с родителями Марии Александровны, которые категорически отказали ему в сватовстве к их дочери, пытался застрелиться. Да только на счастье пистолет дал осечку. А вошедшая в этот момент в кабинет брата горничная, увидев барина с бледным лицом с пистолетом в руке бросилась ему в ноги и умоляла этого не делать. На шум сбежались родственники и домочадцы. С Николенькой после этого случилась истерика и пришлось вызывать среди ночи доктора. Затем скоро началась война Первая мировая война с немцами, куда Николенька отправился с большой радостью, потому что куда же отправляться отверженному жениху, как ни на войну. Там и погиб подпоручик Савельев в возрасте двадцати двух лет во время легендарного Брусиловского прорыва. Погиб страшной смертью, от немецкого штыка. Потому что смерть он свою искал, а найти ее на войне совсем не трудно. И посмертно за храбрость в бою был награжден орденом.
Дальше Вера Павловна писала, что никого ни в чем не винит, потому что все в руках божьих, и что просит забрать все письма Марии Александровны назад.
Вот такая история оказалась у этой старой пожелтевшей фотографии.
Прочитав это письмо, Тамара Рамуальдовна почему-то заплакала, и ее слезы снова пролились на последнее письмо и размазали еще несколько букв, отчего оно стало и вовсе неразборчивым.
А чего Тамара Рамуальдовна плакала, она и сама не знала. И если кто ее спросил, наверное бы не ответила. Потому что не было в прочитанной ей по-французски истории ничего необычного, тем более, что все действующие лица уже умерли, кто раньше, а кто позже. Как бывшая пенсионерка Пинская, которая несмотря ни на что дожила почти до ста лет.
Однако страшной показались Тамаре Рамуальдовне эти письма и фотография. Потому что принадлежали все эти уже музейные экспонаты одинокой, бездетной, тихой старушке, с большой бородавкой на носу. От которой никто отродясь ни одного слова по-французски никогда не слышал. Потому что превратилась бывшая загадочная графиня, или баронесса в грустную советскую пенсионерку, глядя на которую в голову приходят вовсе не французские копмлименты, нежные духи или шелест бальных платьев, а лишь резиновые боты, заплеванная парадная, Собес и авоська с картошкой, которую несчастная пенсионерка тащит надрываясь на пятый этаж без лифта. А девичья любовь, шумные балы и дворянское происхождение сгинули куда-то совершенно безвозвратно. И не осталось от них никаких следов, словно никогда их и не было.
Подумала тогда с грустью Тамара Рамуальдовна, что прошлое человека всегда загадочно и романтично. А настоящее почему-то банально и уныло и из прошлого никак не произрастает. А произрастает же оно бог знает из какого сора и глупостей.
А еще, глядя на эту фотографию, Тамара Рамуальдовна со слезами на глазах, вспомнила и свою юность, когда симпатичной девочкой с двумя белыми бантами, она ходила в музыкальную школу и очень красиво музицировала. И даже пыталась сочинять какие-то наивные детские мелодии, и часто видела в своих снах, как она порхает в нежных и легких звуках фортепьяно, словно бабочка. А еще она видела во снах черноглазого мальчика Марика Шапиро, который занимался в их музыкальной школе на скрипке. Марик ходил в черном костюме с бабочкой на шее, от которой все девчонки сходили с ума. А потом....
Потом Марик с родителями уехал давать концерты в Америку. И больше уже не вернулся.
Потом через много лет Тамара Рамуальдовна узнала, что он уже давно профессор, и преподает где-то в Калифорнии. Затем скрипач Марк Шапиро приезжал с гастролями в Ленинград. Но посмотреть на него Тамара Рамуальдовна конечно не пошла, потому что знала, что весь концерт будет плакать. Да и не вспомнит ее Марик, ведь не девочка она давно с белыми бантиками, а уже бабушка.
Мужа своего алкоголика Тамара Рамуальдовна давно выгнала и воспитала одна дочь, которая уже выросла и вышла замуж. Но еще долго звучала в ее голове музыка, и какие-то мысли приходили к ней странные про что-то неведомое и непонятное. А еще и про то, что наверное у каждого человека есть свое предназначение, а у нее даже совершенно особенное.
Но только в последнее время уже не было в голове Тамары Рамуальдовны ни музыки, ни мыслей. А последнее это время длилось наверное так лет двадцать. И остались от этих красивых мыслей и снов теперь одни только воспоминания, от которых хотелось плакать. Потому что и у нее самой ничего не выросло ни из музыкальной школы, ни из ее детской влюбленности, ни из этих мыслей и звуков. И как-то совершенно незаметно превратилась Тамара Рамуальдовна из романтической девушки музицирующей на фортепиано в прилежного техника-смотрителя ЖЭКа N 18, потому что надо было тянуть на себе все хозяйство и растить дочь.
Затем подумала Тамара Рамуальдовна, что жизнь вообще устроена несправедливо, и если покопаться в прошлом не одного человека, а например целого народа или государства, то оказывается, что и там ничего никуда не прорастает. А просто умирает и гниет.
Вот например недавно на эту тему, прочитала она в газете статью одного археолога, который раскопал в фиванском дворце, времен VI династии египетских фараонов, необычный барельеф. На барельефе этом было изображено странное приземистое здание, не похожее ни на храм, ни на дворец, ни на хранилище урожая, собранного в долине Нила. То есть наоборот было оно одновременно похоже и на дворец и на овощной склад. Перед этим зданием стоял человек довольно странной наружности.
Стоял он на фоне этого здания с ногой выставленной вперед, и одет был в белые одежды. В руках держал странный предмет, напоминавший почему-то врачебный саквояж, тем более, что на стенке этого саквояжа был изображен широкий крест, когда-то красного цвета, потому что следы краски на нем немного сохранились. Этот крест археолог принял за тайный жреческий знак.
Перед зданием похожим одновременно и на дворец и на овощехранилище можно было различить пустынный двор, удивительно похожий на ландшафт каменистой ливийской пустыни, где преобладает не песок, а глина и камни. Лишь одно единственное чахлое дерево, оживляло унылый пейзаж. Правда была это ни пальма, и не египетская секимора, а почему-то обыкновенная береза, которая в этих местах никогда не росла. Кроме того на барельефе посреди двора был пруд, больше похожий на обыкновенную большую лужу, а по берегу этой лужи гордо шествовал гусь, что для Египта было совсем не редкость.
Еще дальше, за деревом можно было увидеть странную повозку на четырех колесах. Однако в отличие от простой телеги или боевой колесницы египетских царей, повозка была закрытая, но с квадратными отверстиями для окон и на боку ее тоже красовался тайный жреческий красный крест. И надпись была под этой картиной довольно странная, хотя и выбитая натуральными египетскими иероглифами: "В память о добром демоне из далеких земель".
Дальше в статье было написано, что по поводу этих земель в археологическом лагере, куда доставлена была эта небольшая плита, разгорелся жестокий спор. Одни специалисты по древней истории без тени сомнения говорили, что дальние земли это Ливия или давно исчезнувшее царство Эллам. Другие доказывали, что это шумерские земли. Третьи же, стараясь перекричать первых и вторых, заявляли, что это конечно Греция. Однако к согласию специалисты так и не пришли, записав в конце концов найденную плиту в разряд вечных загадок истории, наподобие гигантских каменных голов с острова Пасхи, столба из нержавеющего железа найденного в Индии и или же изображений космических кораблей в древних ацтекских храмах. Эти загадки, по мнению задумчивого техника-смотрителя жека N 18, безо всяких причин появились где-то в глубинах человеческой истории, а затем тихо умерли, как музыкальные фантазии самой Тамары Рамуальдовны.
Хотя думала она так конечно зря. Потому что если бы Тамаре Рамуальдовне вдруг пришла в голову такая блажь, сесть на самолет до города Архангельска, а оттуда сначала на электричке два часа, а затем на автобусе, по проселочной дороге, через леса и поля, то приехала бы она в конце концов в маленький городок Н., ничем в общем-то не примечательный. Кроме странной своей больницы, подобной которой нельзя найти больше нигде в мире, потому что глядя на нее становиться совершенно непонятно, дворец это перед вами или овощной склад. Но зато лужа перед этим строением была самая что ни на есть естественная и натуральная, как и гусь, гордо гуляющий по ее берегу.
Перед этим дворцом-складом можно частенько увидеть и того самого человека в белых одеждах со странным предметом в руке, на боку которого был нарисован красный крест, который археолог из газетной статьи принял за тайный жреческий знак. А неподалеку у гаражей можно было разглядеть и повозку "скорой помощи", которую вечно ремонтировал рыжий шофер Григорий.
И наверное поняла бы тогда интеллигентнейшая Тамара Рамуальдовна, техник смотритель ЖЭКа N18, что ничего в жизни не пропадает зря, а просто на время куда-то девается, но где-то обязательно прорастает. Может быть даже и в другой жизни.
Глава 13
Так из фиванского дворца унесся демон царя Египта Аменхотепа IV, быв­ший житель Архангельской области, через Красное море и камени­стые прибрежные горы, через аравийские степи и пустыни, в земли вави­лон­ские  - через четыреста лет после VI династии египетских царей.
Новое имя его было Валтасар. Это было имя охотника, убившего в саванне одинокого сайгака, но внезапно напоровшегося на свою же соб­ственную стрелу. Был этот охотник знатен и богат, держал в Вавилоне огромный дом, две меняльные конторы, дорогой бордель для праздной молодежи и несколько верблюжьих караванов, развозивших товары от Индии до Эгейского моря. А в плодородной долине между Тигром и Ев­фратом цвели его сады и колосились его поля, дававшие ему по два урожая в год. Все это знал демон, но грызла его душу глухая тоска, по­тому что еще и многое другое знал он об этом Валтасаре, то есть уже о самом себе.
Так вот, знал он еще, что Валтасар этот часто бывал в царском дворце у самого царя Навуходоносора, и что царь к нему очень распо­ло­жен, и каждую пятницу в царских покоях проходят великие оргии, в кото­рых Валтасар принимает самое активное участие. Потому что ока­зывает он царю множество разных услуг. Прежде всего это касается женщин, которых он поставляет в царский дворец. Это его официальная обязан­ность и даже должность при дворце. А есть у него еще обязанно­сти не­официальные, о которых никто больше, кроме царя, не знает. А если и знает, то молчит, потому что сам боится попасть в круг тайных обязанно­стей Валтасара. Первая его неофициальная обязанность - это царские жены. Потому что царь вавилонский добр и любвеобилен. И перед богами чист. Но если кто-то из жен плохо выполняет перед царем свои жен­ские обязанности, то никогда добрый царь об этом прямо не скажет. По­тому что великодушен он, да и всегда очень занят. А лишь кивнет он, приятно улыбаясь, своему слуге Валтасару, и жену эту свар­ливую - или холодную, или просто задумчивую не к месту, находят потом либо за­хлебнувшейся в бассейне, либо выпавшей из высокого окна. И тогда Валтасар первый спешит к своему господину и высказывает ему свои ве­ликие соболезнования. А господин, исключительно в знак при­знательно­сти за доброе к нему отношение, протягивает своему слуге сверх обыч­ного жалования либо перстень золотой с бриллиантом чис­той воды, либо кожаный мешочек с жемчугом, либо еще какую-нибудь безделицу, которой ему, царю вавилонскому, для своего верного слуги совсем не жаль. Потому что любит он своих слуг и, как может, о них за­ботится.
Но не только жены царские входили в круг обязанностей верного цар­ского слуги Валтасара, а и вельможи дворцовые, которые вдруг за­чем-то начинали с царем спорить и какое-то собственное мнение ему доказы­вать. Может, это и совершенно верное было мнение и даже абсо­лютно справедливое. Но только не было у царя времени на эти досужие и пус­топорожние споры, тем более что человек он был мягкий, не зло­бливый и всегда боялся обидеть своих подданных каким-нибудь резким своим вы­сказыванием. И тогда просил он добродушно своего друга Валтасара по­скорее разрешить этот спор и убрать с жизненного пути своего разговор­чивого слуги этот ненужный камень преткновения. И даже не просил, а лишь деликатно намекал, иногда не называя даже имени, а лишь взгля­дом незаметным или туманным жестом. И никогда не мог Валтасар отка­зать своему царю, и всегда пытался он уладить этот спор ко всеобщей радости и спокойствию. Только, к сожалению, ни­когда у него ничего не по­лучалось. Являлся тогда Валтасар к царю с повинной головой и говорил тихо, что хотел он обсудить все спокойно и образумить спорщика, а мо­жет быть, даже в чем-то согласиться с его справедливыми доводами, только не успел. Причем не успел буквально на какие-то несколько мгно­вений. Потому что должны они были сегодня встретиться в полдень на торговой улице, чтобы сесть где-нибудь в ти­хом месте и за стаканом вина все тихо и мирно уладить. И уже он, то есть Валтасар, пришел в на­значенное место даже раньше времени и ожидал с нетерпением своего собеседника, и уже видел, как тот идет ему навстречу, и даже стал ма­хать ему рукой, указывая среди толпы разноголосой, что вот я здесь давно тебя поджидаю. Но только случи­лось вдруг большое несчастье. Потому что спорщик этот упрямый так, видно, был поглощен своими мыс­лями, что не взглянул ни налево, ни направо, когда переходил через улицу. Поэтому попал под лошадь. Да не просто под лошадь, я прямо под телегу, которую везла эта лошадь. Причем телегу, груженную каменными плитами для ремонта вавилонского зиккурата. И конечно - насмерть. Вот такое несчастье. Но родственники уже извещены, и он, Валтасар, первый выразил им свое соболезнование.
Такие неприятности шли у него одна за другой. Потому что сле­дую­щий спорщик в запале своей умственной деятельности случайно по­резал себе ножом сонную артерию. Когда потрошил для супа петуха. И умер от потери крови. А другой в сильной задумчивости сел на острый кол. Когда его сняли, он был уже холодный.
Когда Валтасар приносил царю эти трагические известия, Навухо­до­носор грустно вздыхал и даже тайком смахивал со щеки скупую муж­скую слезу. А затем говорил печально, что истины в споре никогда рож­даются, а наоборот, только умирают. И об этом надо помнить и своим детям рас­сказывать. И чтобы успокоить впечатлительного Валтасара, он выписы­вал ему бумагу, с которой можно было прийти на монетный двор и выне­сти оттуда золотых монет два глубоких кармана и шапку.
Вот такая была у Валтасара работа. Царя же своего он очень лю­бил и никогда его ни о чем не просил. Потому что просить у него что-либо было совершенно бесполезно. Легче было выпросить снега у ду­хов пус­тыни, чем глоток воды у вавилонского царя. Но при этом царь был щедр и слуг своих любил. А больше всех, наверное, любил своего верного слугу и друга Валтасара, хотя эта дружба началась для Валта­сара при обстоятельствах весьма неприятных, о которых он забыл и больше нико­гда не вспоминал. Но только демон-то все знал и помнил.
А началась эта дружба очень давно, когда Валтасар был не просто юношей, а юношей пылким и романтическим. И даже сочинял что-то и пел свои сочинения прямо на улице. А также и своей невесте, красавице Ахат. И вот, когда гуляли они с Ахат по городу, взявшись за руки, и строили планы на свою будущую жизнь, то пришли однажды ко дворцу вавилонского царя. Да и нельзя было пройти мимо дворца, потому что все дороги Вавилона вели к этому удивительному зданию, покрытому не­бесно-голубой глазурью, откуда все в Вавилоне начиналось и где все за­канчивалось.
Была тогда весна, и цвели висячие сады Семирамиды, чудесным об­разом раскинувшиеся над огромным дворцом. Необычайной красоты были эти сады. Недаром грек-путешественник Геродот впоследствии на­звал их чудом света. А про саму Семирамиду, древнюю правитель­ницу Вавилона, другой путешественник, тоже грек, Диодор писал, что, вскорм­ленная в детстве голубями, под конец жизни она оставила вави­лонский трон своему сыну, а сама превратилась в голубя и улетела из дворца прямо в бессмертие.
И конечно, не могли влюбленные удержаться от искушения не подняться в эти сады и не полюбоваться на них вблизи. Правда, во­рота дворца охраняла царская стража. Но только начальник стражи, чернобо­родый великан с лицом ястреба, посмотрел тогда на Ахат дол­гим оцени­вающим взглядом, от которого Валтасар побледнел и сжал кулаки, и ска­зал наконец, что не может отказать такой красавице, по­тому что, навер­ное, даже сам царь не смог бы перед ней устоять.
Поднялись они тогда по широкой лестнице, как им показалось, прямо на небо и оказались в саду, который, поддерживаемый невиди­мыми опо­рами, словно парил над дворцом и всем огромным городом. Был этот сад полон невиданных растений, цветов безумной красоты, райских птиц и удивительных камней всех цветов, и бежали в нем про­зрачные ручьи, а где-то вдалеке играла тихая прекрасная музыка, и воз­дух благоухал в нем, как в раю. Это было чудо, которого забыть нельзя. Но Валтасар за­был. И больше с тех пор никогда сюда не показывался. Хотя теперь этот сад был открыт для него и днем, и ночью. Только он всегда обходил его за версту и даже не смотрел в его сторону.
Потому что в ту далекую пору влюбленные Валтасар и Ахат, нагу­лявшись в саду и опьяненные его ароматами, встретили царя, мед­ленно шествовавшего со свитой по одной из троп. Царь посмотрел на них добрым взглядом и подарил прекрасной молодой паре свою благо­склонную оте­ческую улыбку. А Валтасар и Ахат преданно склонили пе­ред ним головы, покоренные его скромным величием.
А через три дня Ахат забрали в царский гарем. То есть не совсем еще в гарем, а в царский дворец, чтобы она попривыкла сначала к но­вой обстановке и свыклась с мыслью о своем новом господине. Потому что господин не хотел никакого насилия, а хотел исключительно любви и со­гласия.
Когда это случилось, Валтасар перестал спать ночами и каждый ве­чер приходил к царскому дворцу и пытался заглянуть в его ночные окна, чтобы хоть мельком, хоть на мгновение увидеть там свою возлюб­ленную.
Родители же Ахат отнеслись ко всему этому весьма спокойно. Конечно, они погоревали немного, пожалели влюбленного Валтасара, а по­том решили, что, видно, такая судьба у их дочери, и что быть женой са­мого царя Навуходоносора очень почетно, и не каждая девушка может быть удостоена такой чести.
Через несколько дней дворцовый евнух принес от Ахат письмо. Ко­нечно, родителям. Потому что дворцовые правила это позволяли. Ведь не в тюрьме же, в конце концов, жили царские жены и наложницы. А в самом прекрасном дворце, который видывала когда-нибудь земля. Причем жили они там в радости и довольстве, и ни в чем им не было от­казу.
О письме этом родители Ахат Валтасару ничего не сказали, чтобы зря не подавать ему никаких надежд. Но служанка в их доме, Сахрут, не выдержала и все ему рассказала. Под большим, конечно, секретом, взяв с него самые страшные клятвы, что он ее никогда не выдаст. И после того, как Валтасар поклялся всеми Богами, здоровьем своих родителей, а под конец и своей любовью к Ахат, она вытащила из-под одежды письмо и дала ему прочесть, вытирая при этом слезы от жалости и к Валтасару, и к своей бывшей госпоже.
Когда Валтасар читал это письмо, понял он, что есть в нем двой­ной смысл, потому что письма эти, видно, проверялись царскими евну­хами, и если бы в них было что-нибудь, не дай Бог, написано не то что положено, никогда бы это письмо не дошло.
Поэтому писала Ахат, что ей здесь хорошо, что кормят вкусно, что познакомилась она тут с девушками. Что скучает немного. А во сне ей каждую ночь снится брат ее Валтасар. (Так и написала - брат, потому что никак иначе она его в письме назвать не могла). Так вот, снится он ей в женской одежде, в которую так любил одеваться, когда был ма­леньким. (Валтасар никогда в детстве женскую одежду не надевал, но понял, что скрыт здесь какой-то намек). Дальше писала Ахат что-то о вежливых ев­нухах, затем снова о царских угощениях, которые она за­думчиво трогает руками.
"Вместо того чтобы есть, - подумал тогда Валтасар. - Потому что от тоски не может она проглотить ни кусочка".
А потом, уже в самом конце, Ахат добавляла, что мама может прийти ее навестить. Только обязательно в длинном платье и с закры­тым лицом. И уже в самом конце была приписка: обязательно покажите это письмо моему любимому братику.
Целую всех. Ахат.
Все тогда из этого письма стало Валтасару понятно. И решил он обя­зательно, то есть вот буквально сейчас же, отправиться во дворец в длинном платье с закрытым лицом под видом матери Ахат. А потом по­пробуют они вместе из дворца убежать. Такой у него был план. Он был уверен, что и его любимая Ахат вынашивает этот план с первого своего дня жизни во дворце.
А если даже и не удастся им убежать, то приведут их к царю. И то­гда он царю расскажет про свою любовь к Ахат. И про любовь Ахат к нему. И царь все обязательно поймет, потому что и он, наверное, когда-нибудь кого-нибудь любил. А еще он обязательно поймет, что не нужна ему женщина, которая уже любит другого. Потому что он умный и добрый. А то, что случилось, это какая-то ужасная ошибка.
Поэтому, поцеловав от радости служанку Сахрут в пухлую, покрас­невшую от чувств щеку, Валтасар кинулся на рынок, купил там самый длинный черный женский наряд с чадрой. А еще две дыньки маленькие, чтобы была видна из-под одежды женская грудь. После чего он при­мчался домой и переписал своей рукой письмо Ахат, потому что запом­нил его слово в слово, чтобы показать его при входе царским стражни­кам. И после этого в женском платье с грудью из дынь отправился во дворец.
Стражники у дворцовых ворот встретили его хмуро и отвели все к тому же офицеру с ястребиным лицом. Тот выслушал все его объясне­ния, произнесенные дрожащим женским голосом, взглянул на письмо не­брежно и кивнул чему-то, усмехаясь, в длинный коридор, куда с дро­жью в коленях и направился Валтасар.
За коридором был еще коридор, затем какие-то светлые комнаты с расписными потолками и мраморными мозаичными полами, в одной из ко­торых мозаикой была выложена цветущая поляна, в другой - каменистая пустыня, а в третей - голубая водная гладь с белыми цветками лилий.
Затем наконец он вышел на женскую половину дворца и снова стал объяснять все стражу евнуху, но уже более уверенно и спокойно. Тот вы­слушал его, часто кивая и улыбаясь, и указал дорожку, через внутрен­ний дворцовый сад, свернув с которой направо, нужно было постучать в тре­тью дверь.
Наконец постучал Валтасар в третью дверь. И появилась из этой двери Ахат. В прозрачном платье и с новой прической. Правда, бледная, грустная и с заплаканными глазами. Обняла она Валтасара и увела его в свои покои. А там, забыв обо всем, он скинул женское платье и начали они целоваться и клясться в любви, и рассказывать друг другу фанта­сти­ческие планы, как отсюда можно выбраться. В этот момент, когда они были друг у друга в объятьях, в комнату вошел царь. Он был один. Оста­новился он у двери и посмотрел на них долгим, задумчивым взгля­дом, поглаживая при этом двумя пальцами подбородок, словно разду­мывая о том, что, может быть, он помешал здесь, и наверное, лучше зайти в другое время.
Они же застыли неподвижно, бледные, но не разжимая рук. И по­ду­мал тогда Валтасар, что, может быть, это даже к лучшему, потому что вот сейчас все разрешится, поймет все царь и отпустит их с Богом.
Царь, конечно, все понял. Правда, побледнел немного. Но глаза у него были очень спокойные. Только почему-то холодные и страшные. Он приблизился к ним, постоял немного над ними в молчании, затем сказал тихим голосом, что каждый мужчина, который появляется на женской по­ловине, приговорен к смерти. И каждая женщина на женской половине, у которой появляется мужчина, приговорена к смерти. Но го­сударство у них доброе и царь милостив. Поэтому смертники сами мо­гут выбрать себе казнь. Одну из трех. После этого с едва заметной улыбкой он поведал им такие три способа, от которых у Валтасара за­шевелились волосы на го­лове. Сделался он бледный, и даже затошнило его от страха. А Ахат вцепилась в руку Валтасара и молчала. Молчал и царь. А затем сказал ласково, что то, что разрешено мужчине, не раз­решено женщине. По­этому вина этой девки (он так и сказал - девки), го­раздо тяжелее, чем твоя. И есть у тебя, молодой человек, лишь одна возможность остаться в жи­вых. Он смотрел на него спокойно, но страшно.
- Убей ее прямо сейчас
После этого медленно вытащил он из-за пояса большой кривой нож с ручкой, отделанной кроваво-красными рубинами, и протянул его Валта­сару. А Валтасар освободился от рук Ахат и принял у него этот нож дро­жащей рукой, не понимая сам, зачем это делает.
Так и стоял он между ними. С одной стороны его была бледная, как смерть, Ахат. С другой - царь вавилонский Навуходоносор. В руках у Валтасара был тяжелый страшный нож. А жертв у него было три. Ахат, он сам и, между прочим, царь, потому что ничто не мешало Валтасару всадить этот нож в царский живот, так как не догадывался он, что у царя под халатом надета толстая кольчуга, а за дверьми комнаты стоит наго­тове царская охрана. А он стоял, дрожал и глотал воздух, словно рыба, вытащенная из воды. Тогда Ахат впилась в царское лицо своими огром­ными глазами и прошептала Валтасару с яростью:
- Убей его.
Но Валтасар стоял неподвижно, не в силах пошевелиться. И царь стоял и смотрел на них внимательно. Тогда Ахат тихо, не сводя глаз с царя, подошла к Валтасару, вынула у него из рук нож и вонзила его в свою грудь.
Потом, когда Валтасар вспоминал эту страшную сцену, то хотелось ему думать, что сделала это Ахат от страха перед более мучительной смертью. Но знал он в глубине своей темной души, что это не так. По­тому что убила она себя из презрения к своему бывшему возлюбленному.
Когда упала Ахат к его ногам, случилась с Валтасаром какая-то не­объяснимая лихорадка, а затем вырвало его прямо на царский халат с золотым тиснением.
Но царь никак не высказал своего неудовольствия, а развернулся и ушел. В этот же миг в комнате вдруг появились какие-то люди, которые взяли его под руки, отвели куда-то, вылили на него ведро воды, чтобы пришел он в чувство, затем вымыли его, переодели и уложили спать. Он провалился в сон, как в черную яму, и что-то ему снилось, но что именно, он не помнил. А когда Валтасар пришел в себя, привели его к царю.
Они сидели в небольшом кабинете, за овальным столом с резными деревянными ножками в форме львиных лап. Слуги при­несли фрукты и вино. Царь заботливо указал на них Валтасару, чтобы тот поел немного и выпил, потому что выглядит он просто отврати­тельно. А пока Валтасар ел и пил, царь смотрел на него внимательно, но молчал. Когда же Валтасар закончил, из вежливости съев целый ананас и выпив вина изрядно, царь промолвил тихо, что мужчине бо­яться не подобает и что смерть совсем штука не страшная. Если она чужая.
Валтасар ничего не ответил, а только молча смотрел на блюдо с фруктами. А царь сказал тогда, что если этот страх он из себя не выжи­вет буквально прямо сегодня же, то останется он с этим страхом навсе­гда и станет он не мужчиной вовсе, а больной несчастной женщиной, и под конец жизни обязательно наложит на себя руки. Видно, хороший был царь психолог, можно даже сказать - психоаналитик.
Тогда Валтасар поднял на него глаза, в первый раз за время этой трапезы, и проговорил хрипло:
- Что я должен делать?
- Вот это другой разговор, - молвил царь, глядя на него добрым взглядом.
А затем добавил:
- Есть тут как раз одно дельце. Точно такое же, как твое собст­вен­ное. Одна из моих жен, несмотря на мое к ней прекрасное располо­жение, совершила тяжкий грех. За что приговорена к смерти. Приговор, как ты сам понимаешь, - продолжал царь, - вынесен ей совершенно законно и абсолютно официально, и можно его, конечно, привести в ис­полнение прямо сейчас же на городской площади в назидание людям. Но только плохо это, - сказал царь, и на лице его появилась пренеб­режительная гримаса. - Потому что измена мужу, - продолжал он, скривив лицо, - это дело интимное, семейное и не для посторонних глаз. И опять же: ав­торитет царского дома. Люди, знаешь ли, к этому очень чувствительны. Поэтому не надо давать лишнего повода для сплетен, - произнес он с видом тонкого, умудренного жизнью дипло­мата. - Так что поручается это тебе. Тем более, что прежний свой долг перед царем ты еще не вы­полнил.
- Я все сделаю, - прошептал тогда Валтасар.
- Конечно, - согласился царь, как будто и не ожидал другого от­вета. - Только есть здесь одна маленькая тонкость.
Валтасар вопросительно посмотрел на царя.
- Так вот, - сказал царь с печалью в голосе. - Все это должно быть похоже на самоубийство.
В глазах Валтасара тогда застыл немой вопрос.
- Конечно, - продолжал царь. - Потому что самоубийство - это са­мое истинное наказание за совершенный грех. Кара Божья. Потому что ведь все идет от Бога. Понимаешь?
- Понимаю, - сказал Валтасар.
- И последнее, - произнес царь. - Мои жены должны меня не бо­яться, а любить. И мои подданные должны меня не бояться, а лю­бить. А кто же будет любить царя и мужа, который подсылает к своим женам на­емных убийц?
- Никто, - хотел сказать Валтасар, но промолчал.
- Правильно - участливо подтвердил царь - А теперь иди.
Когда уже Валтасар выходил из царского кабинета, неслышно сту­пая по мягкому ковру, царь сказал ему вдогонку: - Твои помощники ждут тебя за дверью. Не бойся. - А затем повторил снова: - Чужая смерть совсем не страшная.
Валтасар выполнил царское задание спокойно и хладнокровно. Без всяких помощников. И больше таких разговоров у них с царем не было. Потому что понимал он теперь своего господина даже не то чтобы с по­луслова, а просто без слов. По одному его взгляду, доброму и печаль­ному. А про этот разговор забыл и старался больше его не вспоминать. Хотя один раз ему о нем напомнили.
Было это, правда, давно, во времена войны с Ассирией. Вавилон­ский отряд в двадцать тысяч пеших и пять тысяч конников под командо­ванием старого вояки Омри вышел тогда в районе Сирийских гор к за­падному берегу Евфрата и отбил у ассирийцев город Парн. Взбешенные асси­рийцы отправили тогда к городу стотысячную армию. Омри прислал На­вуходоносору гонца, прося либо прислать подкрепление, чтобы удержать город, либо отдать приказ об отступлении. Навуходоносор обещал ско­рое подкрепление и велел Омри оборонять город. Что тот и делал. А Навуходоносор в последнюю минуту передумал и отправил ос­новные силы вавилонского войска грабить палестинские земли - благо ассирийцы оттуда убрались отвоевывать Парн. Но Омри, конечно, ника­кого извеще­ния не было. Поэтому он стойко держал город, пока ассирийские собаки не перебили вавилонский отряд и не ворвались в Парн. Во время осады Омри каждый день выходил на крепостные стены и глядел в сторону Ва­вилона, ожидая, что вот-вот появится из-за гори­зонта над степью сна­чала легкое облако пыли, затем небольшое черное пятно, которое посте­пенно вырастет в гигантское вавилонское войско, идущее на выручку Омри и его солдатам. Однако на горизонте ничего не появилось и ничего не выросло. Было там пусто и уныло. И когда уже ассирийцы были в го­роде, Омри чудом удалось, через подземный ход, выбраться из Парма с десятком воинов и ускакать в степи, а оттуда уже добраться до Вавилона. Во дворец Навуходоносора он попал как раз к обеду. Царь со своими приближенными кушал и вел светскую беседу. О погоде, о винах и о ло­шадях.
Взбешенный предательством царя, Омри, бледный от ярости, вошел в царскую столовую и поданную ему тарелку черепашьего супа с пре­зре­нием выплеснул на пол.
Царские охранники двинулись на него с обнаженными мечами. Омри же встал в боевую стойку и собрался дорого продать свою жизнь. Во дворце назревала жестокая рубка, потому что Омри был воин от­важный и умелый.
Да только царь кивнул своей охране, чтобы та оправлялась туда, где ей и положено быть, и сказал, глядя на Омри со спокойной улыбкой, что тот, видно, устал с дороги и перегрелся на солнце, и сейчас самое время отправляться ему домой, выспаться и прийти в себя. Потому что он, царь, с сумасшедшими разговаривать не собирается. А вот когда он при­дет в себя и выспится, то сам явится во дворец и доложит царю, по­чему весь его отряд погиб, а он остался в живых.
Омри вышел тогда из дворца и никем не останавливаемый отпра­вился к себе. Но во дворец уже больше не явился. Потому что к нему явился Валтасар. Ночью, когда он был в постели и без оружия. С по­мощ­никами, потому что с этим бешеным воякой можно было ждать вся­ких не­приятностей.
Когда они его взяли, плюнул Омри Валтасару в лицо и хрипло спро­сил:
- Знаешь ли ты, ублюдок, за что раньше брали на царскую службу?
- За что? - поинтересовался Валтасар, обтерев с лица плевок с улыбкой, которой он научился у своего царя.
- За ум и честь, - сказал Омри. - А тебя же, - произнес он с пре­зрением, - взяли за то, что ты, болван, облевал царский халат. Со страху - и он засмеялся нечеловеческим смехом. За что был предан мучитель­ной смерти. А пока он не умер, то все кричал, что проклинает царя и его крыс, и что скоро рухнет вавилонское царство, потому что все вы сожрете друг друга с потрохами.
Но и этот разговор скоро Валтасар забыл и старался больше не вспоминать. А на свои дела он перестал брать помощников. Потому что не нужны ему были больше никакие свидетели. Да и никто ему больше был не нужен, ибо стал он в своем деле большим мастером. Потому что нашел он верное средство против страха перед своими жертвами и пе­ред самой смертью.
Средство было простое и радикальное. В своем бывшем страхе нужно было найти наслаждение. И тогда не будет больше никаких хо­лод­ных рук, нытья в животе, кружений в голове и тошноты, безудержно под­ступающей к горлу. А будет лишь одна приятность. Поэтому свое дело надо делать медленно и спокойно. Растягивая удовольствие. Как хорошо и вкусно обедать. Или заниматься любовью. Без спешки.
И нашел тогда Валтасар в своей работе превеликое удовольствие. А когда нашел его, то больше уже не мог от него отступиться. Поэтому пе­рестал он походить на обыкновенного убийцу. То есть на человека с бледным лицом и блуждающими глазами загнанного волка, который не­навидит весь мир. Вместо бледности появился на лице Валтасара здо­ровый румянец, а блуждающие прежде трусливые глаза стали добрыми и ласковыми. Потому что жертв своих он больше не боялся, а, можно ска­зать, любил. И мог с ними подолгу и с большим интересом разгова­ривать о жизни, о здоровье, о разных высоких материях. И даже о Боге. Чтобы потом уже расслабленного и убаюканного умными речами и уважи­тельным вниманием собеседника ткнуть ножом в сердце и уло­жить за­тем удобно на тахте, словно прилег его собеседник вздремнуть немного после хорошей беседы - да и заснул мертвым сном.
Правда, находились иногда такие умники, которые каким-то звери­ным чутьем видели его насквозь и всей душой презирали и ненавидели. И на все его добрые слова отвечали плевками и оскорблениями. И даже чув­ствуя скорую свою смерть, пытались защищаться и нападать. Тогда он с радостью выходил на этот поединок, потому что просыпался в нем дикий зверь, у которого все повадки охоты и убийства врожденные. И это хищ­ное чувство всегда подсказывало Валтасару единственный верный шаг, верный выпад и верное место для засады. Поэтому стал он в своем деле мастером непревзойденным, так как взял он тот самый страх, ко­торый заставил его в молодости истерически облевать царский наряд, в свои собственные руки.
А когда долго не было работы, Валтасар тосковал. Потому что ни­чем, кроме работы, не мог он унять свою мощь и силу. Ничто не могло заме­нить ему царских поручений. Ни дела по распоряжению своим со­стоя­нием, ни женщины, ни что-либо другое. Потому что заметил он за собой одну странную вещь. Он мог любить только свои жертвы. Только с ними просыпались все его таланты, потому что всплывали они из глу­бины его темного нутра. А когда жертв не было, ничего оттуда не всплывало. Зияло тогда это нутро своей страшной пустотой и, видно, отпечатывалось у него то ли в глазах, то ли на лице, потому что люди обходили его стороной, а то и просто шарахались. Хотя, может, даже и не шарахались, а просто в обычной жизни был он пустой и бесталанный, потому что ко­гда он был не на работе, то не мог из себя ничего выда­вить. Чтобы кто-то просто обратил на него внимание. Не за деньги, не за угрозы, не за по­сулы, а просто так. Было от этого тошно и тоскливо и очень хотелось работать. А еще, как на грех, работы с каждым годом становилось в Ва­вилоне все меньше и меньше. Потому что не один он работал, а множе­ство таких было. И куда-то подевались в последнее время разные сума­сшедшие спорщики и прочие говоруны или какие-ни­будь безумные вояки вроде Омри, за которыми охотиться было одно удовольствие. Тихо стало в Вавилоне и скучно.
Правда, один сумасшедший еще был. Верховный жрец зиккурата Эсагила, слуга Бога Мардука старый Дагид. Заносчивый старик, не склоняющий головы перед царем. С презрением смотрящий в глаза царским придворным. Вещающий раз в год свои пророчества с вершины храма, не испросив на них разрешения в царской канцелярии. Но царь его терпел. Непонятно почему. И однажды Валтасар, отчитываясь перед царем об очередном несчастном случае с его слугой, как бы вскользь, словно между прочим, хваля царские вина и жалуясь на засушливый юго-западный ветер из африканской пустыни, погубивший его посевы у истоков Евфрата, сказал тогда словно в шутку, потому что царю вообще что-либо можно предлагать только в шутку, потому что если царь откажет, чтобы все просьбы шуткой и остались. И чтобы не было потом у царя неприятного ощущения неловкости, что он в чем-то отказал своему слуге. Ведь добр царь и раним. И для того, чтобы избавиться от этого тягостного ощущения неловкости, придется царю избавляться и от своего слуги. Навсегда.
Так вот, сказал тогда Валтасар, как бы случайно, что сумасшедший Дагид плохо молится в своем храме о погоде над Вавилоном.
Царь усмехнулся, но ничего не ответил.
Тогда Валтасар добавил, вытаскивая из глубокого блюда какого-то удивительного моллюска, выловленного в Средиземном море, что великому Богу Мардуку, наверное, будет приятней взирать на жреца, у которого меньше желчи в лице и больше преданности в глазах.
- Как ты настойчив, - улыбнулся царь, и от этих слов, и от улыбки царской сделалось Валтасару страшно, почти как тогда, в первый раз, потому что вовсе не похвала это была и не случайно брошенное слово, а предупреждение, которое уже приходилось ему слышать - правда, в адрес других. Царь увидел в его глазах этот страх и остался доволен. И чтобы не волновался его верный слуга Валтасар, он сказал спокойно, что только такой сумасшедший, как Дагид, может быть слугой Бога и его жрецом. - Боги ведь не такие, как люди, - произнес он, глядя в глаза Валтасару. - Поэтому и жрец Бога должен быть сумасшедшим. Другому ведь никто не поверит. Но если люди не будут верить в Бога, то не будет ни храмов, ни дворца, ни государства. А будут по земле слоняться дикие толпы, растоптавшие и убившие своих Богов. А также своих царей и их слуг - добавил он, усмехаясь.
Мудрый был царь Навуходоносор и тонкий был психолог.
Валтасар тогда преданно склонил голову перед своим царем.
- И еще, - добавил тогда царь, надкусывая персик, - на храмовых одеждах Дагида начертаны древние письмена. О конце света. Но только никто не знает, что в них, потому что письмена эти на неизвестном языке, которого давно нет на земле. А Дагид уже тридцать лет бьется над их расшифровкой. Так что не будем пока ему мешать. А когда придет время, найдется новый сумасшедший на его место. Ведь все делается по воле Божьей - закончил он, вознеся скромные очи к потолку.
В общем, не отдал тогда царь Валтасару старого жреца. А жаль, славная была бы добыча. Потому что больше и не было у него достойного противника. С остальными ему уже было неинтересно. Поэтому Валтасар, чтобы развеять свою тоску, начал ездить в степи и саванны охотиться. И на одной из охот этих и сгинул таким вот странным и страшным образом, потому что какой угодно он мог ждать свою смерть, но только не в степи и не в таком виде. А все из-за того, что слишком пристально взглянул он в глаза смерти. А глаза эти оказалась и не мертвыми вовсе, а живыми. И забрали его к себе, а на его место выпустили какого-то бездомного бродячего демона.
Когда демон увидел эту страшную жизнь, то пришла к нему странная мысль, что не демон он вовсе, а демон тот, в кого он вселился.
Тогда он резко остановил своего коня. И егеря, ехавшие рядом с ним, тоже встали как вкопанные.
- Идите - сказал он им грозно, словно собирался сейчас стрелять из лука по бегущим мишеням.
Но те стояли и смотрели на него удивленными глазами.
- Оставьте меня, - прорычал он. - Убирайтесь вон!
Тогда егеря стеганули своих коней и рванулись в разные стороны, и скоро превратились в две маленькие фигурки, а потом и вовсе затерялись в бескрайней саванне.
А новый Валтасар отпустил поводья своего гнедого коня, и тот медленно побрел куда-то, лениво пощипывая траву. Очень не хотелось ему возвращаться в Вавилон, но только никуда больше он возвратиться не мог. Поэтому ехал он печально куда глаза глядят, хотя глядели его глаза в землю и видели лишь пожухлую от палящего солнца траву, сухие коряги, круглые камни  и однажды - отполированный солнцем и ветром белый рогатый череп какого-то крупного зверя.
Глядя тогда на этот череп, Валтасар вспомнил свое далекое туманное прошлое и говорящую деревянную голову, которая являлась ему прежде в самых неожиданных обличьях. Однако последнее время говорящая голова почему-то его избегала, хотя именно здесь и именно сейчас нужна она была Валтасару прямо до зарезу. Поэтому, глядя на белый череп с пустыми глазницами, Валтасар решил, что это очередной фокус деревянного Януса, который задумал его попугать, а сам над ним посмеяться. Лучшей маскировки Янус, наверное, придумать не мог. С этими мыслями Валтасар остановил коня, резво спрыгнул с него на землю, водрузил, как вещий Олег, на череп ногу в деревянной сандалии и стал требовать от черепа объяснений, извинений и наставлений.
Череп слушал его долго и внимательно. Затем из него вылезла маленькая глазастая ящерица, показала Валтасару длинный змеиный язык и, виляя задом, убежала. А он остался как дурак стоять над этой пустой, рогатой головой.
Глубоко вздохнув от обиды, Валтасар убрал с черепа ногу, залез на коня и медленно двинулся дальше, думая о том, что хорошо, что его никто не видел за этим дурацким разговором.
Через час перед ним выросли высокие кирпичные стены с зубчатыми верхушками, за которыми его ждал ненавидимый Вавилон.
Но когда он въехал в ворота, стоящие между двух огромных башен, то увидел, что в городе происходят странные вещи. Жрецы Мардука, в черных одеждах, с лицами мрачными и таинственными, бродили по улицам, и у каждого в руках были два жертвенных меча. Стуча мечом о меч, они издавали противный, царапающий душу звон и скрежет. И кричали надрывно, созывая людей к храму Эсагила.
Народ торговый и ремесленный закрывал свои лавки, выбегал на улицу и густым потоком двигался в центр города по извилистым улочкам и переулкам, по мостам через каналы -  на круглую площадь Сахн, что значило "сковорода", к главному храму неба и земли.
Когда Валтасар увидел этот переполох, нехорошее у него появилось предчувствие. Как у зверя, которого подстерегает пока еще невидимая опасность. Подумал он тогда, что ведь предупреждал он царя об этом сумасшедшем старике из храма. А когда подумал так, то впился в свою руку зубами и прокусил ее до крови, потому что не его это были мысли, а были это отголоски души его предшественника, который умудрился заглянуть в глаза смерти. И звали они его в другую жизнь, которая так была ему ненавистна и которой он так боялся. И еще подумал тогда демон, ставший вдруг вавилонским вельможей Валтасаром, распихивая конем бегущих впереди людей, что какая же ужасная судьба была у настоящего Валтасара. И какой страшный выбор пришлось ему сделать. И вообще - был ли у него хоть какой-то выбор, потому что судить всех легко, а понять трудно. А затем ему самому стало стыдно и противно своей трусости, потому что выбор есть всегда. Пусть даже самый мизерный, пусть ничтожный, пусть смертельный, и надо за этот выбор кусаться, драться и таранить свою несчастную судьбу головой с рогами. Чтобы потом всю жизнь не пришлось такое расхлебывать. Поэтому не судил он больше того человека, а собирался с силами, так как чувствовал, что ждут его впереди большие неприятности, если не хочет он снова в этой же шкуре оказаться. Потому что самой большой неприятностью, которую он мог себе только представить, была эта самая шкура. И пусть он сдохнет здесь, в этом городе, но обратно в нее не вернется. И еще он подумал, что все-таки странно, что молчит его говорящая голова и не выскакивает на него внезапно из-за какого-нибудь темного угла. И что с ее стороны это большое свинство, потому что он тут один, и ему сюда совершенно не нужно. А еще он подумал, что, наверное, у него есть только один шанс - это халат старика с иероглифами, который, может быть, куда-нибудь его и выведет. И хоть не знают местные аборигены того языка, которым он расписан, но он-то, демон-Валтасар, старше их всех на три, а может быть, и больше тысячи лет. И возможно, с высоты этих тысяч лет он с этими письменами и разберется.
Только от этих раздумий у него в голове опять сделалась каша, потому что заклинило его на одной дурацкой мысли - старше он настоящего Валтасара, а также верховного жреца храма Эсагила Дагида и иже с ними царя Навуходоносора, или моложе.
То есть, с одной стороны, конечно, моложе, потому что когда он только родился, их кости уже давно истлели и превратились в прах. Но с другой стороны, его человечество старше их человечества на эти самые три тысячи лет, которые прошли с тех пор, как сошло на нет Вавилонское царство. Вот и думай, кто кого старше и кто кого учить должен.
Пока эти рассуждения ворочались в голове Валтасара, как тяжелые камни, людской поток вынес его на центральную храмовую улицу Айбур-Шабу.
Главная улица Вавилона начиналась с огромных каменных ворот, на которых нестерпимо блестели на солнце бронзовые барельефы священных животных Мардука - льва, быка и дракона. Дальше за воротами поднималась в гору сама улица Айбур-Шабу, которая имела вид огромного ущелья. Слева и справа на всем ее протяжении возвышались семиметровые крепостные стены, сложенные из кирпича, покрытого голубой глазурью, за которыми скрывались многочисленные храмовые постройки. С этих стен на шествующих людей глядели сто двадцать белых львов с развевающимися желто-красными гривами и разинутыми страшными пастями.
Главная храмовая улица Вавилона была вымощена огромными квадратными известковыми плитами, украшенными по краям замысловатой инкрустацией из красной брекчии. А в конце ее виднелся священный храм Эсагилу,  который вершиной своей доставал до неба. Потому что не было в Вавилоне, и, наверное, на всей земле сооружения выше, чем священный храм. Недаром впоследствии его назовут вавилонской башней.
Между тем Валтасар, вместе с бесчисленной толпой, приближался к храму, который поднимался к небу гигантскими уступами.
Первый, нижний, самый широкий этаж, к которому вела по склону горы широкая мраморная лестница, был темно-синего цвета, и на его фасаде огромными золотыми клинописными буквами сияли пятьдесят шесть имен великого Бога Мардука. Первыми из них были - Властелин вселенной, Великий самец, Владыка времени и Обладатель двух истин. А на террасе первого этажа, больше похожей на огромную площадь, возвышалась трехметровая статуя сидящего на троне Мардука, отлитая из чистого золота. Рядом с ним был жертвенный алтарь из желтого камня.
Выше первого этажа чернь не допускалась. На второй и на третий этажи храма, каждый из которых был уже предыдущего и более светлого цвета, отчего сам храм напоминал гигантскую башню, составленную из каменных кубов, могли восходить только жрецы, царь и царская свита. Потому что где-то на самом верху находились покои самого Мардука, который мог явиться туда в любую минуту. Однако Мардук пока не спешил.
В это время на вершине храма появился седой белобородый старик в окружении жрецов. Он долго стоял неподвижно и смотрел на разноголосое и разноцветное людское море, которое волновалось внизу. Наконец, когда огромная площадь перестала вмещать всех желающих, старик взялся руками за ажурную бронзовую ограду и выкрикнул страшно: - Я прочитал священные письмена, посланные нам Богом. Знаю я - грядет конец света!!!
Его хриплый голос, десятки раз отраженный гигантскими уступами башни и стенами, окружавшими площадь и ущелье Айбур-Шабу, обрушился на людей, словно небесный раскат грома.
- Сегодня придет Мардук в свои покои, - кричал старик, - и начнется суд. Потому что в Вавилоне наступили страшные времена. Тихо стало в Вавилоне и пусто. Люди занимаются любовью, но не рожают детей. И по улицам не ходят беременные женщины. Потому что нечего им больше сказать своим детям. Люди пьют вино, но не поют песен, потому что не о чем им петь, - народ внимал ему безмолвно и оцепенело. - Люди не смотрят больше на огонь и текущую воду,- продолжал кричать старик страшным голосом, - потому что в их головах больше нет мыслей о вечном. Пусто в этих головах и темно. Только холодный страх шевелится в них.
В это время Валтасар услышал за спиной какой-то шум, возню и звуки падающих тел. Затем почувствовал он, что чья-то рука легла ему на плечо. Он обернулся и увидел темного человека с рыбьими глазами. Тот был когда-то одним из его помощников в царских поручениях. А сзади, через толпу людей, орудуя тупыми концами копий, к ним пробивались еще три всадника.
- Скоро рухнет мир, - продолжал кричать с вершины храма безумный старик, - потому что грядет Великая Лотерея!
- Где ты бродишь, Валтасар, - хмуро проговорил всадник. - Царь ищет тебя.
В это время трое других подъехали к нему вплотную и окружили его.
- Царь сейчас должен выйти на площадь, - сказал темный человек, кивая на дальнюю стену. - Поехали, - и он длинным кожаным хлыстом щелкнул по головам и спинам людей, расчищая себе дорогу. Стоящий впереди грузный торговец взвыл от боли и шарахнулся в сторону, давя своей жирной тушей соседей, а пятеро всадников двинулись через образовавшийся проход.
- Трепещите, люди! - продолжал кричать с храма безумный Дагид. - Я слышу шаги Великого Мардука. Когда он придет, раб станет свободным, а свободный рабом. Рухнет мир, и настанут другие законы.
В это время в каменной стене, окружающей площадь, распахнулись тяжелые двери и оттуда вырвались царские солдаты в железных шлемах, с мечами и огромными щитами, на которых был выбит дракон Мардука. Двое из них приложили к губам длинные медные трубы и, перекрывая голос Дагида, прогудели дворцовый гимн, после которого перед народом должен появиться царь. Остальные, давя народ на площади, выстроились в четыре ряда, щитами к толпе, образовав длинный живой коридор - от стены до самого входа в храм.
Затем вновь прогудели трубы и из дверей в коридор, образованный солдатами, вышел царь в окружении свиты. Его высокая фигура была легка и стремительна, и только лицо с холодными глазами было похоже на застывшую маску.
Толпа при виде царя задвигалась, заголосила и стала разворачиваться к властителю Вавилона.
Между тем Валтасар в окружении всадников пробился через людское море к коридору солдат и, спешившись, раздвинув царскую охрану, которая знала его в лицо, вышел навстречу царю. Царь встретил его легким кивком головы.
- Пришло твое время, Валтасар, - сказал царь и улыбнулся. - Иди вперед.
Валтасар вместе с царской свитой двинулся в храм. Одновременно боковым зрением он увидел, как из дверей в стене на площади появлялись все новые и новые солдаты, которые, разворачиваясь короткими цепями и выставив перед собой мечи и копья, начали теснить народ с храмовой площади обратно на улицу Айбур-Шабу. Но оттуда напирали все новые и новые. Вскоре в воронке, где огромный каменный коридор выходил на площадь, началась паника и давка. Страшные крики раздались перед храмом, заглушив голос старого жреца. Затем народ, давя и топча опрокинутых на землю, побежал прочь. А над стонами и криками задавленных людей гремел яростный голос сумасшедшего Дагида.
Валтасар вместе с царской свитой взошел по уже пустой, лишь окруженной солдатами, мраморной лестнице на первый этаж, прошел через первую террасу, мимо золотого Мардука, вперившегося в пустоту мертвыми глазами, затем оттуда во внутренние покои храма, отделанные орнаментом из каменных цветов, мимо жертвенных алтарей и изваяний крылатых драконов, которые, словно гигантские летучие мыши, взирали со стен и потолка, вися там вниз головой. Затем поднялся на второй этаж, где тысячелетиями собиралась богатейшая в Азии библиотека, написанная на всех мыслимых языках. Прошел мимо каких-то согбенных канцелярских крыс, которые с угасшими лицами молча копались в глиняных клинописных табличках, и наконец поднялся в святилище третьего этажа храма, в покои Бога Мардука.
Отсюда, с умопомрачительной высоты, как на ладони, был виден Вавилон и широкий Евфрат, несущий свои воды в Персидский залив, и далекие западные горы.
Перед огромным алтарем с изображением Бога, окруженный жрецами, стоял старый Дагид в сером балахоне, спадающем до пола. Этот балахон сверху донизу был покрыт какими-то черными знаками, сливающимися при внимательном рассмотрении в причудливые, перетекающие друг в друга узоры. В лице старика, изрезанном глубокими морщинами, светилось торжество пророка.
- Я поздравляю тебя, Дагид, - сказал царь, приближаясь в окружении свиты к алтарю Мардука. - Тридцать лет ты читал древние письмена и наконец разгадал их смысл.
- Тебе нечему радоваться, - холодно ответил старик, спокойно глядя царю в лицо. - Когда начнется Великая Лотерея, тебе не вытянуть счастливого жребия. Потому что не бывает кровавого счастья.
- Ты мудр, Дагид, - проговорил царь, добродушно усмехаясь. - Но только, сидя в своем храме, ты не заметил одной мелочи. Я бы сказал, пустяка, - в царских глазах появилось выражение жалости. - Бог ведь давно явился, и Лотерея уже началась.
- Нет, - ответил старик. - Ты узнаешь, когда она начнется. И тогда самый последний раб возрадуется, что он не вавилонский царь. Мне жаль тебя, несчастный.
- Я могу доказать тебе, что ты не прав, - ласково проговорил царь. - Взгляни на него, - и царь, обняв рукой Валтасара, вывел его из кучки придворных и поставил перед Дагидом. - Это новый жрец храма Эсагила. Он уже вытащил свой билет.
Старик ответил царю презрительным смехом.
- Ты возомнил себя Богом?
Тогда царь со своей доброй и печальной улыбкой кивнул Валтасару в сторону жреца, и Валтасар понял, чего от него хочет царь, потому что ничего другого царь от него никогда и не хотел. Его рука привычно легла на рукоятку меча, а лицо побледнело. Но он не сдвинулся с места, а пребывал в какой-то задумчивости, словно в полусне.
Царь удивленно поднял одну бровь и внимательно посмотрел на Валтасара, отступая при этом назад. И по этому легкому движению Валтасар понял, что теперь они со старым Дагидом будут тянуть один и тот же жребий. Царь же в это время сделал легкий жест рукой своей свите, которая тоже все поняла без слов.
Тогда темный человек с рыбьими глазами поднял лук, и легкая стрела, шурша в воздухе оперением, понеслась в грудь Дагида. Но молодой жрец, стоящий рядом со стариком, в кошачьем прыжке внезапно оказался перед ним, и через мгновение уже лежал на полу, вцепившись в стрелу, торчавшую из его груди, мертвыми руками. А откуда вышла вторая стрела, Валтасар даже не заметил. Только увидел он вдруг приближающуюся черную точку, направленную ему в горло. Как тогда в саванне, когда был он не человеком, а зверем. Только в этот миг он очнулся от своей нервной дремоты, которая вдруг охватила его, словно он собрался заснуть, чтобы не видеть всего этого кошмара. А когда очнулся, то ощутил, что проснулся в нем демон. Потому что разом он вспомнил себя и Валтасаром прежним, и сайгаком, скакавшим по пустыне, и тенью его, и царем Египта, а еще человеком из далеких северных архангельских земель. Тогда рванулся он к своему любимому царю, словно камень, выпущенный из пращи, слыша, как уже прожужжала стрела там, где он только что стоял, и как с деревянным стуком упала она на пол, наткнувшись на каменную стену.
В этот момент выросли перед ним три царских охранника и еще кто-то из людей, которые прежде ходили у него в помощниках. Но лиц их он не видел, потому что видел перед собой лишь улыбающееся лицо царя. И еще, боковым зрением, стрелу, летящую в старого Дагида, которой человек с рыбьими глазами исправил свою ошибку.
Но вдруг застыли стоящие перед ним люди, словно восковые фигуры, как будто остановилось время в храме Мардука, и  жило оно лишь в одном Валтасаре. Затем опрокинулись навзничь спешившие к нему царские охранники, словно наткнулись в темноте на каменную статую. Двое из них были почему-то в крови, и глаза их угасли. А царь продолжал стоять неподвижно, забыв стереть улыбку с побелевшего вдруг лица, и глядел на Валтасара глазами, полными звериного ужаса. Видно, забыл он свои собственные слова о том, что смерть вовсе не страшная. Правда, если она чужая. А о своей он и не думал никогда. Потому что решил, видно, что он Бог бессмертный, и как Бог может властвовать над чужими жизнями.
А может, наоборот, думал о своей смерти слишком часто, а потому каждый раз пытался ее превратить в чужую, чтобы самому получить от этого удовольствие? Но никто не сможет больше ответить на этот вопрос, потому что, оказавшись перед ним, Валтасар увидел, что нет больше жизни и в его глазах. Видно, разорвалось от страха царское сердце. Но для верности, а больше по инерции, потому что не мог он уже остановиться, он всадил в царя меч страшным ударом, которому научил его когда-то египетский фараон Аменхотеп IV.
Меч Валтасара, со свистом рассекая воздух, замысловатым путем вошел под царскую кольчугу и рассек тело царя вместе с кольчугой на две половины. И царь рухнул на пол с деревянным стуком.
Затем, словно гепард, Валтасар прыгнул к лежащему на полу мертвому Дагиду, вытряхнул из балахона легкое тело старика, выворотив прежде из него стрелу, и, словно базарный вор, бросился бежать, прихватив с собой его одежду. Только вдруг остановился как вкопанный, потому что услышал за спиной страшный вопль: "Мардук!!!"
А когда он оглянулся назад, то увидел людей, взиравших на проснувшегося демона с оцепеневшими от ужаса лицами. И от его взгляда рухнули и жрецы, и царская свита на пол, закрыв головы руками, словно исходил из его глаз палящий огонь.
Тогда Валтасар остановился и пошел по коридору медленно и степенно, потому что Богу неприлично бегать по коридору, как мальчишке, укравшему на базаре горсть винограда.
Ничего не видя перед собой, он дошел до конца коридора и уперся в какую-то бронзовую дверь в стене. Словно сомнамбула, он взялся за ручку двери и потянул ее на себя. Перед ним открылся темный коридор. Валтасар сделал шаг в темноту и рухнул вниз... Потому что за дверью оказалась пропасть. Вернее, не совсем пропасть, а почти вертикальный туннель, который вел в святую святых храма Эсагила - опочивальню Бога Мардука, которого каждый день и каждый час ждали жрецы. И наконец дождались. Съехав по крутому дну туннеля, упал Валтасар в комнату, отведенную специально для Бога.
В этой комнате не было дверей. Потому что Бог не нуждается в подобных приспособлениях. Если он соизволит, то войдет сюда сквозь стену. Свет в комнату попадал через большое овальное окно, из которого, как на ладони, был виден раскинувшийся внизу город. Стены обиталища Мардука были выложены светло-зеленым мрамором с тонкими белыми прожилками. На одной из них висело большое серебряное зеркало. Потолок опочивальни был сделан из удивительного голубого камня и создавал впечатление глубокого неба над головой. Посреди комнаты стояло огромное ложе - тахта из красного дерева, накрытая полосатой простыней.
Отверстие туннеля, через которое Валтасар попал в жилище Мардука и по которому сюда по веревке опускались жрецы, зияло посреди стены большим круглым отверстием.
Валтасар сидел на полу и ошарашенно оглядывался вокруг. Все это очень сильно напоминало ему роскошную тюрьму, из которой надо было как-то выбираться. Он провел рукой по идеально гладкому полу, затем по каменной стене, словно чтобы убедиться, что все это не сон, а реальность. Стена была холодная, а пол почему-то теплый. Затем он обнаружил, что другой своей рукой сжимает, словно обычную тряпку, священную одежду Дагида.
Валтасар разложил ее перед собой и стал изучать начертанные на ней знаки.
Знаки были странные. Во-первых, они были совершенно не похожи на буквы. Ни на какие. Ни на вавилонскую клинопись, ни на египетские иероглифы, которые он теперь знал в совершенстве, ни на знаки ни одного из европейских или даже азиатских языков конца второго тысячелетия после рождества Христова, из которых он знал только русский и медицинскую латынь. А об остальных лишь догадывался. Но все же с трудом отличал один от другого.
Во-вторых, при внимательном рассмотрении эти знаки начинали рябить в глазах, как будто перетекали друг в друга, подобно каплям жидкой ртути. Или разбегаться в разные стороны, как тараканы.
Через пять минут наблюдений у Валтасара закружилась голова и он закрыл глаза. Затем, немного придя в себя и чувствуя, что есть какой-то скрытый смысл в этом странном движении, он накинул балахон на зеркало, в которое должен был глядеться великий Бог Вавилона Мардук. А сам возлег на его ложе и стал разглядывать письмена издали.
Отсюда, издалека, мельтешение знаков приняло более осмысленный вид. То есть такой же осмысленный, какими бывают обрывочные сновидения, которые проплывают перед глазами человека, когда тот, не чувствуя под собой ног от усталости, засыпает на короткое мгновение сидя или стоя, и начинают тогда скакать перед ним и нестись какие-то неизвестные лица и странные пейзажи. И вот среди множества этих разных, а часто и совершенно безобразных, физиономий, поплывших по серому балахону черными пятнами, мелькнула перед ним вдруг одна до боли знакомая, но быстро скрылась.
Тогда Валтасар собрался, сосредоточился и даже взялся руками за голову, чтобы голова меньше кружилась от происходящего перед глазами движения. И когда эта знакомая физиономия выплыла перед ним снова, он сделал над собой неимоверное усилие и так сдавил голову руками, что знакомец этот перестал плавать и блуждать среди черных пятен, а остановился, глаза его прозрели, и увидел он перед собой лежащего на постели Бога.
Был же этот знакомец не кем иным, как той самой деревянной головой, которая заварила всю эту кашу. Причем головой козлоногого фавна, который в свое время знатно ругался по-латыни.
- Как поживает ваша божья милость? - спросил фавн, ехидно улыбаясь.
- Плохо, - ответил Валтасар. - Хуже некуда.
- Вот, - ответствовал козлоногий. - Предупреждал я тебя, чтобы ты этого землекопа-гробокопателя не слушал и мысли его в голову не брал.
- Так а что же я мог сделать? - грустно проговорил Валтасар, вспоминая свою далекую прошлую жизнь и свое странное знакомство с деревянной головой, говорящей с обеих сторон, как выразился один его римский знакомый Прокопий.
- Да, - сказала голова, - чего уж вспоминать. В следующий раз умнее будешь.
На что демон не ответил, а лишь пожал плечами.
- Надо дальше отправляться, - проговорил между тем фавн, начав вдруг совершать какие-то странные порывистые телодвижения, из которых Валтасар понял, что в разговор их пытается вмешаться единоутробный брат козлоногого, повернутый на этот раз своей унылой физиономией в какое-то неизвестное темное пространство. Однако развернуться он никак не мог, потому что фавн упирался и не пускал. - Вон дверь - видишь? - произнес фавн после серии брыканий и толчков.
- Нет, - ответил Валтасар.
- Так взгляни, - сказал фавн, показывая глазами на стену.
Валтасар обернулся и только сейчас разглядел едва заметный прямоугольный контур на идеально гладкой мраморной стене.
- Из этой двери все Мардуки и прочие голуби и появляются, - сказал фавн.
- А что там? - с тревогой спросил демон.
- Сам увидишь, - ответил фавн. - Кстати, тебе большой привет от гробокопателя, земляного червя, - добавил он. - И наилучшие пожелания. Так что ступай.
- А что, нельзя было сразу туда попасть? - спросил демон с обидой в голосе.
- Сразу нельзя, - ответил фавн. - Сразу туда никто не попадает. Туда угодить можно только пуд соли съевши и ведро уксуса выпивши. То есть с понятием и научным, можно сказать, мировоззрением. А без понятия и без мировоззрения туда никак нельзя. Потому что можно где-нибудь сильно застрять. Так что уж извини.
На этом сеанс связи закончился. Потому что на сером экране жреческого одеяния вдруг все зарябило, как в плохом телевизоре, потом по нему пошли полосы, а затем вообще все погасло.
И ушел демон из священной комнаты через дверь, которой пользуются Боги. А Вавилона с тех пор не стало. Сгинул с тех пор Вавилон и остался от храма Эсагилу только гигантский фундамент, который называют пнем вавилонской башни.
По преданию, умер Вавилон, когда явился туда великий Бог Мардук, но, увидев страшные безобразия, оставил он его и проклял. Хотя есть и другая точка зрения, гораздо более прозаическая. Говорят также, что рухнуло вавилонское царство, потому что нечего было больше сказать на вавилонском языке. Вернее, даже не нечего, а некому - после того, как сгинула там последняя говорящая голова сумасшедшего жреца Дагида. А другие сумасшедшие головы сгинули там еще раньше.
Глава 14
Выйдя из комнаты Бога Мардука, демон попал в историю. Или - лучше сказать - влип. Потому что очень часто в историю можно влипнуть просто так. Ничего особенного для этого не делая. Просто открыв случайно не ту дверь. Или запалив огонь в неположенном месте. Как, например, Герострат: развел костер в храме Аполлона - и попал в историю. Или господин Колумб по чистому недоразумению угодил в Америку, хотя совершенно туда не собирался. После чего тоже оказался в истории.
Наконец, купец Шлиман, раскопавший на побережье Эгейского моря древнюю Трою, тоже стал лицом историческим, словно был он не археологом-любителем, а, как минимум, троянским царем Приамом. Хотя Трою он никогда не строил, от Одиссея с Менелаем ее не оборонял и в землю не ее закапывал. А просто обнаружил. 
Исторический путь демона, угодившего из Архангельской области сначала в древний Египет, затем в Вавилон, тоже начался случайно, по прихоти деревянной головы, которая умела разговаривать. Эта голова забросила несчастного демона на узкую темную улицу какого-то маленького городка. По очертаниям домов с острыми крышами, обилию пивных, из дверей и окон которых доносилось полупьяное хоровое пение, а самое главное, по изображению грозной усатой физиономии в стальном остроконечном шлеме, которая два раза попалось демону отлитой из чугуна, а один раз вырезанной из дерева, и которая не могла никому больше принадлежать, кроме немецкого кайзера, демон понял, что на этот раз забросил его черт в Германию. Что, конечно, лучше, чем Вавилон. Но гораздо хуже, чем его родной город Н. Архангельской области.
Как выяснилось уже потом, это был Ваймар конца 18 века. Где проживал почтенный доктор Фауст, из-за которого демон и угодил в эту весьма странную историю. Правда, разные кабинетные историки, взирающие на жизнь из-за баррикады письменного стола, утверждали в последствии, что никакого доктора Фауста на свете не было. А был какой-то мрачный субъект по имени Фаустус - то ли астролог, то ли алхимик, к тому же живший во времена наивного средневековья.  Что и понятно. Ведь сказке поверить легче, чем нормальному человеку. Да только демон, попавший из далекой Архангельской области в просвещенную Германию и сменивший по дороге несколько имен и профессий, видел доктора собственными глазами и даже завел с ним весьма близкое знакомство.
Так вот. Доктор Фауст был в Ваймаре личностью довольно известной, хотя репутацию имел весьма странную. За что тоже попал в историю с легкой руки своего хорошего знакомого Иоганна Вольфганга Гете. Причем господин Гете написал историю доктора Фауста после того, как тот таинственным образом исчез.
Без всякого предупреждения, господин Фауст не явился одним осенним утром в университет, где должен был читать лекцию о смешениях жидкостей человеческого организма, построенную на разборе идей Гиппократа. А у него дома на вопросы посетителей старая служанка только горестно пожимала плечами и объясняла, что господин Фауст как ушел дождливым вечером 15 октября по каким-то своим делам, так и не вернулся больше. При этом она крестилась, и в глазах у нее стояли слезы.
Скоро по городу поползли разные слухи. Основывались они прежде всего на том, что профессор последнее время вообще был не в себе. То есть он всегда был странным, а последнее время сверх всякой меры. Поэтому неудивительно, что он внезапно куда-то запропастился. А городские сплетники, которым до всего есть дело, даже поговаривали о связях его то ли с какой-то молодой графиней, проезжавшей через Ваймар в Италию, то ли с нечистой силой. Однако толком никто ничего не знал.
Через неделю после этого странного исчезновения в замке Altenberg, в родовом поместье барона Крюгера, проходил традиционный обед мужской компании. На обеде был сам барон, обер-полицмейстер города Ваймара герр Штольц и уже довольно известный литератор Иоганн Вольфганг Гете. Обычно четвертым завсегдатаем этих обедов был профессор Фауст. Но он не явился и к обеду, чем сильно озадачил своих друзей, которые со дня на день ожидали его появления и подробного рассказа о приключениях прошедшей недели. Больше всех ждал его сам барон, который в последнее время очень сблизился с доктором. Кстати, две недели назад барон обещал своему другу Фаусту представить таинственную незнакомку, на которой он женился два месяца назад в Каире.
Барон свое слово сдержал. К обеду вышла его молодая жена, прекрасная мулатка, в элегантном розовом платье, которое очень удачно оттеняло ее темную кожу. Молодая фрау Крюгер была удивительно красива, необычной для этих мест жгучей восточной красотой. Правда, точеное ее лицо было неподвижно словно маска.
Отсутствие на обеде господина Фауста повергло барона в печальную задумчивость. Пол-обеда, пока подавали копченых угрей и разнообразные паштеты, он молчал, почти не реагируя на дежурные шутки обер-полицмейстера и господина Гете, а по его бледному лицу, окаймленному густыми длинными бакенбардами, бродили какие-то тяжелые мысли.
Наконец, когда эти мысли окончательно переполнили голову барона, он почти залпом осушил высокий бокал красного вина и посмотрел на своих собеседников, желая, видимо, что-то сказать. Обер-полицмейстер подбодрил его участливым кивком головы.
- Знаете, господа, - наконец заговорил барон, нервно постукивая пальцами по столу. - Я решительно против того, чтобы бедняки становились богатыми. Будь я кайзером, я бы издал указ, который категорически запрещал владеть имуществом людям, родившимся в нищете.
После этих слов господин Гете удивленно поднял брови и взглянул на барона, как на человека, который накануне сильно выпил. А весьма либеральный обер-полицмейстер города Ваймара, улыбаясь, сказал барону, что подобный снобизм нынче не в моде, потому что в Европе давно наступил век гуманизма и просвещения.- Вот именно, - часто закивал барон, порывисто отставляя от себя бокал. - Я тоже исключительно за просвещение.
На это заявление господин Гете усмехнулся и неопределенно пожал плечами, показывая, что, конечно, он считает барона человеком вполне образованным, но тема бедности и богатства слишком сложна, чтобы обсуждать ее за обедом.
- Недавно в Амстердаме я отыскал старинную астролябию, чтобы измерять положение звезд, - как бы в подтверждение своей любви к образованию гордо заявил барон.
- Это делает вам честь, - усмехнулся обер-полицмейстер.
- Но при этом я настаиваю, - с какой-то истерической ноткой в голосе продолжал барон, - что родившийся нищим должен нищим и оставаться. И могу это доказать на примере уважаемого доктора Фауста.
 - Попробуйте, - с некоторым удивлением сказал господин Гете. - Это может быть занятно.
- Извольте, - ответил барон, вытирая рот белым батистовым платком. - Вы же знаете, господа, как я люблю доктора Фауста, - проговорил он. - И был бы счастлив, если бы в конце концов он отыскался в каком-нибудь борделе, скажем, в Амстердаме. И вернулся в нашу приятную компанию.
- Я думаю, так и будет, - произнес Гете.
- А я так не думаю, - возразил ему барон почему-то шепотом, глядя на литератора неподвижными глазами. - Потому что не такой человек доктор Фауст, чтобы по борделям таскаться.
- Этого никто не может знать достоверно, - весьма юридическим тоном проговорил обер-полицмейстер.
- Знать не может, - согласился барон. - Но догадываться....
- И на чем же основаны ваши догадки? - спросил господин Гете, внимательно глядя на барона.
- На том и основаны, - сказал барон, - что не должен бедный человек становиться богатым.
- Мы это уже слышали, - возразил Гете. - Но у вас барон, кажется, была какая-то мысль?
- Да, - проговорил барон. - Мысль моя состоит в том, что когда бедный человек становится богатым, то на этом его мытарства не заканчиваются, а наоборот, начинаются с новой силой, - и он вновь наполнил свой бокал. - Потому что когда человек богат от рождения, то к богатству своему он привыкает и ничего особенного от него не ждет. Ни чудес каких-нибудь, ни любовных приключений из "Тысячи и одной ночи", - при этом барон обернулся к своей молодой жене.
- Взгляните на эту куклу, - произнес он, грустно улыбаясь мулатке и наливая в ее уже пустой бокал вино.
На этот знак внимания фрау Крюгер ответила ему роскошной белозубой улыбкой, а затем лицо ее вновь приобрело отсутствующее выражение.
- Зачем вы так говорите, барон? - несколько сконфужено произнес обер-полицмейстер.
- Не волнуйтесь, - отвечал барон, оборачиваясь к своему гостю. - Она ни бельмеса по-немецки не понимает. Так вот, господа, - продолжил он, - привез я эту женщину прямо из Каира, поддавшись очарованию арабских сказок "Тысяча и одна ночь", которые прочитал, кстати, по рекомендации господина Гете.
На эти слова Гете согласно кивнул.
- Прекрасная книга, - сказал он спокойно, словно не слышал последних слов барона о своей жене.
- Без сомнения, - согласился барон. - Какие это изумительные ночи, - произнес он мечтательно. - И какие там женщины... Сказка. Словом, не утерпел я и отправился в Каир. И там посватался за троюродную племянницу саудовского шейха. За эту свадьбу, должен вам заметить, я отдал треть своего состояния. И что же вы думаете, - он обвел своих друзей долгим взглядом, - я стал персидским шахом, которого Шехерезада повела по лабиринтам любви?
На этот вопрос борона гости едва сумели сдержать свои улыбки.
- Ничуть, - продолжал барон. - Она проста, как ирландская прялка. Поначалу жена моего дворецкого чуть ли ни силком заставляла ее мыться. И за все время нашей совместной жизни она не сказала мне ни слова. Ни слова - вновь повторил он, печально покачивая головой. - Я боюсь, может, она вообще глухонемая?
После этих слов на лицах присутствующих отразилось ироническое сочувствие, а барон учтиво протянул прекрасной мулатке горсть винограда.
- Восточные женщины в присутствии мужчины обычно молчаливы, - со знанием дела заявил обер-полицмейстер - Зато послушны.
- А вы не пробовали говорить с ней по-арабски? - поинтересовался господин Гете.
- По-арабски, - вздохнул барон, - меня понимает только мой арабский жеребец. Причем совершенно без слов.
- Грустная история, - проговорил господин Гете. - Только при чем же здесь доктор Фауст?
- А при том, - сказал барон, и на его простодушном лице вновь появилось выражение печали, - что отсутствие денег рождает в человеке разные иллюзии. О счастье, например, и о разных чудесах. А когда деньги появляются, то ждет его глубокое разочарование. Потому что деньги, как оказывается, имеют к счастью весьма далекое отношение.
- Это занятно - сказал господин Гете.
- Именно это разочарование, я думаю, и постигло господина Фауста, - продолжал барон. - Потому что когда он был бедным студентом, то думал, что будут деньги  - и счастье появится. Но горько ошибся. Ведь получил он в конце концов кафедру в университете и вполне приличный оклад, и что? Все равно ему было мало, - барон вновь осушил бокал с вином. - Уж я-то знаю, господа, - произнес он, оглядываясь вокруг уже слегка пьяными глазами. - Господин Фауст частенько у меня сиживал и выпили мы с ним достаточно. А все его черные мысли происходили оттого, что хотелось ему, ко всему прочему, еще и счастья. Только извините, где же его взять? - и он театрально развел руками. - Короче, разочаровался господин Фауст в жизни на почве постоянных нервных размышлений. Сначала о том, где взять деньги, а затем - в чем смысл жизни. Понимаете вы это? Потому что получил он все, чего хотел, но когда посмотрел туда  внимательно, то увидел там такое, - с этими словами барон печально взглянул на свою жену. Затем наполнил еще один бокал и со словами "пей, Шехерезада" придвинул ей. - Словом, связался доктор Фауст с нечистой силой. А это, знаете ли, господа, может очень плохо закончиться. Я с ним такие страшные рожи видел, которые вокруг него увивались, что Боже упаси. Как на картинах у сумасшедшего Иеронима Босха.
- Эка вы куда хватили, барон, - усмехнулся обер-полицмейстер. - Прямо целую философию развели. А сами, между прочим, тоже ни с того ни с сего в Каир укатили. За Шехерезадой, - и он приятно улыбнулся сидевшей напротив мулатке.
- Да, - со вздохом сказал барон. - Я эту теорию выстрадал и теперь ни за что от нее не откажусь.
- Я думаю, вы проспитесь до завтра, - сказал обер-полицмейстер. - А там и господин Фауст явится из какой-нибудь романтической прогулки. Тогда вы о своей философии скоро позабудете. А когда еще ваша жена заговорит наконец по-человечески, то и вовсе будете на седьмом небе от счастья.
На том обед и завершился. После обеда, спускаясь по широкой лестнице, обер-полицмейстер Ваймара любезно предложил довезти господина Гете в своей карете. А по дороге, не переставая улыбаться странным речам барона, обер-полицмейстер сказал своему спутнику как бы между прочим: - Знаете, друг мой, что-то есть в этой странной теории.- Затем, помолчав немного, добавил: - Ведь и сам барон получил наследство двадцати трех лет от роду. А до этого бедняга скитался по родственникам, был приживалом, а затем ходил в подмастерьях у какого-то пивовара.
- Да? - произнес господин Гете, отрываясь от собственных мыслей. - Я этого не знал, - он закурил сигару и продолжил: - Но ведь и в самом деле доктор Фауст последнее время вел себя весьма странно. Три недели назад зашел я к нему домой, хотел взять перевод Вико Джамбаттисто, утверждающего, что Гомер - такой же мифический персонаж, как его Одиссей. Господин Фауст как раз в это время ужинал. Сначала мне показалось, что он моему приходу очень обрадовался. Приказал служанке принести вина, разлил его по бокалам, но вдруг побледнел смертельно, выскочил из-за стола и убежал куда-то, сославшись на неотложные дела. Я как дурак доедал ужин один. И больше его в этот день не видел.
- Ну, голубчик мой, - поучительно произнес обер-полицмейстер, - разве можно оставаться нормальным, прочитав такую уйму книг, какую умудрился проглотить господин Фауст? Немудрено тут свихнуться. Образование образованием, но надо и меру знать. У меня, например, от любой книги к третей странице начинается головокружение и упадок сил. Но я, голубчик мой, никогда себя не насилую и читаю только служебные бумаги. Кстати, расскажите мне как-нибудь что-нибудь из "Тысячи и одной ночи". Очень уж барон меня раззадорил.
На следующий день после этого разговора либеральный обер-полицмейстер приказал отловить в Ваймаре всех колдунов и гадалок и на телегах вместе со всем их скарбом вывезти из города и свалить в чистом поле. На всякий случай.
А господин Гете сделал из разговора в замке Альтенберг собственные выводы. Он почти во всем был согласен с бароном Крюгером, кроме одного вопроса. Денежного. "Что это за блажь такая, - думал он, - деньги губят человека. Это просто бред заевшегося аристократа".
Поэтому доктор Фауст в поэме, написанной под впечатлением этого разговора, оказался человеком бедным и пошедшим на сделку с сатаной исключительно под влиянием отсутствия денег. Хотя уже потом, по прошествии долгого времени, когда господин Гете получил большие государственные чины и немалые деньги, то, наверное, тоже решил, что совсем не в этом его счастье. И в возрасте 74 лет завел роман с восемнадцатилетней Ульрикой. Видно, тоже черт его попутал.
 А доктор Фауст, несмотря на предсказания господина обер-полицмейстера, больше в Ваймаре не появился. Но последним его видел не барон Крюгер, ставший в результате неудачной женитьбы настоящим философом, а печальный демон, попавший в Ваймар из далекого Вавилона.
Глава 15
Так вот, оказавшись на темной улице незнакомого города, демон обругал последними словами коварную деревянную голову, которая играла с ним, как с китайским болваном, и двинулся вдоль по мостовой, вдыхая запахи пива, дубленой кожи и помоев.
Пройдя квартал и зайдя в темноте почти по колено в глубокую лужу, он в нерешительности остановился, потому что идти ему было, в общем-то, некуда. Если в Вавилоне у него был хотя бы дом и солидная царская служба, то в этом немецком городке у него не было ничего. По крайней мере, сколько он ни напрягался, сколько ни прислушивался к своему внутреннему голосу, неоднократно выспрашивая у него, как его теперь зовут, где он живет и чем в этом городке занимался прежде, внутренний голос молчал, словно проглотил язык.
С проклятьями выбравшись из лужи и хлюпая по мостовой мокрыми башмаками, он направился к двери маленького кабачка, над входом в который на стене висела большая чугунная пивная кружка и, конечно, усатая голова грозного кайзера.
Перешагнув порог заведения, демон бросил на стойку серебряную монету и спросил два пива.
- Ein Moment, - прогудел краснощекий трактирщик, похожий на пивную бочку, и через миг протянул две огромные деревянные кружки. - А на сдачу, если позволите, - проговорил он, улыбаясь, - Маэстро исполнит для вас песню. - Соломон, - крикнул он, не дожидаясь, пока посетитель согласится расстаться со своими деньгами, - обслужи гостя.
- Что изволите? - ласково спросил черноволосый горбун, сидящий на стуле возле темного окна, поднимая к подбородку скрипку.
Демон задумался, припоминая что-нибудь из немецкого репертуара. Однако так ничего и не вспомнил, кроме одной дурацкой песни про какого-то Августина, которую под губную гармошку пели в окопе немецкие солдаты в старом фильме про Сталинградскую битву.
- Августина, - небрежно сказал он.
- Можно узнать, какого?- поинтересовался горбун, как будто знал, по меньшей мере, пятерых Августинов.
- Какой вам больше нравится, - ответил демон.
- О-о, - проговорил горбун, словно он знал такого Августина, от которого покойники переворачиваются в гробах.
После этого он взмахнул смычком, и его скрипка зарыдала, словно раввин на богатых похоронах. Видно, несчастным был этот Августин, хоть и не сидел никогда в Сталинградских окопах.
Под эту печальную музыку демон двинулся между столов, стараясь не расплескать полные до краев кружки. Но расплескал. Причем не на пол, а на голову здоровенного рыжего детины, который что-то с жаром объяснял своему пьяному соседу. При этом рыжий так размахивал огромными ручищами, что заехал демону прямо по кружке, которая в этот момент проплывала над его головой. После чего на его голову пролился настоящий пивной дождь. Рыжий встряхнулся, как мокрый пес, и резко поднялся, примериваясь на ходу, как бы поточнее заехать в глаз своему обидчику.
Однако демон легким движением фехтовальщика, уходящего от удара мечом, которое, видно, осталось ему от профессионального бойца Валтасара, пропустил кулак, поросший густым рыжим волосом, в нескольких сантиметрах от своего носа, не пролив при этом больше ни капли. А рыжий, не удержав равновесие, пронесся мимо и с грохотом налетел на соседний стол. Когда же, с перекошенным от бешенства лицом, он бросился на демона снова, тот уже ждал его, поставив кружки на стол.
От молниеносного удара в солнечное сплетение рыжий согнулся вдвое и рухнул на пол. Публика в погребке одобрительно загудела, оценив искусство бойца. А поверженного рыжего великана оплакала оплаченная демоном скрипка.
Однако на этом приключения его не закончились, потому что когда он уселся наконец со своим пивом за пустой грязный стол в углу подвальчика, то в глаза ему бросилась странная парочка, сидевшая прямо перед ним.
Один из его соседей был в дорогом камзоле, модной шляпе и имел весьма приличную физиономию. Зато другой был неряшливым стариком, одетым в какое-то рванье, и физиономию имел весьма нахальную, хотя и чем-то демону очень знакомую. Когда же демон, прихлебывая пиво, стал внимательно разглядывать старика, вспоминая, где он мог его видеть, старый оборванец, поймав на себе его взгляд, скорчил ему страшную физиономию, после чего демон отвернулся и перевел глаза на картину, висевшую на деревянной стене. На картине в традиционном голландском стиле был изображен вечерний зимний пейзаж. Убогий крестьянский дом с тускло светящимся окном и горой снега на крыше. Вокруг него несколько голых черных деревьев. Вдалеке на пригорке ветряная мельница с огромными лопастями и скованная льдом река, похожая на извилистую ледяную дорогу, тянущуюся к горизонту. Мрачные краски унылой зимней природы создавали странное впечатление удивительной реальности, как будто на всей земле и была только эта ночь и этот дом со светящимся окном, и эта река, а все остальное - лишь быстрый, мимолетный сон. Демону даже показалось на миг, что достаточно сделать лишь один шаг - и ночное небо окажется у тебя над головой, а ноги провалятся в глубокий снег, освещенный бледным лунным светом.
Однако разговор, который вели его соседи, быстро вернул его к действительности.
- Мы уже тут два часа сидим, - раздраженно говорил мужчина в шляпе. - Только я никак не пойму, что же вам надо.
- А что бы вы хотели понять, герр Фауст? - насмешливо спросил старик.
- Я хочу понять, - размеренно проговорил мужчина, - сколько я вам должен за вашу информацию.
- Вы мне должны всЈ, - сказал старик, разводя руками, и при этом громко икнул. - Извините, - сказал он, улыбаясь и прикрывая рот рукой.
- Позвольте, - произнес Фауст, - как это всЈ? Я же не могу отдать все, что у меня есть. Это же бред какой-то. Назовите свою сумму.
- Ну зачем же сумму, герр Фауст? - удивленно сказал старик. - На что мне ваша сумма? Что я с ней, интересно, буду делать?
- Как что? - пожал плечами Фауст, ища подходящий пример того, что можно сделать с приличной суммой.
- Вот и я говорю, что ничего с вашей суммой сделать нельзя, потому что любая сумма - это тьфу, - и он плюнул на пол.
- А если, например, ваша сумма будет больше того, что у меня есть? - спросил Фауст.
- У меня никакой суммы не будет, - смеясь сказал старик, отодвигая от себя пустую кружку и придвигая полную. - И что вам втемяшилась в голову эта дурацкая сумма? Вы просто должны отдать все, что у вас есть. Поверьте старому человеку, вам же самому будет спокойней.
- Мне не будет, - нервно возразил Фауст. - И что же вы со всем этим добром будете делать? - спросил он с вызовом.
У демона, слушавшего этот странный диалог, появилось ощущение, что он попал в сумасшедший дом. А при мысли о сумасшедшем доме он сразу же вспомнил этого ехидного старика. То есть не старика даже, а гнусную деревянную голову, говорящую с обеих сторон. А старик был тем самым козлоногим фавном, который когда-то пугал его в ординаторской.
- Что я буду со всем вашем добром делать? - удивленно спросил старик. - Ничего, конечно. Оно мне сто лет не надо.
- Зачем же тогда вы его просите? - тихо спросил Фауст зловещим голосом.
- Разве я у вас что-нибудь прошу? - еще больше удивился старик. - Это вы у меня просите.
- Но позвольте, - сказал Фауст, - вы же сами сказали, что я должен отдать все, что у меня есть.
- Сказал, - согласился старик.
- Но при этом вы у меня ничего не просите? - медленно проговорил Фауст с таким видом, точно он собирался сейчас своими руками задушить старика.
- Не прошу, - произнес старик, глядя на Фауста наивным взглядом младенца.
- Это значит, - нервно проговорил Фауст, - что либо я сумасшедший, либо вы.
 Старик весело засмеялся. - Почему сумасшедший? - спросил он сквозь смех. - Мы сидим, разговариваем как интеллигентные люди. А вы сразу сумасшедших искать начинаете. Сразу видно - доктор. Только я вам, доктор, скажу так, - он поднял вверх указательный палец и внимательно посмотрел на него. - Торопиться не надо. И горячиться тоже. Если дверь не открывается в одну сторону - значит, она открывается в другую. Понимаете?
- Нет, - обессиленно ответил Фауст.
- Чего же тут не понять, - удивленно проговорил старик. - Я еще раз повторяю, что за то, что вы хотите получить, вы должны отдать все. Правильно?
- Правильно, - подтвердил Фауст упавшим голосом.
- Но разве я вам говорил когда-нибудь, - продолжал старик, - что я возьму то, что вы отдадите?
Ответа Фауста долго не было.
- Нет, - наконец проговорил он хрипло.
- Ну вот, - удовлетворенно сказал старик. - Наконец-то вы уразумели. А то - какая сумма, какая сумма. Не нужна мне ни ваша сумма, ни вообще все ваши манатки. Понятно вам?
- Нет, - сказал доктор, таращась на старика.
- Приехали, - разочарованно сказал старик. - Таких простых вещей не понимает, а еще профессор.
- Нет уж, позвольте, - хрипло произнес Фауст. - А кто же тогда заберет мой дом, мою лошадь, мои книги, наконец? 
- Никто не заберет, - сказал старик, уже утомленный бессмысленным спором.
- И они так и будут стоять? - не унимался Фауст.
- Будут, - согласился старик.
- Но ведь я же могу пойти туда и все это забрать.
- Через некоторое время, - неопределенно ответил старик. - Если сами того пожелаете.
- Я согласен, - ответил Фауст.
- Тогда надо бумажечку подписать, - сказал старик ласковым голосом.
- Давайте вашу бумагу, - устало проговорил Фауст.
Старик полез в котомку, которая стояла у него под столом, порылся там немного и наконец вытащил оттуда перо с чернильницей и белый лист бумаги. Он что-то написал там, затем прочел написанное, удовлетворенно кивнул и протянул его доктору.
Однако когда доктор Фауст ознакомился с бумагой и уже взялся за перо, чтобы обмакнуть его в чернильницу и поставить на бумаге свою подпись, старик жестом остановил его.
- Нужен свидетель нашей сделки - сказал он, разводя руками, чтобы потом, господин доктор, не было никаких, знаете ли, недоразумений.
Фауст вздохнул и огляделся вокруг, ища поблизости человека, который бы мог засвидетельствовать подписание этого странного контракта. Наконец его взгляд остановился на демоне, который из всех посетителей кабачка был, наверное, самым трезвым.
- Господин, - вежливо обратился к нему доктор Фауст, - можно попросить вас об одном пустяковом одолжении?
- Да, - с готовностью отозвался демон, уже давно поняв, что в этот немецкий город деревянная голова забросила его именно из-за этой бумаги.
- Мы с моим приятелем составили договор об обмене, - сказал Фауст, кивая при этом на старика. - Не окажете ли вы нам честь засвидетельствовать наш договор.
- Конечно, - согласился демон, поднимаясь из-за своего стола и подсаживаясь к соседям.
- Доктор Фауст, - представился его новый знакомый.
- Питер, - назвал демон свое прежнее, из другой жизни, имя, переделанное на ходу на немецкий лад. Однако его прежняя фамилия Александров почему-то на немецкий никак не ложилась. Тогда в одно мгновение прокрутив в голове все возможные ассоциации с именем Питер, демон выпалил такую фамилию, которой сам испугался, хотя отступать уже было некуда. - Брейгель, - сказал он после некоторой заминки.
- Да? - несколько удивленно проговорил доктор Фауст. - Уж не из Голландии ли вы случайно?
- Из Голландии, - соврал демон.
- А случайно, не было ли у вас в роду живописцев? - поинтересовался любопытный Фауст.
- Были, - спокойно сказал демон. - Однако у вас есть, кажется, ко мне какая-то просьба? - произнес он, пытаясь прервать дальнейшие расспросы.
Старик же во время их разговора тоже нахально рассматривал демона, не подавая, впрочем, вида, что они знакомы. Однако услышав фамилию Брейгель, он противно захихикал и вытаращил на демона глаза.
- Конечно, конечно, - между тем закивал Фауст, заслоняя собой старика. - Я попросил бы вас удостоверить мою подпись на этой бумаге.
- Можно взглянуть? - спросил демон.
- Пожалуйста, - проговорил Фауст и протянул ему бумагу.
На листе красивым готическим шрифтом, буквы которого от обилия архитектурных излишеств чем-то напоминали иероглифы, было написано: "Меняю одно знание на всЈ". Дальше шла дата и имя  - "Доктор Фауст".
Этот текст привел демона в некоторое замешательство.
- Вы хорошо подумали? - спросил он доктора, предчувствуя очередную каверзу деревянной головы.
Господин Фауст, очевидно, не ожидал этого вопроса.
- Я просил от вас не совета, - произнес он после некоторого молчания, глядя на демона холодными глазами, - а удостоверения моей подписи. Но если вам трудно это сделать, я обращусь к кому-нибудь другому.
- Я подпишу эту бумагу, - произнес демон, пожимая плечами. - Только должен вам сказать, что один мой хороший знакомый тоже когда-то заключил похожий договор с одной сомнительной личностью, - при этом демон кивнул на старика, который в это время раскуривал длинную шкиперскую трубку, не проявляя к собеседникам больше никакого интереса. - Так он попал в такую историю, из которой до сих пор не может выпутаться.
 Лицо господина Фауста стало задумчивым, и он медленно провел по бумаге длинными пальцами со следами маникюра на ногтях.
- Вы правы, наверное, - произнес он со вздохом. - Только, знаете ли, наверное, лучше попасть в историю, чем всю жизнь топтаться в ее прихожей и прислушиваться к неясным крикам из-за закрытой двери.
- Вы что-нибудь слышали из-за этой двери? - улыбаясь, спросил демон.
- Нет, - решительно ответил Фауст. - Никогда. В этом-то и есть мое несчастье. Всю жизнь пытался в нее заглянуть, - нервно произнес он. - Только все мои труды оказались глупостью и ничтожеством. Всю жизнь я, знаете ли, занимался наукой, но вдруг понял, что ни одна теорема не может сделать человека счастливым и ни одна истина не может помочь ему понять всЈ. Может быть, вы слышали не так давно шумную историю о господине Сальери, придворном музыканте короля австрийского?
Что-то слышал, но лишь краем уха, - небрежно произнес демон, вспоминая трагедию, которую он когда-то проходил в школе.
- А меня вот это очень заинтересовало, - сказал Фауст.
- И что же там? - небрежно поинтересовался демон.
Доктор Фауст неопределенно пожал плечами.
- Господин Моцарт, как вы, наверное, знаете, скончался странной смертью во цвете лет и при полном здоровье, написав перед смертью свой удивительный реквием - как будто для себя.
- Да, я слышал это, - кивнул демон.
- А когда известный человек умирает так внезапно, безо всякой причины, то, конечно, сразу же начинают искать виноватых, - произнес доктор Фауст, внимательно глядя на демона.
- Как водится, - согласился демон.
- Так вот, подозрения в конце концов пали на итальянца Сальери, который был с Моцартом в приятельских отношениях и видел его перед смертью последним. Сальери, конечно, допросили, только он все отрицал, и скоро полиция отступилась. И тогда, - медленно произнес доктор, - появился один газетчик, который вывел из этой смерти целую теорию, по которой Сальери просто обязан был убить Моцарта.
- Да? - удивился демон.
- Конечно, - усмехнулся доктор Фауст. - Этот газетчик написал, что руками Сальери, несомненно подсыпавшего яд в бокал Моцарта, действовала Высшая справедливость.
Это какая же такая справедливость? - спросил демон.
-  Высшая, - повторил доктор Фауст. - Он писал, - продолжал Фауст, и глаза его внезапно загорелись нездоровым огнем, - что Бог посмеялся над Сальери, который всю жизнь положил на то, чтобы расчленить музыку, как труп, вынуть ее сердце - божественную гармонию. Так вот, никакого сердца он там не обнаружил. Понимаете? Не было там сердца. А только холодная пустота. Тогда-то от разочарования и тоски он и убил Божьего избранника Моцарта, чтобы отомстить злому Божеству. Потому что есть, наверное, справедливость еще более высшая, чем Божий промысел.
- И вы ему верите? - спросил демон.
Фауст посмотрел на него долгим взглядом.
- Да, - сказал он. - Верю. Хотел бы не верить, но не могу. Потому что я очень хорошо понимаю Сальери. Может быть, я и есть второй Сальери, - раздраженно проговорил он. - Потому что я тоже всю жизнь копался, как мне казалось, в науке. А оказалось, что в дерьме. Понимаете? Нету там ничего. Сплошная пустота за всеми этими теоремами, интегральными исчисленьями, а также разными потрохами, которыми набито человеческое тело. Сплошное дерьмо. И никакого Бога там нету и никогда не было. Наверное, правы были инквизиторы в средние века, которые таких умников, что в дерьме копались, жгли принародно на площадях, чтобы другим неповадно было.
- Это вы чересчур, доктор, - проговорил демон, отступая на шаг от возбужденного господина Фауста, который во время своей порывистой речи подошел к нему почти вплотную и размахивал руками уже перед самым его носом.
- Чересчур? - зло спросил Фауст, беря демона за отвороты сюртука. - А знаете ли вы, что я чуть своего приятеля не убил, Иоганна Вольфганга Гете? По той же самой причине, что Сальери убил Моцарта. Не из зависти, нет, а от тоски и чувства несправедливости. Потому что он слышит чего-то из-за закрытой двери, а я нет. Я ампулу с ядом для него целый месяц носил. Да только когда момент удачный подворачивался, я руки себе кусал до крови, чтобы не сделать этого. А какой-то голос внутри меня все шептал мне - ну давай, не трусь, ты же видишь, что никакого Бога нет, потому что на земле не воздается за труды, а лишь по глупой прихоти судьбы. Я чуть с ума не сошел от этих мыслей и однажды уже сам готов был этот порошок принять. Да только под конец этот старик попался, который обещал мне в один момент все мои сомнения разрешить.
- А вы знаете, кто это? - тихо спросил демон, косясь на старика.
- Знаю, - сказал Фауст. - Черт. Только я вам так скажу. Если есть на свете черти, значит, есть и Бог. А чтобы доказать себе, что Бог есть, я готов подписать любую его чертову бумагу. Ясно?
- Ясно, - сказал демон. - Только чего же вы с ним столько времени торговались о своем добре?
На этот вопрос доктор кисло улыбнулся, затем засмеялся, затем смех его стал похож на болезненную истерику.
- А если он не черт, - наконец выговорил он, вытирая с глаз слезы, - а простой жулик?
- Не жулик, - вздохнул демон.
- Спасибо за рекомендацию, - кривляясь, сказал старик. - Оценили мои старания.
- Не за что, - ответил демон, оборачиваясь к старику. - Только когда же, господин фавн, я домой попаду? - раздраженно спросил он.
- Так вы знакомы? - удивился доктор Фауст, при этом заметно побледнев.
- Знакомы, - процедил сквозь зубы демон, вперившись взглядом в нахального старика.
- Попадешь, - ответил старик. - Уже недолго осталось. Вот полечим господина доктора от несварения желудка головы - и можешь идти на все четыре стороны. Только хочу тебе напомнить, - сказал он даже с какой-то обидой в голосе, - что отправился ты в это путешествие вовсе не из любви к искусству, между прочим, а исключительно с медицинскими целями. Потому что ты врач, а не шарлатан какой-нибудь. Или ты все забыл уже?
- Нет, - ответил демон. - Не забыл. Только что-то я в последнее время вообще ничего не понимаю...
 - И не надо, - перебил его старик. - Профессор тоже ничего не понимает, но бумагу подписывает. Потому что имеет пытливый ум, - сказал он и засмеялся, - за что я питаю к нему огромное уважение.
- Ты его тоже, небось, в Боги определить хочешь? - не без ехидства спросил демон.
- Может, и хочу, - неопределенно ответил старик. - Не все же тебе на пьедесталах стоять и повелевать мановением руки. Пора уступить место следующему в очереди.
- И куда же на этот раз? - спросил демон.
- Никуда, - простодушно ответил старик.
- Как это никуда?
- Обыкновенно, - сказал старик, глядя на демона с идиотским выражением лица. - Вы сегодня как сговорились. Один какую-то сумму требует, другой в географию ударился. Только нет там никаких ни сумм, ни географий.
- А что же там есть? - спросил демон озадаченно.
- Ни-че-го, - по слогам произнес старик. - Понимаешь?
- Нет, - честно признался демон.
- И правильно, - ответил старик. - Ты бумагу эту читал? - спросил он и ткнул пальцем в лист бумаги с готическим шрифтом.
- Читал, - ответил демон.
- Так там же человеческим языком написано, - меняю одно знание на всЈ.
 - И что из этого?
- Подпиши, узнаешь.
- Давай, - сказал демон, протягивая руку к перу.
- Сначала доктор Фауст, - сказал старик.
Доктор с бледным лицом взял заточенное гусиное перо, обмакнул его в чернильницу и поставил на листе свою размашистую витиеватую подпись.
- А теперь ты, - сказал старик, вынимая из вдруг ослабевшей руки доктора перо и протягивая его демону.
Тот подписался не глядя.
После этого старик внимательно посмотрел сначала на подпись господина Фауста, затем на него самого, потом на подпись демона, а после на его физиономию. - Соответствует - произнес он с задумчивым видом.
- Чему соответствует? - спросил Фауст хриплым голосом.
- Лицу, - коротко ответил старик. - А теперь с этими лицами будем прощаться, - произнес он и опять полез в свою котомку. Порывшись там, он вытащил темное медное блюдо, покрытое какими-то неясными письменами, поставил его на стол и положил на него лист бумаги.
После этого, чиркнув спичкой, он поднес огонь к краю листа, и тот занялся желтыми языками пламени.
- Прощайтесь, - торжественно сказал старик. Его голос был похож на голос священника, напутствующего приговоренного к смерти. В этот момент горбун, вдруг оказавшийся у их стола, взмахнул смычком, и демон услышал звуки великого реквиема Вольфганга Амадея Моцарта, о котором десять минут назад ему рассказывал Фауст. А в одухотворенном лице горбуна он разглядел вдруг знакомые черты гробовщика, единоутробного брата фавна. Он хотел что-то сказать своему старому знакомому, но не успел, потому что в языках пламени исчезающего в огне договора он увидел вдруг лицо доктора Фауста, которое колыхалось вместе с огнем, изменяя свою форму, словно отраженное в каком-то живом кривом зеркале.
Несколько секунд это лицо кривлялось, принимая странные выражения - от чрезвычайного удивления до не менее чрезвычайного сожаления - затем мысль в глазах доктора Фауста стала медленно гаснуть и наконец на лице его появилась совершенно идиотская гримаса, словно доктору разом напрочь отшибло всю память.
Когда же испуганный этим видением демон хотел взглянуть на настоящего доктора Фауста, чтобы убедиться, что тот жив и здоров, он вдруг получил тяжелый удар по голове, и мир снова рухнул, осыпавшись вниз тысячью стеклянных осколков.
Глава 16
Демон сидел в темноте на ступенях широкой мраморной лестницы и курил, ожидая доктора Фауста, который должен был явиться с минуты на минуту.
Дом, где он предполагал встретить доктора, был гигантским зданием одного японского банка, которому, по слухам, когда-то принадлежало около двадцати процентов всех денежных знаков, питавших экономику земли. Правда, банк давно лопнул, а здание осталось. Мраморные полы его залов были покрыты толстым слоем пыли, обрывками бумаг и осколками битого стекла. Через разбитые окна на пол перед лестницей лился призрачный голубой лунный свет.
Демону было грустно и хотелось есть. Однако еды в этом заброшенном здании он не нашел. Слава Богу, что хоть повезло с сигаретами. Он подобрал полупустую пачку прямо на полу огромного компьютерного зала.
Надо сказать, что за время их долгого знакомства демон очень сблизился с доктором Фаустом, хотя люди почему-то считали их врагами. Очевидно, по недоумию. Просто никто не знал, что демон пытался господину Фаусту помочь. Но, к сожалению, все его попытки оказались бесплодными, пока доктор не выпутался сам. Хотя выпутываться пришлось ему очень долго. Но, с другой стороны, что такое "долго" в сравнении с вечностью?
Началась же история демона и доктора Фауста с того, что вредный старик выполнил свое обещание. И прямо из пивной они с доктором угодили на тихий пустынный пляж какого-то совершенно неизвестного моря.
Причем пляж, где они оказались, был не простой, а удивительный, можно даже сказать, волшебный. Ни одного человека не было здесь. Только желтый, мягкий песок, несколько огромных, странной формы, валунов, что оживляют обычно пустынное морское побережье, высокие пальмы вдалеке и голубое море до самого горизонта. Как оказалось, первозданное.
Они спустились с небольшого песчаного холма и двинулись в сторону моря. Впереди, с изумленным лицом, шел доктор Фауст, увязая в песке высокими каблуками своих туфель. Демон брел за ним следом.
- Посмотрите, какое прекрасное место, - говорил доктор, оборачиваясь назад к своему спутнику - Я такого побережья не видел ни в Испании, ни в Италии. Совершенно первобытный берег. Может быть, мы попали в Америку, по следам господина Колумба?
- Я думаю, куда-нибудь подальше, - отвечал демон, уже наученный горьким опытом.
- Господин Брейгель, - возбужденно продолжал между тем очарованный пейзажем доктор, - у вас такой печальный вид, словно вы потеряли кошелек. Неужели вас не привлекают приключения на первобытном берегу? Я ничуть не удивлюсь, если с нами здесь произойдет какая-нибудь странная романтическая история. Предчувствия меня обычно не обманывают.
- История произойдет, - хмуро согласился демон. - И весьма странная. Только романтики особой не ждите. Это в книгах случаются романтические истории, а в жизни все банальнее и скучнее.
- Какой вы пессимист, однако, - снисходительно проговорил доктор. - А я вот всю свою жизнь ждал какой-нибудь романтической истории, и обязательно с волшебством. Чтобы все было как в древней арабской сказке. Арабы, знаете ли, мастера выдумывать волшебные истории. У них, наверное, голова по-другому устроена, чем у скучных европейцев.
На это замечание демон ничего не ответил, потому что взгляд его привлек большой серый камень, лежащий у самой полосы прибоя, на котором крупными черными буквами, выполненными действительно в стиле арабской вязи, было что-то написано.
- Взгляните, господин Фауст, - проговорил демон, указывая доктору на камень. - Вот вам следы цивилизации. А вы говорите - Америка.
- Очень любопытно, - сказал доктор и чуть не бегом бросился к камню. Демон едва поспевал за ним.
Надпись на камне была действительно странной, хотя и написана была вполне обыденным языком: "Осторожно! Желания сбываются. Не переусердствуйте".
- Странно, - задумчиво проговорил доктор Фауст, прочитав надпись. - Вы не знаете, что они имеют в виду?
- Знаю, - ответил демон. - Они имеют в виду, что нам надо быстренько отсюда смываться. От греха подальше.
- Вы действительно верите тому, что написано на каждом камне или каждом заборе? - усмехнувшись, спросил доктор Фауст.
- Это же вы хотели что-нибудь из арабских сказок, - возразил ему демон. - Вот - получите.
- Если бы я верил в сказки, - сказал Фауст, романтически поднимая глаза к небу, - моя жизнь была бы намного легче. Только мне, друг мой, - продолжил он уже серьезным голосом, - нужны доказательства. - С этими словами он полез на камень. - Итак, - произнес доктор, глядя с камня на море, -  хочу... - после этих слов он запнулся, не зная, что бы ему такое захотеть.
Однако морю, как оказалось, вовсе не нужны были его слова. Вода метрах в двадцати от камня вдруг заволновалась, вспенилась и внезапно из нее поднялся огромный доисторический коричневый гад, размером с дом. У него была пупырчатая, как у гигантской жабы, кожа, огромная пасть, которая могла без труда целиком проглотить слона, и маленькие, налитые злобой глазки. Гад огляделся вокруг голодным взглядом, издал какой-то противный хрюкающий звук и с весьма подозрительными намерениями, переваливаясь и гоня перед собой большую волну, направился прямо к доктору.
У демона от ужаса внутри все похолодело. Он взял в руку булыжник и стал ожидать самого худшего.
Однако доктор оказался не из пугливых. Он внимательно посмотрел на морского гада и вдруг закричал ему что-то пронзительно и зло, отчего гад резко остановился, его маленькие злые глазки в момент остекленели и внезапно он с грохотом лопнул, словно проколотая резиновая кукла. Через минуту огромные обрывки его кожи сгинули в морских волнах.
- Ну как? - гордо спросил доктор своего спутника.
Демон лишь пожал плечами.
- Слезайте, - сказал он, бросая на песок свой булыжник. - От греха подальше.
- Нет уж, - проговорил доктор. - У меня есть одна серьезная мысль. Она меня вот уже много лет мучает. Я, можно сказать, только ею и занят. Даже во сне. Я из-за нее чуть господина Гете не убил.
- Вы бы поосторожней, доктор, - посоветовал ему демон. - Может быть, следующий гад окажется более живучим и на все ваши страшные крики наплюет. Вы, наверное, не задумывались, почему здесь так пусто. Очевидно, всех прежних посетителей их собственные же фантазии живьем и поели и водой морской запили для лучшего пищеварения.
- Не говорите глупостей, - перебил его доктор. - Моя мысль не может превратиться в какого-нибудь урода. Она абстрактна, как любовь у Платона. Смотрите, несчастный вы человек. - После этого он застыл неподвижно, подняв глаза к небесам, отчего небеса сначала потемнели, словно перед грозой, затем почему-то порозовели, а затем над морем выросла радуга. И как все, что было на этом волшебном побережье, совершенно удивительная.
Она появилась над поверхностью воды в легкой дымке зыбкого тумана, словно чарующая музыка. Это были странные, волнующие, нервные линии, которые в безумном порыве то рвались куда-то вверх, то вдруг мягко переходили в плавные и округлые штрихи, похожие на женские губы, чтобы затем, следуя какой-то своей непостижимой логике, вновь попытаться совершить стремительный рывок в небеса.
От увиденного доктор и демон застыли в изумлении, зачарованно наблюдая таинственные переплетения небесной геометрии. Наконец доктор нарушил молчание.
- Вот, - сказал он, опуская наконец глаза. - Вы думаете, друг мой, что все зло на земле происходит от алчности человеческой и любви к деньгам? Нет же. Все зло от этих красот, - он кивнул на небеса. - Эта радуга, скажу я вам, висит над землей постоянно. Да только никто ее не видит. Правда, некоторые чувствуют, каким-то совершенно непонятным чутьем. И тогда она прорывается то в музыке какого-нибудь избранника судьбы, то в глиняном горшке, слепленном неграмотным гончаром. А люди смотрят на эти чудеса и завидуют. Да только, не найдя в себе этих красот, превращаются в зверей. Вот такая, мой друг, философия. 
После этого доктор уселся на камень и о чем-то задумался. А радуга в небе тихо погасла, словно ее и не было.
Глядя на доктора, демон с тоской подумал, что на этот раз тот замыслил что-то и вовсе безумное, потому что глаза господина Фауста начали странно блуждать, словно ощупывая морскую гладь, а по лицу его задвигались тени неясных мыслей. Только не было у демона слов, чтобы отговорить доктора от его опасных затей. Ведь искал господин Фауст этот камень, наверное, всю свою жизнь и, видно, много у него накопилось фантазий, которые просились теперь наружу. Поэтому демон лишь молча сидел на песке и ждал, что еще такого сотворит доктор. Однако ждать пришлось недолго.
Вода под напряженным взглядом доктора снова заволновалась, закипела, и вдруг, словно со дна морского, на берег полезло племя дикарей. Мужчины и женщины, старые и молодые, и даже дети. Все были голые, худые, и глаза их были пусты.
Увидев это шествие, демон благоразумно отошел от доктора подальше и устроился за большим валуном, наблюдая за происходящим с безопасного расстояния. А вылезшие на берег звероподобные существа что-то громко и надрывно мычали, озираясь вокруг голодными глазами. Один из них, тщедушный старец, покрытый темным, курчавым волосом, нашел между камней длинный пучок желто-зеленых водорослей и стал лихорадочно запихивать его в рот.
Тогда из стада выбежал огромный волосатый самец, вырвал у старика изо рта остатки травы и молниеносно проглотил их сам. Остальное племя угрюмо и завистливо смотрело на счастливца.
Наконец взгляд одной женщины, очень напоминавшей самку шимпанзе, упал на доктора, сидящего на камне. От неожиданности на ее физиономии застыл страх, и она пронзительно и однотонно закричала, указывая на доктора пальцем. Племя мгновенно обернулось и принялось рассматривать странного чужака. Однако на мужчин доктор произвел более благоприятное впечатление. Они смотрели на него с боязливым восхищением, с каким стая кошек смотрит на мышь, которая доросла до размеров собаки, предвкушая при этом достойный обед. Затем тот же самый самец, видно, не насытившись водорослями, с грозным видом направился к доктору, подобрав по дороге булыжник, который несколько минут назад бросил на песок демон.
Однако доктор был готов к такой встрече. Он что-то тихо зашептал и из воды вновь появился коричневый гад, только на этот раз гораздо больше и страшнее первого.
Гад с грозным ревом двинулся к берегу, устроив своими огромными ногами, размером с две гигантские колонны, на полосе прибоя настоящий шторм.
Человеческое стадо при виде страшного чудовища в панике заметалось по берегу. Не растерялся только главный самец. Тяжелыми пинками он вытолкал к воде несколько самых тщедушных соплеменников, надеясь, что их будет достаточно для обеда ужасной морской твари. Жертвы покорно легли на песок, ожидая скорой смерти.
Однако обед не состоялся. Доктор сделал легкий и весьма эффектный жест - и гигантское чудовище застыло в нескольких метрах от берега.
Теперь уже племя, застыв от ужаса, смотрело на них обоих. На страшного морского гада и его тщедушного хозяина. Тогда доктор сделал долгую, весьма театральную паузу, грозно взирая на людское стадо, а затем эффектным жестом превратил страшного морского урода в прах, чем вызвал в глазах дикарей благоговейное восхищение. Но и на этом спектакль на морском берегу не закончился. В следующей немой сцене доктор зажег небо. Повинуясь его воздетым к небу рукам, на небесах вновь появилась радуга. И человеческое стадо в изумлении увидело, как в небесной вышине странные геометрические абстракции, порывисто дыша и нервно перетекая друг в друга, слились в единый мировой глаз, напряженно взирающий на себя самого.
Это зрелище оказалось гораздо сильнее, чем явившийся из вод звероящер. Оно уравняло всех. Лежащие на песке поднялись и встали на колени. Стоящие над ними тоже.
Видно, прав был доктор, объявивший, что нет вещи сильнее, чем небесные красоты. Потому что туманные абстракции, ведущие над морской гладью томные разговоры о неразделенной геометрической любви, вдруг отразились на лицах дикарей какой-то напряженной мыслительной работой. И наконец один из них, глядя на доктора, выдавил из себя первое слово: "Бог".
Тогда преклонилось стадо перед своим Богом и воспело его величие. А в жизни доктора наступили новые времена.
Он не успел и глазом моргнуть, как дикое племя спеленало его, словно мумию египетского фараона, отчего доктор едва дышал и основательно посинел, но зато он уже всецело принадлежал им.
Зато демон видел все в мельчайших подробностях. Прямо на его глазах убогие мысли дикарей, оживляемые первозданным морем, превратились в тугие путы, которыми они забинтовали свое божество, сделав из него неподвижную куклу.
Они засадили его в клетку собственных мыслей и стали дожидаться, когда этот Бог явит им новое чудо. А Бог в это время лежал спеленутый, как новорожденный ребенок, удивляясь ловкости своих поклонников и ожидая, когда его наконец освободят. Однако освободить Бога уже было невозможно, потому что язык, который они придумали и с помощью которого они с лихорадочной быстротой стали возводить сооружения своих мыслей, оказался более запутанным, чем легендарный гордиев узел, который нельзя развязать.
Этот язык не отражал, в сущности, ничего, кроме себя самого. Он водил их разум по запутанным лабиринтам слов, словно путника, заблудившегося в густых темных джунглях. Поначалу этот путник напряженно вслушивался в далекие неясные звуки, раздающиеся вдруг то здесь, то там и всматривался в призрачные просветы между раскоряченными, уродливыми деревьями в надежде выбраться когда-нибудь на свободное пространство, залитое небесным светом. Однако выбраться из колдовских джунглей было нельзя. Там можно было лишь плутать долгие годы, чтобы наконец вдруг с ужасом обнаружить, что давным-давно ты бегаешь вокруг одного и того же огромного дерева-вампира, которое уже оплело тебя своими ветвями. И лишь один каркающий вопль раздавался в этом лесу отчетливо и ясно. Вопль старого взбунтовавшегося попугая, висящего вниз головой на толстой ветке.
- Слово сказанное есть ложь, - кричал на весь лес старый попугай, раздуваясь от непомерной гордости пророка, вещающего истину. Но и он нахально лгал, потому что из его птичьей глотки вырывались все те же слова, которые он сам надсадно клял, вещáя лживую правду о правдивой лжи и не видя, что страшное дерево оплело и его, превратив лютую птицу в свой яркий, соблазнительный, но отравленный плод.
Демон долго смотрел, как дикое племя медленно душит доктора, и наконец отправился ему на выручку. Хотя как ему помочь, он, откровенно говоря, не знал. Но решил попробовать уговорить их выпустить доктора на волю.
- Оставьте его в покое, - закричал он страшным голосом, вылезая из-за камня. От его крика люди вздрогнули, и десятки глаз обернулись к нему. В этих глазах он увидел священный ужас перед страшным святотатством. Затем огромный самец, ставший уже верховным жрецом, поднял с земли огромный камень и бросил его в голову первого безбожника.
С этого камня и начался исторический путь демона. Новое имя его было Агасфер. Правда, в некоторых хрониках он проходил под именем Эспера-Диос, Бутадеос, Картафил, а также Иосиф. Но все это был он - Богохульник, обреченный на бессмертие и вечные скитания.
Начало истории Агасфера христианские теологи обычно датируют временем первого пришествия Христа. Однако в древних текстах описания этого человека можно найти гораздо раньше. Предание гласит, что он объявился на земле в те времена, когда люди узрели на небесах Бога. И только он был против воспеваемого божества, за что во все времена подвергался пыткам и приговаривался к мучительной смерти. Но воскресал и шел со своими проповедями дальше. После каждого воскресения ему было снова тридцать.
Уже в тринадцатом веке английский монах Роджер Уэндоверский уверял, что он лично знал Агасфера и тот поведал ему историю своих многочисленных казней.
В книге, которую брат Роджер назвал "Большие хроники", смиренный монах во всех деталях и анатомических подробностях описал обряд жертвоприношения, произошедший за три тысячелетия до рождества Христова в Египте, в Мемфисе в храме Амона, где жрецы, одетые в леопардовые шкуры, вместо жертвенного быка, предназначенного Амону-Ра, возложили на каменный алтарь человека, который во время храмовой службы громогласно заявил, что солнцеподобный Ра не нуждается ни в храмах, ни в жрецах.
Словно опытный анатом, Роджер Уэндоверский нарисовал леденящую кровь картину, как бронзоволицый жрец священным каменным ножом вскрыл грудь своей жертвы и извлек из нее сердце крамольного Богохульника.
Не менее живописно поведал брат Роджерс и о том, как толпа иудеев у стен Иерусалимского храма во времена правления израильского царя Равоама, сына Соломонова, забила насмерть камнями безумного проповедника, явившегося со стороны Мертвого моря, который призывал забыть о Боге и подумать о себе. Окровавленное и изуродованное тело безумца было выброшено на съедение степным шакалам.
 Затем угрюмые ассирийцы разорвали его на части, привязав к двум боевым колесницам, за то, что он посмеялся над письмом, которое царь Ашурбанипал получил от верховного божества Ашура.
А во времена Римской империи за анекдоты о божественном происхождении императора Нерона Агасфера, вместе с еще тремя нарушителями спокойствия в Риме, бросили в каменный загон, где метался огромный слон, привезенный римлянами из африканских колоний. Через полчаса приговоренных к этой экзотической смерти уже никаким способом нельзя было отличить друг от друга.
Дальше из "Больших хроник" можно было узнать, что лишь буддийские монахи одного тибетского монастыря близ селения Цзоуи узнали в пришельце святого и торжественно замуровали его в каменном погребе монастырской кухни, чтобы тот поскорее вознесся на небеса и оттуда помогал заблудшим найти истинный путь в вечному блаженству.
Эта книга вышла в Англии, в Лондоне, еще при жизни Роджерса Уэндоверского, положив начало многочисленным историям про Агасфера. Потому что потом свидетелей вечного странника, или как иначе его именовали, "вечного жида", в средневековой Европе появилось огромное количество. В начале пятнадцатого века его, например, видели в Любеке, в котором он, кстати говоря, никогда не был, а перед этим в Ляйпциге, а в середине 19 века - вдруг в США.
Кстати, господин Гете в 1774 г. тоже начинал писать поэму "Вечный жид", которая, к сожалению, осталась незаконченной. Так же, как и поэма русского поэта господина Жуковского. Потому что, действительно, весьма трудно закончить историю, пока она не закончится сама.
Хотя конец этой истории был уже близок, потому что по прошествии нескольких столетий об Агасфере попросту забыли. Как, кстати, и о Боге.
Люди устали смотреть в небеса и ждать чудес. Построения их ума уже больше не изобиловали туманными намеками на небесную гармонию, пусть даже и изнасилованную врожденной убогостью их предков. Их литературным героем перестал быть древний Одиссей, искавший счастья в сказочных странах. Им стал один вялый молодой человек, который смотрел себе под ноги.
Он видел там червяков, ползающих в земле, видел мутные лужи с пятнами нефти, видел заплеванные следы каких-то огромных ботинок. И он пел об этом. Или говорил. Что, впрочем, было одно и тоже. Так начиналась эпоха постмодерна. Хотя, как оказалось, этот молодой человек сильно страдал, и порой в голову ему приходили весьма странные мысли. Однажды Агасфер познакомился с одним из таких персонажей. Который тоже попал в историю. Вернее, он ее закончил.
В это время господин Агасфер проживал уже в Нью-Йорке и преподавал древнюю историю в одном престижном частном колледже. Он располнел, отпустил бороду и стал носить очки, отчего выглядел гораздо старше своих тридцати лет. Хотя сколько лет ему было на самом деле, он точно не знал. Однако тихая, спокойная жизнь и, самое главное, отсутствие казней, пыток и других неприятностей плохо отразилось на его здоровье и цвете лица. На его визитной карточке золотым тиснением было выведено Доктор П. Агасфер. Профессор истории.
В научном мире в те времена профессор Агасфер был человеком весьма уважаемым. Хотя и слыл большим чудаком - в основном за свои феноменальные познания. Его публичные лекции, где от скопления народа яблоку негде было упасть, были больше похожи на рассказы очевидца, чем на хроники, собранные по крупицам в истлевших от времени фолиантах. В его статьях в серьезных научных журналах не было туманных выражений "возможно", "вероятно", "надо полагать" или же "интуиция мне подсказывает", которыми изобилуют обычно исторические труды. Он писал всегда ясно и однозначно, за что обвинялся в историческом волюнтаризме и литературщине, за которую, надо сказать, ему весьма хорошо платили.
Правда, внимательный слушатель его лекций и читатель его научных работ не мог отделаться от странного ощущения, что древнюю историю уважаемый профессор хоть и знает, словно собственный карман, но почему-то не любит. С великими личностями и грандиозными событиями профессор обходился запросто, безо всякого уважения и даже с каким-то непонятным цинизмом, что, кстати, разжигало к его работам еще больший интерес.
И вот однажды на конференции о проблемах происхождения человеческого языка, которая проходила знойным июлем во Флориде в институте междисциплинарных исследований, он познакомился с одним весьма странным молодым человеком. Тот подсел к нему после выступления, в котором доктор Агасфер в пух и прах разнес теорию предыдущего оратора, который утверждал, что человеческая речь возникла через тысячелетия после того, как на земле появился новый вид Homo Sapiens.
 - Язык родился вместе с человеком, - не терпящим возражений тоном заявил Агасфер и под шум зала, обсуждавшего его весьма экстравагантные идеи, направился к своему месту.
- Откуда, позвольте вас спросить, он взялся? - раздраженно выкрикнул его оппонент. - С небес свалился?
- С небес, - пробурчал себе под нос Агасфер, даже не удостоив его взглядом.
Вот тут-то и появился его новый знакомый. Он подсел рядом на свободное кресло в партере огромного зала, долго ерзал там, поправляя галстук и теребя пуговицы на пиджаке, и наконец, прокашлявшись, хриплым голосом сказал: - Я совершенно с вами согласен.
- Спасибо, - равнодушно ответил Агасфер, хмуро глядя на тщедушного, прыщавого молодого человека, сильно робеющего перед корифеем науки.
Этот взгляд молодой человек расценил как приглашение к знакомству.
- Август Хагер, - робея, произнес он. - Я сейчас пишу диссертацию о семантических началах человеческого разума.
- Ну-ну, - скучающим голосом произнес Агасфер.
- Я бы хотел поделиться с вами одной своей исторической находкой, - сказал молодой человек и покраснел до ушей.
- Делитесь, - равнодушно произнес Агасфер, который считал, что никакими историческими находками его уже не удивишь.
Молодой человек долго собирался с мыслями, при этом нервно заламывая пальцы, затем вздохнул и сказал: - Семантические начала разума - это, в общем, вопросы смысла жизни.
- Наслышан, - ответил Агасфер.
- Да, - сказал молодой человек и снова замолчал. Затем высморкался, снова вздохнул и, запинаясь, продолжил: - Меня натолкнула на такую необычную диссертацию одна статья, которую читали, наверное, тысячи людей, но почему-то она никого не заинтересовала.
- Где? - спросил Агасфер.
- Что - где? - испуганно спросил Август Хагер.
- Где была напечатана эта ваша статья?
Молодой человек замялся.
- В журнале "Вокруг света", - наконец сказал он.
- Я такого журнала не знаю, - ответил Агасфер.
- Это не научный журнал, - стесняясь, сказал Август. - Там пишут про путешествия, достопримечательности и курорты.
- Рекламный иллюстрированный журнал, - холодно произнес Агасфер. - С обнаженными папуасками, радушно зазывающими туристов в свои бунгало?
- Да, - честно признался Август. - И статья была именно про папуасок.
- И что же вам поведали эти дети природы? - спросил Агасфер, уже начиная жалеть, что связался с этим странным молодым человеком.
- Там печатались путевые заметки одного англичанина, который посетил острова Папуа - Новая Гвинея в девятнадцатом веке, - сказал молодой человек и опять смолк.
- Ну, говорите, раз начали, - кривясь, проговорил Агасфер.
- Так вот, - набравшись храбрости, произнес Август. - Этот англичанин нашел там племя, которое не знало, откуда берутся дети.
- Что вы говорите? - усмехаясь, сказал Агасфер. - А мне-то казалось, что люди знали это с начала времен.
- В том-то и дело, что нет, - возбужденно проговорил Август и дальше поведал доктору Агасферу весьма занимательную историю.
Из рассказа этого англичанина в изложении Августа Хагера Агасфер узнал, что у этих аборигенов, способных считать только до пяти, по количеству пальцев на руке, в голове никак не могла закрепиться связь между актом любви на девственном песчаном пляже и появлением ребенка - через такое количество дней и месяцев, которое счесть им было просто не под силу.
Эту непонятливость англичанин приписывал не только слабой образованности местных жителей, но и, прежде всего, их вольной половой жизни, которая в забытой Богом и христианскими миссионерами месте, очень похожем вследствие этого на тихий райский уголок, вовсе не считалось грехом. - В этом месте Август вновь покраснел, но продолжил свой рассказ - Так вот, английский путешественник просветил бедных островитян по вопросам беременности, объяснил мужчинам, что такое жена, как мог, рассказал им про Святое писание и показал, что такое колесо. Для этого ему пришлось разобрать свои серебряные карманные часы швейцарского производства.
Во время изложения библейских историй аборигены вежливо кивали, колесо не произвело на них никакого впечатления, поскольку им, не имевшим никакого имущества, возить на этом колесе было просто нечего, а рассказ про жену вызвал у них детский восторг. Поэтому за громадный вклад в местную культуру вождь племени преподнес посланцу старого света поистине царский подарок.
Торжественно, под бой барабанов и заунывную песню старух, похожую на крик павлина, вождь вручил ему сразу трех жен, присвоив путешественнику титул первого мужа племени с обязательным условием показать всем, как этими женами пользоваться.
Что было дальше, молодой человек досказать не смог, поскольку край страницы был оторван. Наверное, в него что-то заворачивали.
Однако мысль о женщине поразила его как гром небесный. Он прекрасно понял этих далеких аборигенов и их женщин, хотя сам женщиной никогда не был. То есть он понял простую и до пошлости элементарную вещь. Аборигены были абсолютно правы. В своем наивном жизнелюбии они оказались гораздо умнее занудного англичанина, пытавшегося навязать им правила цивилизованной жизни.
- Так вот, - возбужденно продолжал Август Хагер. - Любой европейской женщине, отравленной выдумками тысячелетней человеческой культуры, только кажется, что именно она производит ребенка на свет, - после этих слов он со значением посмотрел на Агасфера.
- А кто же? - поинтересовался ничего не подозревающий Агасфер.
- Как вам сказать, - замялся Август. - Она лишь участвует в этом процессе. То есть она, конечно, может предаваться утехам любви, испытывая при этом безумное наслаждение. Или, наоборот, брезгливо допускать до себя мужчину, оставаясь холодной и неподвижной, словно мамонт, замерзший в снегах Гренландии. Затем девять месяцев гордо носить свой живот, вызывая у окружающих сочувственное умиление. А дальше болезненный процесс родов и первые крики народившегося человека. Но весь абсурд этой ситуации состоит в том, - повысил голос Август Хагер, - что она не делала этого ребенка! - при этом Август посмотрел на Агасфера так, словно тот и был этой наивной женщиной. - Она не прикладывала к этому процессу, - продолжал он, - свои руки, свою голову, свою фантазию, наконец. Она не может сделать его по своему желанию белым или черным, мальчиком или девочкой, птицей или ангелом. Она может только заниматься любовью и носить. А все остальное происходит каким-то неведомым, совершенно колдовским способом, потому что никому еще не удалось вырастить искусственного человека в пробирке. Поэтому ребенок появляется на свет вовсе не таким, каким бы его хотели видеть, а таким, каким уж вышел. Не говоря о том, что самого ребенка вообще никто не спрашивает, хочет он появляться в таком виде на свет или нет. И если бы у него была такая возможность - выбирать, то вовсе не известно, что бы он выбрал. Понимаете вы это?
- Да, - не совсем уверенно произнес Агасфер.
- Короче говоря, - взволнованно продолжал Август, - человек имеет внешность совсем не ту, которую хотел бы иметь. А значит, он нисколько на себя не похож.
- А на кого же он похож? - удивился Агасфер.
- Бог знает, на кого, - нервно ответил Август.
Слушая этот рассказ, профессор Агасфер представил себе забавную картину: Август Хагер после потока мыслей, нахлынувшего на него, подбегает к зеркалу, чтобы подтвердить свои догадки о том, что он это вовсе не он. И что же он там видит? Не вызывающую ни малейших симпатий унылую физиономию, подпираемую тщедушной фигурой на кривых ногах.
- Точно, не я, - говорит он и от обиды плачет, как когда-то в детстве, когда скакавшая мимо ворона нахально выхватила у него из рук красивую блестящую стекляшку.
- И тогда я попытался изобразить себя сам, - произнес Август с плохо скрываемой гордостью.
- И что же у вас получилось? - поинтересовался Агасфер.
- Об этом нельзя рассказать, - ответил Август. - Это надо увидеть. Вы первый, кому я решился показать свою находку. У меня в компьютере уже все готово.
Агасфер внимательно посмотрел на странного молодого человека. "Сумасшедший", - сказал ему внутренний голос.
Конечно, Август был сильно похож на психа. Нервностью своей, бледным лицом и слишком ярким блеском глаз. Поэтому Агасфер хотел уже сказать: - "Извините, я очень занят", но его язык неожиданно выговорил совершенно другое.
 - Обязательно, - сказал его язык, почему-то никем не управляемый. А внутренний голос нахально заявил: - Посмотрел бы лучше на себя. Большего сумасшедшего, чем ты сам, уже не будет. Не зря тебя три раза сжигали, четыре раза разрывали на куски и еще тридцать восемь - лишали жизни другими, более оригинальными, способами. Только ты, старый дурак, уже обо всем забыл и просто заелся.
- Извините, - сказал Агасфер юному господину Августу.
- За что? - снова испугался тот.
- Да нет, это я так, - успокоил его Агасфер. - Это у меня нервная болезнь такая. Извиняюсь внезапно и не к месту. А вы случайно не знаете деревянной головы, говорящей с обеих сторон?
- Кого? - испуганно спросил Август.
- Обязательно приду, - сказал Агасфер, словно не слыша вопроса. - Завтра же.
Правда, пришел он не завтра и не послезавтра, а только через неделю. И не ошибся. Молодой человек действительно оказался сумасшедшим. Правда, он сошел с ума исключительно в нужном направлении. Поэтому его сумасшествие и попало в историю. И ее же закончило.
Началась история молодого Августа Хагера с того, что он стал пытаться изобразить себя сам. Без помощи разных посторонних и вовсе неведомых ему сил. Поэтому на экране компьютера он не стал подрисовывать себе черт Аполлона, закрученных вверх гренадерских усов кайзера Вильгельма, тугих бицепсов Геракла и тяжелых кулаков Шварценегера. Он отмел это сходу как чуждую природу. Он начал рисовать свою.
И после многочисленных мучительных попыток на экране компьютера наконец появилась унылая чернильная капля, которая вытянула вверх свои щупальца, похожие на переплетенные конечности осьминога, оплела ими себя, словно в порыве несчастной нарциссической любви, потом взметнула их вверх, будто хотела вырвать из уродливого медузообразного тела нежную душу и отправить ее в космические дали. Однако, завязавшись в тугой, непроходимый узел, она лишь надулась от страшного напряжения... и лопнула.
Это было, похоже, смешное фиаско, подобное тому, как маленький ребенок, удачно исполнивший трудный ноктюрн на фортепиано, принародно делает в штаны.
Однако от увиденного Август впал в болезненный экстаз. Мутным взглядом он смотрел на темную каплю, монотонными ударами по клавиатуре компьютера заставляя ее вновь и вновь совершать свою сложную трансформацию, потому что в этой животрепещущей сцене он увидел истинного самого себя и всю свою несчастную жизнь. Когда же заботливыми родственниками уже в беспамятстве он был отнят от компьютера, то потом долго бредил, кричал на каких-то чертей, его лечили как запойного алкоголика, но через месяц он уже был опять как новенький. И работа его продолжалась дальше.
Вновь и вновь оживляя чернильную каплю, он теперь смотрел на нее уже холодными глазами профессионала. Он начал расчленять ее на части, как за пятьсот лет до него патриарх медицины Андрей Визалий расчленял человеческие трупы, чтобы понять, как устроена жизнь. Августа интересовало то же самое. Он пытался вычленить из странных трансформаций танцующей капли движения собственной души, разделив ее текучую структуру на страхи, жадность, тоску, стремление в темную бездну бесконечности и печальный конец, похожий на Heppy end обделавшегося от восторга ребенка. Он спрашивал себя о себе и находил ответы там же, на экране. И он действительно нашел то, что искал. Он раскопал в скучной чернильной капле засасывающие водовороты страха, тугие петли жадности, замкнутые лабиринты тоски и порывы любви, рвущейся в неведомую бесконечность. Со слезами восторга на глазах он увидел, как эти разные и противоположные друг другу потоки какой-то неведомой, а может, и вовсе не существующей субстанции, соединяясь вместе, рождали неповторимый узор рвущейся в разные стороны и разрываемой разными силами трагической человеческой души.
Это открытие положило начало новой эре человеческой истории. Это была эра конца. Потому что использовано это открытие было весьма необычным способом. А именно, в целях быстрого коммерческого распространения написанной программы она была вынесена на суд человечества в весьма оригинальном виде. Рекламный проспект ее выглядел так: "Хочешь ли ты взглянуть на свою посмертную маску?"
Вначале желающих взглянуть на собственную посмертную маску оказалось, впрочем, совсем не много. В основном это были странные личности с нездоровым блеском в глазах, считавшие себя непризнанными гениями и из-за этого сильно обиженные на все человечество в целом. Правда, ни одного из них ни на секунду не оставляла мысль о том, что после смерти его все-таки поймут и оценят. И тогда его посмертным останкам воздадутся те заслуженные почести, которых он по глупости человечества лишен сегодня. Это, собственно говоря, и побудило этих людей еще при жизни заказать свое посмертное изображение, чтобы оставить человечеству достойный объект для поклонения. Однако когда они являлись в контору, где с них должны были сделать глиняный слепок, как с гнилого зуба, на который нужно ставить золотую коронку, то с удивлением обнаруживали там вовсе не мощного каменотеса в фартуке с вымазанными глиной руками, а наоборот, субтильного молодого человека в пиджаке с галстуком, который, наверное, и настоящего-то зубила никогда в глаза не видел.
Еще больше сомнений по поводу места, куда они пришли, у желающих заказать свою посмертную маску вызывали действия молодого человека. Вместо того чтобы мазать их глиной и выставлять на солнце сушиться, словно партию только что вылепленных горшков, молодой человек начинал задавать им разные мудреные вопросы про их многотрудную жизнь и аккуратно заносить их ответы в компьютер.
Затем, когда длительная процедура расспросов бывала закончена, компьютер начинал напряженно думать, жужжать и судорожно подмигивать. А молодой человек в это время заводил со своими посетителями весьма странный разговор.
- Видите ли, - говорил он (к этому времени он уже научился говорить внушительно и красиво, потому что за короткий срок он превратился если не в Цицерона, то, по меньшей мере, в немногословного, но мудрого Марка Аврелия), - наверное, вы не будете отрицать, что явились в этот мир вовсе не по собственной воле?
Застигнутый таким внезапным вопросом, посетитель начинал нервно елозить на стуле, оглядываться по сторонам и иногда даже грызть от напряжения ногти. Однако после долгих раздумий он приходил к странному выводу, что да, вопрошающий, конечно, прав. Ни перед зачатием, ни перед родами его действительно никто ни о чем не спрашивал. Поэтому, не переставая елозить и оглядываться, он ошарашенно кивал в знак согласия головой.
- Вы также не будете, очевидно, отрицать, - говорил дальше молодой человек хорошо поставленным голосом следователя, - что если бы у вас была возможность выбора, внешность вы бы выбрали себе несколько иную, а именно ту, которая больше соответствует вашему богатому внутреннему миру.
- Да, - с некоторым страхом отвечал посетитель, до конца все же не понимая, к чему клонит этот странный компьютерный молодой человек.
Тот, конечно, тоже понимал, что его до конца не понимают, и продолжал свой монолог:
- Человеческое тело, - говорил он, - это всего лишь оболочка, в которую, словно в клетку, заключен странный и таинственный мир, который и есть настоящий человек.
Посетитель начинал понимающе часто кивать в ответ, потому что, считая себя непризнанным гением, он действительно до дна хлебнул этой несправедливости, ибо никто не просто не мог, но даже и не желал видеть, какой пожар горит в его голове или сердце.
- Правда, иногда, - продолжал молодой человек, - этот мир может едва заметным отпечатком лежать на челе, однако этот отпечаток - ничто по сравнению с тем волнующим вихрем, который бушует внутри.
Надо сказать, что после сделанного им открытия внешность Августа значительно изменилась к лучшему. Прыщи на его лице куда-то исчезли, а невзрачное лицо приобрело благородное выражение.
Эти слова Августа Хагера обычно вызывали слезы у расчувствовавшегося посетителя, часто слышавшего за своей спиной до боли обидное "сумасшедший".
- Но, - продолжал Август, - когда человек уходит из этого мира, - здесь он делал многозначительную паузу, - он покидает уродливый бастион своего тела и остается наедине с истинным самим собой. Он начинает жить своей истинной жизнью и оказывается в мире, который принадлежит только ему, - в этом месте он глубокомысленно замолкал.
- Готовы ли вы теперь взглянуть на свой портрет? - наконец произносил он.
Это был самый драматический момент взаимоотношений продавца и покупателя.
После этих слов до посетителя наконец доходило, чтó ему предлагают купить. Это была вовсе не глиняная маска с мертвого или живого лица. Это было само лицо, спрятанное под маской лица, с которого, как он полагал по наивности, будут снимать маску. И это было страшно. Это было даже больше, чем страшно. Даже слов таких нет, какими это можно назвать. Потому что каждый из этих непризнанных гениев прекрасно понимал, что в обычном мире художник сильно отличается от того, что он написал. Он не знал, хорошо это или плохо. Просто он был уверен в том, что художник это не картина, не роман и не проект какого-нибудь, еще никому не ведомого, вечного двигателя. Потому что на все эти картины и проекты, рожденные его мыслью и его душой, надета толстая рубашка его собственного тела, винить за убожество которого можно лишь какого-то неизвестного, абстрактного создателя. И только душа может иметь вид картины, книги или проекта, пусть даже и не никогда не написанного. А если и этот проект - убожество? Что тогда? Что изволите тогда делать, господин хороший, со своим барахлом? Поэтому посетитель после этого вопроса бледнел, хватался за сердце, совал под язык валидол и производил разные нервные телодвижения. Однако продолжал сидеть на месте, потому что кто же откажется от такого предложения? А если и откажется, то на какие муки он себя обречет в долгом и томительном ожидании смерти, когда все равно все маски будут сорваны.
А с другой стороны, может быть, сейчас еще можно что-то исправить, пока ты действительно не остался со своей душой один на один. И может быть, этот умный молодой человек в пиджаке и галстуке даже подскажет - за определенную плату, разумеется, что надо подкрутить в компьютере или в этом портрете, чтобы привести его во вполне достойный вид.
И здесь Август Хагер достигал вершины своего ораторского искусства. Нет, он не произносил много слов. Он никого ни о чем не просил и не уговаривал. Он вообще ничего не говорил. С легкой задумчивостью усталого божества, обремененного множеством иных забот, он ободряюще смотрел на посетителя и лишь едва заметным кивком головы благословлял взглянуть на результат его творения. А кто может отказать благословляющему Богу, по всей видимости, отвечающему за все возможные и невозможные последствия?
Однако Август соблазнял посетителей принять свой портрет вовсе не из-за денег. Хотя, конечно, он работал не бескорыстно. Просто он знал наперед, что посетитель не будет разочарован, независимо от того, являлся ли он действительно гением или же пустым и никчемным фантазером. Потому что он знал из практики, что если даже гора родила мышь, то она все равно останется горой. Иными словами, художник это не картина, потому что он всегда больше, чем картина. И иногда чем хуже картина, тем страшнее и величественнее душевные порывы художника, сплетающиеся в смертельной схватке, словно гигантские пустынные смерчи. Тем глубже и ужаснее бездны, в которые ему придется заглянуть. Это он знал просто по себе. Потому что он тоже был когда-то из числа непризнанных и пустых.
Короче говоря, когда первый покупатель своей посмертной маски получил наконец то, что ему было обещано, то маска эта действительно чуть не стала посмертной. Все случилось, как в крылатом афоризме "Увидеть Париж и умереть". Или увидеть Венецию и умереть. Или еще что-нибудь увидеть и обязательно умереть. Потому что после этого уже жить неинтересно. И не нужно. Ибо ничего красивее, величественнее, прекраснее или ужаснее больше не увидишь. Никогда.
А теперь представьте себе старичка лет шестидесяти. В битых очках и в лоснящемся заношенном костюме, который подарили ему, наверное, его родители на день окончания гимназии. У старичка этого в руках сверток, в котором на двадцати листах начерчен проект какого-то безумного агрегата размером с дом. Этот агрегат, к тому же, имеет три пульта управления, наподобие тех, которыми оснащен БОИНГ-747. Но при этом данное удивительное изобретение всего-навсего может всего-навсего лишь пришивать пуговицы к сорочкам.
Этот старичок, конечно, имеет ужасно обиженный взгляд, потому что с этим изобретением его не пускает на порог ни одна швейная фирма. Причем не пускает грубо, грозя при этом вызвать психиатра.
А затем представьте, что этот старичок, от которого шарахаются взрослые, над которым смеются дети и которого не уважает даже соседская кошка, вдруг увидел себя в виде какой-нибудь гигантской звезды... Бетельгейзе. Только в разрезе. Причем увидел он вдруг, как в недрах этой звезды бушуют дикие вихри, разверзаются страшные пропасти, с немыслимой силой взрываются облака раскаленного газа, гигантскими столбами возносятся в пространство фонтаны ионизированной плазмы. При этом звезда Бетельгейзе напряженно пульсирует, словно дышит, и вдобавок ко всему посылает в космическое пространство жесткое излучение, закодированное в виде мотива величественной органной фуги. И все это он, несчастный старик, безуспешно пытавшийся осчастливить человечество своим дурацким механизмом.
Конечно, пережить такое не просто. Наверное, сложнее, чем пережить свалившееся с неба миллионное наследство. Потому что узнав о себе такое, можно спокойно умереть с чувством выполненного долга. Без колебаний и сожалений о бессмысленно прожитой жизни. Потому что смысл этот, как и весь мир, вся вселенная, все пространство и время, все радости и невзгоды, вся черная тоска и невысказанные фантазии, уже есть там. В этой звезде. То есть в тебе самом. И, конечно, никто не будет спорить, что быть звездой лучше, чем безумным старикашкой в битых очках.
Словом, превращению старика в звезду помешала бригада скорой помощи, которой, чтобы вернуть его на землю, пришлось прибегнуть к закрытому массажу сердца и аппарату искусственного дыхания.
Но это была победа. Потому что старичок не только увидел себя, но и узнал. И очень себе понравился.
Кстати, после того, как неделю он пролежал в реанимации, а затем еще месяц в кардиологическом отделении, он по возвращении домой собственноручно спалил свитки со своим изобретением прямо на балконе. А пепел среди бела дня высыпал с балкона на шумную улицу, на головы людей. И больше никому своим аппаратом по пришиванию пуговиц не надоедал. Потому что получил он, как Маленький принц из доброй сказки французского летчика Сент-Экзюпери, свою собственную звезду. Но размером не три на четыре и не пять на восемь, а бесконечность на бесконечность. И стал он теперь хозяином вихрей, смерчей и ураганов, за которыми нужно было уследить и в нужное русло их направить, потому что от неправильного их употребления звезда эта могла вспыхнуть ярко на черном небосклоне, а затем превратиться в какого-нибудь белого карлика или в страшную черную дыру, наподобие того же злосчастного старичка в битых очках. Чего ему, конечно, совершенно не хотелось.
Так вот, после этого старичка в контору по продаже посмертных масок народ повал не то что валом, а, можно сказать, пошел демонстрацией. И каждый хотел наконец заполучить настоящего самого себя. То есть того самого, о котором так много, но путанно говорили разные заумные философы-экзистенциалисты. Как, впрочем, и все иные сумасшедшие метафизики, кричавшие на всех углах, как попугаи на деревьях, что "слово сказанное есть ложь" и что мир этот не настоящий.
Глава 17
Тем временем доктор Фауст, закованный в чугунные цепи, спеленутый смирительной рубашкой и замурованный, словно Кощей бессмертный, в бетонном бункере человеческих мыслей, пребывал там, тем не менее, в добром здравии, хотя и основательно повредился в уме. Десятки тысяч лет наблюдений за перипетиями истории дикого племени, что вылезло когда-то по его зову из первозданного моря, полностью лишили доктора оптимизма и веры в светлое будущее. А их молитвы чуть не сделали его сумасшедшим. Несмолкающий гул вопиющих к нему человеческих голосов был подобен грохоту гигантского водопада, или, хуже того, какофонии огромного оркестра, играющего без единой партитуры и дирижера, где каждый музыкант вел свою партию, стараясь перекричать соседа. От этого шума доктор лишился памяти и даже забыл свое настоящее имя. Из всех же имен, которыми называло его племя, ему запомнилось лишь одно - Тысячеглазый Индра. Потому что в общем реве и грохоте он уже давно ничего не слышал, но зато видел все.
Он видел огромные храмы, возведенные в его честь на костях тысяч людей, видел, с какими сладострастными лицами эти дикари огнем и железом пытали и казнили друг друга в споре о том, кто из них лучше понимает его. Он прекрасно помнил ночные факельные шествия, где в едином безумном порыве они сливались в одно ужасное тысячеголосое животное, с миллионом горящих в темноте глаз-факелов. Он никогда не забудет, как, тупо веря в Бога, которого сами же заточили в клетку, они погнали в крестовый поход своих детей, думая, что раз Он не слышит их, то услышит хотя бы их малолетнее и пока еще безобидное потомство. Да, иногда ему приходилось видеть удивительные по своей силе и глупости спектакли про него и для него же поставленные. Правда, они никогда его не трогали.
Но когда с заоблачных высот он увидел раздачу "настоящих миров", первый раз ему захотелось плакать.
Плакать от радости скорого освобождения. И от наивности бросившегося в философию народонаселения. Потому что то, что они приняли за компьютерные игрушки, на самом деле вещью серьезной и страшной. И хоть смешно ему было глядеть на это суетливое племя, которое в спешке бросилось осваивать неведомые новые пространства, но жалко их вдруг стало, потому что не знали они, с чем связались. Никто из них: ни программист тот прыщавый, открывший столь прибыльное дело, ни его посетители, не задумывалась даже, как глубоки могут быть пропасти в раздаваемых мирах, как страшны там бури и как ужасны смерчи, завязывающиеся над миром тугим, двойным узлом, не дающим при этом ни вдохнуть, ни выдохнуть. Потому что было уже все. Ибо написано - что было, то и будет. Что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем.
Но позабыв обо всем на свете, взбалмошное и суетливое племя наконец успокоилось. Правда, не то чтобы совсем успокоилось, а просто ушло в себя. И копошилось уже там. В себе. Как обезьяна колупается в своей шерсти в поисках насекомых. Потому что, как оказалось, нет для человека персоны важнее, чем он сам. И тогда пусто стало на улицах и тихо. Как когда-то в древнем Вавилоне, перестали люди рожать детей, петь песни и смотреть на текущую воду и пылающий огонь. Потому что ничего им стало не нужно. Ибо все было там. Внутри. И те декорации, которые они устраивали для совместного пользования, типа Египетских пирамид, Вавилонских зиккуратов или Эйфелевой башни, теперь строилось тоже там. Причем в таких размерах, что прежние каменные гиганты по сравнению с новыми виртуальными казались просто недомерками и уродливыми карликами. А снаружи все строительство прекратилось. За ненадобностью. Как прекратили в свое время строить в России коммунальные квартиры. Потому что жить в них больше никто не хотел.
Настал тогда для доктора долгожданный час пик. Или ночь длинных ножей, как называли его они. Или конец света - Апокалипсис. Правда, произошел он совсем не так, как писали в своих книгах разные сумасшедшие старцы. Не было там никаких всадников на белых конях, ни разных чудовищ многоглазых с лапами льва и мордой единорога. Не выливал никто с небес чаш гнева. Не палил никто никого огнем, не поливал водой, и не падала на землю звезда Полынь.
В общем, можно еще много перечислять, чего не было, потому что не было ничего. То есть - вообще ничего. Все прошло тихо, мирно и совсем неинтересно. Просто опустела земля, и все стало на ней тихо рушиться. А племя это суетливое и многословное постепенно погрузилось в свои компьютерные миры так далеко, что стало скоро обходиться и вовсе без компьютеров. Потому что игрушка их интересная стала уже их жизнью. Но, правда, где-то в другом месте. Уже их собственном. А чужую квартиру они освободили.
Что происходило в их собственных домах, сказать трудно. Везде по-разному. Потому что вполне возможно, что кто-то, по злобе своей или со страху, выстроил собственные Содом и Гоморру. И в них же угорел. Или закрутил злобными и тоскливыми фантазиями свой мир так, как доктору Фаусту не могло присниться даже в самом кошмарном сне, хотя сам он пережил и повидал немало. Поэтому когда писал провидец Иоанн Богослов свои мемуары, то, конечно, писал он их не с натуры вовсе, потому что никакой натуры больше не было. А заглянул он случайно в чей-нибудь чужой компьютер. Потому что из другого дома, можно сказать, напротив, хотя уже совершенно в другом месте, царь Соломон написал совсем другое:  Он ввел меня в дом мира, и знамя Его надо мною - любовь.
И каждый из них был прав. По-своему.
Только один человек отказался от соблазна отправиться в странное путешествие внутрь себя, куда двинулось все земное народонаселение. Хотя и не человек он был вовсе, а бессмертный пришелец, явившийся неизвестно из какого мира. Имя его было профессор Агасфер.
По преданию, Агасфер должен был дождаться конца света, чтобы встретиться затем с поруганным им Богом. Поэтому когда землю охватила всеобщая компьютерная эпидемия, по сравнению с которой все прошлые страшные эпидемии черной оспы, бубонной чумы или СПИДа казались лишь легким насморком, понял профессор, что ждать ему осталось совсем недолго. Он проводил в последний путь своего друга Августа Хагера, закрыв его остекленевшие глаза, неподвижно уставившиеся в мерцающий экран компьютера, и отправился бродить по земле в поисках Бога.
Глава 18
Когда же земля наконец опустела, оковы доктора Фауста растаяли, словно были они пустым миражом. И увидел он тогда зрелище, которое повергло его в изумление и тихий восторг. Перед ним лежали величественные руины, в которых не было больше жизни. Смерть, обрушив крыши, но оставив стены, осыпав острые углы зданий и уложив на бок каменные изваяния, превратив окна в пустые глазницы, а двери в разинутые пасти, завалив площади осколками кирпича и превратив города в каменные скелеты, напомнила ему слова еще одного провидца о том, что развалины храма  гораздо лучше самого храма.
Потому что похожи эти развалины на горящий огонь или текущую воду. И грезится в них какая-то уже иная жизнь, которая случается в результате странных фантазий, происходящих в основном от несварения желудка головы.
Когда увидел доктор всю эту тихую и мертвую красоту, которая напомнила ему геометрические томления небесных абстракций, захотелось ему поделиться с кем-то всем этим богатством, как тогда, в те давние времена, когда показывал он дикому стаду, вышедшему из моря, небесные чудеса. Потому что почувствовал он вдруг, что как ни не любил он прежних своих гостей, доставивших ему столько неприятностей, но было в них что-то такое, чего ему сильно сейчас недоставало.. Он даже сначала не мог понять, чего. А когда понял, то усмехнулся грустно, потому что оказалась эта мысль простой и очень смешной.
"Я такой же, как они", - подумал он.
А еще вспомнил он одно заявление, которое часто от них слышал, но раньше просто никогда о нем не задумывался. Говорили же они между собой: "Вместе тесно, а врозь скучно". Про него, между прочим, говорили. Хотя - и про себя тоже. Потому что пока искали они для себя Бога, жили они с тоской в сердце, но жили все-таки и даже иногда веселились. А как перестали искать, то рухнул их мир. И так было плохо, и этак. Как, между прочим, и с ним, потому что и он, пока искал что-то, то жил, а как нашел, так очень сильно об этом пожалел.
- Где же здесь разгадка? - подумал доктор.
Но только ничего не пришло ему в голову, потому что просто неоткуда было чему-нибудь приходить. Пусто было вокруг и темно. Ведь все уже давно ушли. И грустно ему стало до слез.
Тогда он огляделся по сторонам, прислушался и вдруг различил вдалеке еще одну колонию диких паразитов, которая оккупировала такого же, как и он, любителя приключений, которому, правда, до освобождения было довольно далеко.
То есть, наверное, господин Фауст мог бы заметить его и раньше, но раньше он был занят исключительно собой. И ничто другое его не интересовало. Тогда пришли ему в голову слова, которые сказал как-то один индус, сидящий под деревом бодхи. "Миров, - говорил индус, - на свете больше, чем песчинок в дельте Ганга".
Так вот, увидев вдалеке колонию дикарей, доктор отправился по песчаному пляжу, оставляя на мокром прибрежном песке глубокие следы босых ног. Но не к искателю приключений, конечно, потому что тот был тоже занят самим собой. То есть безуспешными попытками освободиться от осадивших его оккупантов. Он отправился в гости к дикарям, которые скрутили своего новоиспеченного Бога в бараний рог.
Не было у доктора на них больше ни злости, ни обиды, потому что знал он, что временное это дело, и скоро разбегутся они в разные стороны, каждый по своим углам. И сами, наверное, когда-нибудь станут такими же жертвами, как и он и его несчастный собрат.
Подойдя к ним незаметно, он уселся на песок и долго смотрел на снующих туда-сюда пигмеев, озабоченных одновременно множеством проблем - от поисков хлеба насущного до смысла жизни. Правда, когда он увидел опять эту грызню и беготню, снова тоскливо ему стало и грустно.
Тогда нашел он на берегу место, где, как ему показалось, уже начался исход местного народонаселения. Потому что как-то голо там было и пусто. На брошенных полях застыли там ржавые скелеты каких-то огромных машин, похожих на давно вымерших древних бронтозавров, и множество домов стояло там с вытаращенными глазницами мертвых окон и разинутыми ртами пустых дверных проемов. А от некоторых остались и вовсе лишь стены без крыш, как и на его теперь опустевшей родине. А стоящие изваяния тоже начинали клониться на бок, причем изваяния одного и того же человека с лысой головой, маленькой бородкой и кепкой в руке.
Среди этого запустения он нашел одно юное существо, которому снились удивительные цветные сны, и предложил ей свою дружбу. И тогда девочке приснился странный человек на берегу теплого моря, который играл с волнами. Только волны эти были не простые, а словно живые, и над ними рождались странные узоры, а иногда и удивительные картины, которые можно увидеть только в иллюстрациях к сказкам.
Правда, человеку этому почему-то больше всего нравилась сказка, похожая то ли на "Щелкунчика", то ли на "Спящую красавицу". Потому что гуляли они с этим сказочником в пустом городе, среди величественных развалин, где не было больше ни души. И человек этот, глядя на развалины, которые в бледном лунном свете словно оживали, рассказывал ей удивительные истории, которые происходили когда-то в этом сумрачном мире. Или могли произойти. Что было, в общем-то, одно и тоже.
С каждым этим странным сном девочка все больше погружалась в таинственный мир, где больше не было никого, кроме доброго сказочника. А когда она просыпалась, то все забывала. И только чувствовала какое-то смутное неудобство, словно что-то мешало ей жить теперь в своей деревне Столбы Архангельской области. Как будто оставила она часть себя в совсем другом месте, куда из Столбов не долететь ни на самолете, ни даже на космическом корабле, потому что никакой транспорт туда не ходит. Или, может, наоборот: этот странный человек теперь всегда был с ней. Или в ней. И все время звал ее с собой. Отчего тело ее слабело и как будто таяло. И, наверное, ушла бы она с ним, если бы не случилось вдруг одно происшествие. О котором она так ничего и не узнала, да и не узнает никогда, потому что снов своих далеких она никогда не помнила. А случилось вот что.
Как-то во время одной из прогулок по темным развалинам какого-то заброшенного храма, а может быть, банка или даже департамента, потому что было это огромное здание с колоннами, огромными залами и широкими лестницами, которые сторожили крылатые львы с обломанными ногами и крыльями, встретили они одного человека. Настоящего. И даже ей почему-то знакомого, правда, неизвестно откуда. Но помнила она точно, что когда-то и он рассказывал ей какую-то сказку. Тоже в какой-то темной комнате, но словно в каком-то совсем другом мире. Этот человек сидел сейчас на ступеньках лестницы и курил. Огонек от сигареты едва освещал его лицо.
Когда она его увидела, то обрадовалась, потому что наконец эти развалины родили не призрака, а настоящего живого человека. А ее спутник очень удивился. И внимательно на него уставился. Однако человек с сигаретой неторопливо поднялся, отряхнул штаны после грязной лестницы, перелез через какую-то опрокинутую каменную вазу и двинулся вниз к ним по ступеням.
- Здравствуй, Варя - сказал он девочке.
- Здравствуйте, - ответила она.
- Тебя ждут дома, - сказал он.
- А где это? - спросила она.
- Пойдем, я покажу, - сказал он.
- Девочке хорошо здесь, - вмешался в разговор ее спутник.
- Возможно, - ответил человек с сигаретой.
- И мне с ней тоже хорошо.
- Наверное, - сказал он. - Только ей здесь не место.
- Почему же?
- Это не по правилам.
- Ты, наверное, Конфуций? - спросил Варин спутник, вспомнив одного большого любителя разных правил, жившего когда-то в Китае.
- Нет, - ответил человек с сигаретой. - Разве ты меня не помнишь?
Варин спутник долго вглядывался в незнакомца и наконец пожал плечами.
- Не помню, - сказал он. - Ко мне обращались миллиарды. Всех не упомнишь.
- Я никогда не обращался к тебе, - ответил незнакомец.
- Тогда тем более я тебя не знаю, - сказал он. - Только скажи мне, о каких правилах ты говоришь?
Незнакомец задумался на несколько мгновений. Глубоко затянулся сигаретой, затем швырнул окурок в темноту.
- Помнишь, как дикари, вышедшие из моря, чуть не лишили тебя жизни? - спросил он.
- Да, - печально проговорил сказочник. - Они проросли в меня.
- А теперь ты пророс в нее, - сказал пришедший. - И ей тоже трудно дышать. Каждый должен быть сам по себе.
- Ты думаешь, это хорошо?
- Не знаю, - ответил пришедший. - Таковы правила. Когда-нибудь она опять попадет сюда. Но уже сама.
- Да, - печально согласился сказочник. - Вместе тесно, а врозь скучно, - он помолчал немного, а затем спросил, озираясь во мраке: - Что же мне делать здесь одному? 
Незнакомец пожал плечами.
- Ты можешь возвратиться домой, - сказал он. - Твой дом стоит целым и невредимым.
- Куда? - удивленно спросил сказочник.
- Домой, - повторил незнакомец. - Ваймар, восемнадцатый век. Ты родом оттуда.
- Ваймар, - медленно проговорил сказочник, пытаясь вспомнить это место. - Восемнадцатый век, - он задумался на несколько мгновений. - Ты что же - думаешь, я тоже из диких? - резко спросил он, глядя незнакомцу в лицо.
- Да, - засмеялся тот. - Мы все оттуда. И я, и ты, и она, - он кивнул на девочку.
- Я в дикари больше не пойду, - сказал сказочник, усаживаясь на ступени лестницы. - Никогда.
Незнакомец молчал.
- Есть, правда, еще один путь, - наконец проговорил он. - Море.
- Ты хочешь, чтобы я пошел и утопился? - с кислой гримасой спросил сказочник.
- Нет, - сказал незнакомец. - Но можно попытаться оттуда чего-нибудь выловить.
- Что выловить?
- Бог его знает, - пожал плечами незнакомец.
- Не произноси при мне это слово, - сквозь зубы проговорил сказочник.
- Извини, - ответил незнакомец. - Только, может, ты забыл, как вызвал из моря дикое племя?
- Это было так давно, - ответил сказочник, - что, мне кажется, это был сон.
- Мне тоже так иногда кажется, - ответил незнакомец. - Но, может быть, тебе там еще что-нибудь приснится.
- Нет, - ответил сказочник. - Я сыт чудесами по горло.
На этом их разговор закончился. Незнакомец взял Варю за руку и повел ее по какому-то темному коридору. А бывший доктор Фауст, великое божество исчезнувшей цивилизации, еще долго смотрел им вслед, пока два темных силуэта не растворились во мраке огромного пустынного здания.
Затем он поднялся и побрел куда глаза глядят. Но пришел скоро на пустынный берег первозданного моря, которое окружало землю, как написано во всех древних легендах, буквально со всех сторон. Он вышел на полосу прибоя, опустился на песчаной отмели на колени, склонился к самой воде и увидел в водной глади свое до крайности удивленное лицо. Потому что из воды на него смотрел вовсе не лик тысячеглазого Индры и не восьмирукий танцующий Шива, и, конечно, не сияющий подобно солнцу Амон-Ра, и даже не бесплотный и всепроникающий Иегова, а усталый человек с глубокими морщинами на лице и печальными глазами. Это было давно забытое лицо доктора медицины и математики господина Фауста.
- Здравствуй, - сказал Фауст самому себе, потому что не видел себя уже целую вечность.
- Здравствуй, - ответил его двойник. - Я думал, что ты меня уже совсем забыл.
- Забыл, - сказал Фауст. - Какой ты странный и совсем не похож на Бога.
- Я никогда и не был Богом, - ответил двойник.
- А я был, - сказал Фауст. - Только все - дурацкий спектакль, который придумали глупые люди.
- Не знаю, - ответил двойник. - Хотя, возможно, ты и прав.
- Я пришел проститься, - сказал Фауст.
- С кем? - удивился двойник.
- С тобой, - ответил Фауст. - Мне больше нечего здесь делать. Дикарем я уже никогда не буду, а Бога из меня не получилось. Знаешь, жизнь - совершенно дурацкое занятие: что для Бога, что для человека. И единственное, что можно понять в этом мире, это степень собственного ничтожества. А конец всегда один - пустота, - сказал он, окидывая унылым взглядом пустынный берег и виднеющиеся вдалеке развалины огромного города.
- Конец - это такой же мираж, как и все остальное, - спокойно сказал двойник.
- Не болтай глупостей, - зло ответил Фауст, поднимаясь с колен. - Сейчас ты увидишь конец. - И он двинулся вперед, погружаясь в прозрачную воду. А лицо его двойника все ближе и ближе стало подступать к его собственному лицу. Когда же вода стала доставать доктору до подбородка, лица сблизились почти вплотную.
- Ты знаешь, о чем я подумал? - спросил он двойника.
- Нет, - ответил двойник. - Я не могу читать твои мысли.
- Да, - согласился Фауст. - Мы, наверное, очень разные.
- И что же ты придумал? - спросил двойник.
- Так, пустяк, - ответил Фауст. - Я просто подумал, что для тех морских гадов, которые живут на дне, рыбы кажутся птицами. Потому что в море они умеют летать.
- В этом море никто не живет, - ответил двойник. - Море тоже мираж.
- Откуда ты все знае... - хотел спросить Фауст, но не успел. Он сорвался в глубокую впадину, и голова его скрылась в морской пучине.
А через некоторое время на другой берег морские волны выбросили деревянную голову, которая имела две физиономии. Спереди и сзади. Одна из физиономий была грустная и выражением своим напоминала страхового агента, на лице которого застыло вечное напоминание о разных несчастьях с обязательной потерей имущества и тяжелых болезнях непременно со смертельным исходом. Зато другая физиономия явно принадлежала добродушному красноносому Санта-Клаусу. Правда, обе эти физиономии были подозрительно похожи на доктора Фауста, жившего когда-то в немецком городе Ваймаре.
Голова долго валялась на земле, пока на нее не наткнулся один дикарь, возвращавшийся с охоты. Он поддел голову ногой, отчего та подпрыгнула, словно мяч, упала на землю и вдруг вперилась в охотника живыми глазами. От этого взгляда дикарь оцепенел от страха, словно перед ним вырос вдруг из пустоты огромный свирепый тигр.
- Что, страшно? - спросил, ухмыляясь, Санта-Клаус.
- Страшно, - прошептал охотник, опустив на землю убитую косулю и собираясь задать стрекача.
- От меня не убежишь, - сказал Санта-Клаус. - Ты лучше съешь мухомор, - и он кивнул на красный в крапинку гриб, торчавший под большой елкой. - Может, легче будет.
Охотник послушно сорвал мухомор и засунул его себе в рот.
- Вот, - сказала голова. - Мухоморы - вещь полезная. Через них много чего увидеть можно. Вон видишь, там море плещется? - спросила голова, указывая глазами на густую чащобу, откуда вышел охотник.
- Вижу, - прошептал охотник, удивленно таращась на деревья, за которыми действительно виднелось море, которого там раньше никогда не было.
- Это море необыкновенное, - сказал Санта-Клаус. - Из него все что угодно достать можно.
- Даже мамонта убитого? - настороженно спросил охотник.
- Даже мамонта, - согласился Санта-Клаус. - Только до моря этого идти больно далеко.
- Как же далеко, - возразил охотник. - Вон же оно за деревьями плещется.
- Плещется-то-плещется, - вдруг проговорил страховой агент высоким унылым голосом, - только в твоей дурной голове. Разве не слышишь?
Охотник осторожно потряс головой.
- Да, - сказал он задумчиво. - Действительно что-то плещется.
- Мухоморов надо меньше жрать, - сказал страховой агент. - А то скоро совсем все расплещешь. Ты этого красноносого не слушай, он тебе такого наговорит, что сам себя не узнаешь. Он одно слово знает, от которого все зубы выпадают и волосы.
 - Скажи-и-и, - восхищенно проговорил охотник. - Я его нашему вождю на ухо шепну, чтоб у него все повыпало. Глядишь, через месяц сдохнет без зубов-то. А то больно лютый. Чуть что - сразу в морду бьет. И всех женщин, что посимпатичней, к себе забирает. У него в пещере их уже во сколько, - и он растопырил перед собой на руках пальцы.
- Я ему сам скажу, - усмехнулся Санта-Клаус. - Ты заверни меня в шкуру и неси аккуратно, да не тряси по дороге, а то от тряски меня тошнит. Понял?
Глава 19
Когда Варя проснулась в темной комнате в доме N 18 на улице Огородной в деревне Столбы, то сквозь окно она увидела огромную желтую луну, которая висела как будто над самым ее домом, потому что была ночь полнолуния.
Своего последнего сна она, конечно, не помнила. Но вдруг почувствовала, что больше ничто не мешает ей жить. С этой ночи болезнь ее прошла, как будто ее никогда и не было.
Хотя еще долго потом ей снились какие-то темные руины. Но уже не было там сказочника, который водил ее по величественным каменным лабиринтам. И еще осталась у нее после болезни одна странность. Когда она выросла, появилась у нее привычка гулять по ночам. В темноте. По деревне, в лесу или по улицам городка Н. Много раз люди видели в темноте странную фигуру, которая брела, словно сомнамбула, и сама с собою разговаривала. А может, и с кем-то она говорила, только собеседника ее никто так никогда и не видел.
Разные же темные личности, которые в ночном городе не гуляют, а, можно сказать, работают, поджидая в подворотнях одиноких прохожих, обычно обходили ее стороной и старались на пути ей не попадаться. Хотя одна такая личность сунулась раз к этой девушке, но больше на работу свою уже никогда не выходила. Потому что Варя сказала ей что-то такое, отчего личность эта до сих пор лечится у бабы Мани. Но пока безуспешно, потому что здоровый этот мужик, весь в синих татуировках, теперь каждую ночь кричит, плачет и иногда даже мочится в постель, хотя работу свою ночную он уже давно бросил и устроился в магазин грузчиком. Но баба Маня, со свойственным ей оптимизмом, говорит, что надо еще немного потерпеть, и тогда все пройдет. Ведь ничто не длится вечно.
Днем же Варя была обычным человеком, и когда пришло время, вышла замуж и родила мальчика. Мальчику своему на ночь она рассказывала всякие удивительные истории о странах, которых никто никогда не видел. А еще умела она лечить людей, хотя никаких медицинских институтов не кончала, а работала на каком-то складе обыкновенным бухгалтером.
Глава 20
Петя открыл глаза и увидел перед собой физиономию санитарки Насти.
- Петр Петрович, - тихо прошептала Настя, глядя на Петю заботливым материнским взглядом.
Настя была толстая и немного придурковатая девушка лет тридцати пяти, но добрая и безотказная, за что в больнице ее любили и гоняли с утра до вечера.
- А что это ты тут делаешь? - спросил Петя тоже шепотом, с опаской глядя на Настю и с удивлением обнаруживая, что лежит он на диване в ординаторской, а за окном уже не утро, а яркий солнечный день.
- Да как же - что? - развела руками Настя и совершенно по-дурацки улыбнулась. - Вас ведь караулю.
Это заявление поставило Петю в тупик.
- Ты с ума сошла? - спросил он как можно спокойнее.
- Да что вы, Петр Петрович, - испуганно затараторила Настя. - Как же вас не караулить-то? С вами ведь такое было, что Боже упаси. Мы тут все испереживались. А я - так даже плакала. Ведь несчастье-то какое. Такой хороший доктор, а такое с ним несчастье.
- Да что случилось-то, скажи, - нервно проговорил Петя, пытаясь подняться.
- Нет уж, вы полежите пока, - сказала Настя и заботливой, но сильной рукой прижала его к дивану.
- Хорошо. Я лежу, а ты говори, чего было, - произнес он, терзаемый нехорошими предчувствиями.
- Ужас был, - авторитетно сказала Настя. - Я как пришла позавчера сюда утром ординаторскую убирать, а тут вы, - при этом глаза ее стали большими и страшными.
- Когда? - переспросил Петя.
- Позавчера, - сказала Настя, со значением качая головой.
- Ну и что позавчера было? - тихо спросил Петя.
- А то и было, - сказала Настя. - Я захожу, значит, а вы тут ходите между столов с лицом таким, - при этом Настя выпятила вперед нижнюю челюсть, отчего стала похожей на бульдога, - говорите чего-то и руками машете. Я страсть как перепугалась. Потому что никогда такого за вами не видела.
- Что я говорил-то? - спросил Петя.
- Не знаю, что, - ответила Настя. - Потому что говорили вы все на каком-то тарабарском языке.
- Да-а - сказал Петя задумчиво.
В это время Настя со страшным каменным лицом поднялась со стула, неподвижными глазами уставилась в стену и произнесла громко и гортанно:
- Я царь Египта, владыка мира.
Этих слов Петя очень испугался. И даже не того, как произнесла их Настя, а того, что понял он эти слова, произнесенные на древнеегипетском языке.
- Значит, это был не сон, - с тоской подумал он. - А ты знаешь, что это значит? - зачем-то спросил Петя.
- Нет, - сказала Настя, - не знаю. Только страшные какие-то эти слова.
- Да, - согласился Петя, вздыхая. - А потом что?
- А что - потом. Я побежала дежурного доктора звать. Чтобы спасать вас. Позвала, значит, докторшу Веру Аркадьевну с терапии. Та зашла и тоже испугалась. Потому что лицо у вас было... - и Настя опять выдвинула вперед нижнюю челюсть. - А потом увидела она на столе бутылку из-под водки и говорит: - Это у него, наверное, белая горячка.
От этих слов Петя тихо застонал.
- Или может, говорит, отравился он самодельной водкой, - продолжала Настя. - Надо, говорит, к нему бабу Маню звать. Так что, говорит, беги, Настя, за бабой Маней, а я пока тут с ним посижу, покараулю. А ты в приемном скажи, что если я буду в окно кричать и звать на помощь, пускай все бросают и сюда бегут. Вот.
- Да-а, - снова повторил Петя.
- Ну, я скорей за бабой Маней побежала. А ведь выходной уже. Суббота, - быстро говорила между тем Настя. - Поэтому я - к бабе Мане домой. А там нет никого. Тогда я - к ней на огород. А она там картошку копает. Я кричу ей: - Баба Маня, побежали в больницу, там Петр Петрович с ума сошел.
Петя вздохнул и почесал затылок.
- Ну, баба Маня, конечно, лопату бросила и бегом со мной в больницу. А вы тут, Петр Петрович, все ходите и руками машете. А Вера Аркадьевна у окна стоит, чтобы вы, значит, туда не сиганули, сама бледная, лица на ней, бедняжке, нет. Баба Маня, значит, прибежала и долго на вас смотрела, что вы делаете. Потом бутылку с водкой взяла, понюхала ее, потом лизнула чуть-чуть и говорит: "Нет, водка нормальная. Из чистого денатурата. Ею не отравишься". И вообще, говорит нам с Верой Аркадьевной, что это у него не белая горячка вовсе, а от переутомления. И еще чего-то про стул говорила, на котором спать нельзя. Да только мы ничего не поняли. А затем закатала вам, Петр Петрович, укол успокаивающий в это самое место, - и Настя похлопала себя ладонью по толстому заду, - и сказала, что скоро он заснет и спать будет долго. А когда проснется, все, наверное, уладится. Но все равно, говорит, ты, Настя, за ним приглядывай, потому что укол уколом, а береженого Бог бережет. Потом увидела она на столе вот это, - и Настя кивнула на деревянную голову, закрытую сейчас какой-то синей тряпкой. - Очень она ей не понравилась. И сказала баба Маня, чтобы чем-нибудь я ее прикрыла, а потом пускай Петр Петрович отнесет ее туда, откуда взял. Вот. И ушла опять свою картошку копать.
- А потом? - спросил Петя.
- А потом, - сказала Настя, - Гришка прибегал из гаража. Когда увидел вас, говорит, ну - Петрович дает. А еще он сказал, что без закуски пить никак нельзя. И что он один раз выпил без закуски семьсот пятьдесят, когда за грибами ходил. Так его потом с вертолетом искали. А он просто здесь за околицей на поляне спал. И сквозь сон думал, какая сука здесь все над головой летает. А как проснулся, так пошел домой совсем без грибов. Но без закуски он теперь ни-ни. А потом сказал, чтобы я у вас из брюк ключ от гаража вытащила, потому что он пойдет сейчас ваш драндулет чинить. Потому что он ничуть не сомневается, что Петрович оклемается и еще всех нас переживет. И драндулет этот ему еще пригодится. Значит, взял он ключ и ушел ремонтировать. Вот. А вчера ключ вернул и сказал, что все готово. Так что вот так, - произнесла Настя и вытащила из халата черный ключ от большого навесного замка.
- Понятно, - задумчиво проговорил Петя. - Наверное, уже подниматься пора.
Тогда Настя посмотрела на него строго и спросила:
- А точно вы уже того, выздоровели?
- Точно, - сказал Петя, кивая для уверенности головой.
Тогда Настя потрогала рукой его лоб, проверяя, нет ли температуры, а затем спросила, чтобы уж не было никаких сомнений, что он точно в своем уме:
- А скажите мне, Петр Петрович, как вас зовут?
- Аменхотеп IV, - сказал он, а затем добавил по-египетски: - Царь Египта, владыка мира.
- Шутите, - прошептала Настя испуганным голосом.
- Шучу, - ответил Петя. - Спасибо тебе, дорогая, за все. Я когда на юг поеду, привезу тебе оттуда манго.
- А что с этой мангой-то делать? - настороженно спросила Настя.
- Кушать, - улыбнулся Петя. - Ты такого еще не ела никогда. Ну все, пора вставать, - и он стал подниматься.
- Ну вы, того, Петр Петрович, - сказала Настя, следя за ним глазами. - Если себя плохо почувствуете, вы скажите, не стесняйтесь. Я сегодня до вечера в больнице.
- Обязательно, - сказал Петя. - Если что, я к тебе на прием приду.
Кряхтя, он поднялся с дивана, взял голову в синей тряпке подмышку и побрел домой, рассуждая на ходу о том, что случилось. И в результате этих рассуждений он пришел к странному выводу, что если все, что с ним произошло, это не сон бредовый, а какая-то сумасшедшая действительность, то Варе из деревни Столбы должно обязательно стать лучше, потому что не зря же он через такие передряги прошел и столько всего натерпелся. Поэтому всю остальную дорогу до дома он уже не шел, а бежал - и прибежал, конечно, не домой, а в гараж. Быстренько выкатил оттуда свой зеленый драндулет с коляской, бросил в коляску голову, которая упала туда с деревянным стуком, запрыгнул в седло, как лихой наездник на коня, и дал газу. После чего драндулет его сначала зачихал, потом закашлял, потом что-то в нем начало стрелять длинной пулеметной очередью, затем драндулет заревел, словно реактивный самолет, и вылетел со двора. И понес Петю в деревню Столбы на профилактический осмотр девочки девяти лет Вари Поповой.
Снова промчался перед Петей микрорайон с одинаковыми кирпичными домами, затем облезлый исполком с колоннами, потом пруд городской с камышами у дальнего берега, затем поплыли поля с ржавой техникой, густые хвойные леса, затем деревеньки пустые и скособоченные, озеро с резиновыми лодками и наконец причалил он у знакомой сине-серой калитки в этих самых Столбах.
Когда Петя вошел во двор, то понял он, что осмотр профилактический он может проводить прямо здесь же на улице, то есть во дворе. Потому что увидел он картину, которой увидеть, честно говоря, не ожидал, хотя и очень надеялся.
Так вот увидел он, как по двору с большим кульком то ли проса, то ли овса ходит Варя в бледно-голубом платьице, из которого она давно уже выросла, и щедрой рукой сыплет зерно на землю. За Варей по пятам бегут, крикливо переругиваясь, толкаясь и пинаясь, десяток тощих кур, два петуха и большой противный индюк, молниеносно склевывая с земли рассыпанное зерно. Вслед за курами, петухами и индюком идет Варина мама, Мария Николаевна, которая хоть и улыбается, но при этом плачет. А на крыльце, на обшарпанном стуле, сидит Варин отец в тельняшке, с какой-то медалью на груди, в длинных семейных трусах, пьет пиво из горлышка и пьяным довольным взглядом наблюдает за дворовым шествием.
Первым увидел Петю Варин отец.
- Что, медицина, - сказал он, с мстительной издевкой глядя на Петю мутными глазами. - Мать вашу... Все говорили, не выздоровеет, не выздоровеет. А вот на ж тебе выкуси... - и он сделал Пете неприличный жест.
- Замолчи, придурок, - испуганно проговорила Варина мама, увидев стоящего у калитки Петю. - Ты что - не помнишь, что тебе дураку колдун давеча сказал. Вы уж не сердитесь на него, Петр Петрович, - сказала она, поглядев на Петю, и снова заулыбалась и заплакала. - Это он от счастья напился. Сказал один раз - и все.
- Да, - проговорил между тем Варин отец, кивая головой, при этом едва удерживаясь на стуле. - Я и говорю, спасибо, доктор. Дай Бог тебе этого... ну... здоровья. Выпить хочешь?
- Нет, - сказал Петя. - Я за рулем.
- А у нас, доктор, счастье-то какое, - говорила между тем Варина мама, глядя на него мокрыми от слез глазами. - Мы ведь уже год не вставали почти. А вчера вот она поднялась сама. А сегодня с утра на улицу побежала. Я уже и забыла, когда она на улице-то гуляла. Варя, иди сюда, покажись доктору.
Варя медленно подошла, держа перед собой кулек с зерном. За ней табуном двинулась птица.
- Привет, - сказал Петя, улыбаясь и чувствуя, что и к его горлу подступили слезы.
- Здравствуй, - сказала Варя.
- Как ты себя чувствуешь?- спросил Петя.
- Хорошо, - ответила Варя, щуря на солнце глаза. - А я тебя помню. Ты мне в больнице сказку рассказывал.
- Да, - сказал Петя. - Было дело.
- Доктор, - сказала Варина мама, глядя ему в лицо. - Мне колдун сказал, что корову рыжую я вам должна отдать.
- Какую корову? - не понял Петя.
- За лечение корову, - сказала Варина мама серьезно.
- Это кто же вам сказал?
- Колдун и сказал.
- Так вы же говорили, что он недорого берет.
- Недорого, - согласилась Варина мама. - Он же берет только за выздоровление. А разве ее здоровье, - она прижала Варю к себе, - коровы не стоит?
- Стоит, - после короткого раздумья согласился Петя.
- Так вот и берите ее, - сказала Варина мама. - Корова не старая еще, молока много дает. У вас, небось, и детишки есть - молоко-то пить.
- Есть, - сказал Петя. - Один бандит.
- Сейчас я вам ее и выведу, - обрадовалась Варина мама и уже повернулась, чтобы идти в сарай.
- Подождите, - сказал Петя испуганно. - Что я с коровой делать-то буду? Куда же ее ставить? Только что в гараж.
- В гараж и поставите, - согласилась Варина мама.
- Нет уж, - сказал Петя. - У меня в гараже мотоцикл стоит. И вообще, я у вас корову взять никак не могу. Это даже не по-человечески как-то. Тем более, что мы ни о каких коровах не договаривались.
- А если не возьмете, - сказала Варина мама, серьезно глядя на Петю, то не по-Божески это будет. Потому что я хочу эту корову за здоровье своей дочери отдать. И имею на это полное право. Потому что если не отдам этой коровы, то с ней, с девочкой моей, еще, не дай Бог, какая беда приключится. С колдунами ведь знаете как связываться. Если уж пообещала, надо сделать.
- Ну так и отдайте ее колдуну, - сказал Петя.
- Не берет, - парировала Варина мама. - Говорит, не моя корова -  докторская.
- Да, - сказал Петя. - Дело, конечно, сложное.
- Ты бери, доктор, - проговорил Варин отец, держась двумя руками за стул. - Она не бодучая, - и он громко икнул.
- Хорошо, - сказал Петя. - Беру вместо коровы двух куриц. А то корова - это ни в какие ворота.
- Да? - задумчиво проговорила Варина мама, видно, решая в уме: две курицы за корову - это по-Божески или нет.
- Значит, так и договорились, - уверенным голосом сказал Петя, прерывая ее раздумья. - Только вы их того... - сказал он и сделал рукой жест, показывающий, что живыми он куриц не возьмет.
- Как скажете, доктор, - грустно сказала Варина мама. - Вы хоть тогда за молоком заезжайте, и вообще, мимо поедете - заходите пообедать, а то где ж вы в поле или в лесу есть будете?
- Спасибо, - сказал Петя.
- Так я что, пошла куриц бить? - спросила она.
- Да, - ответил Петя, только я их на обратном пути возьму. Мне сейчас к колдуну еще заехать нужно. Может, вы знаете, где он живет?
- Недалеко тут, - сказала она. - За деревней поле, потом лес, потом болото, а за болотом хутор в пять домов. Там он и живет. На телеге туда проехать можно. Значит, и на машине доедете.
- Я на мотоцикле сегодня, - сказал Петя.
- Тогда и тем более.
- Ну, я поехал тогда.
- Бог в помощь, - сказала Варина мама. - Варька, скажи дяде доктору спасибо.
Но Варя засмущалась, потупила голову и, не сказав ни слова, вывернулась из-под материнской руки и убежала.
- Одичала она пока болела, - вздохнула мать.
- Все будет хорошо, - сказал Петя, прощаясь.
- Ты уж извини, доктор, если что не так, - пьяным голосом проговорил с крыльца отец.
- Пока, - сказал Петя и двинулся к калитке.
Глава 21
Мотоцикл снова зачихал, закашлял, как простуженный, затем затрещал и поехал. Трясясь и подпрыгивая на ухабистой дороге, Петя оставил позади поле, лес и болото и скоро увидел хутор.
При ближайшем рассмотрении, два дома из пяти были явно брошены. Земля вокруг них заросла огромными, словно из какого-то юрского периода, лопухами и высоченным бурьяном. Из трех домов, в которых еще жили, у одного была соломенная крыша и гнилые стены. Похоже, что доживала здесь свой век вместе со старым домом какая-нибудь одинокая старуха. Два других были бревенчатые, но обшарпанные и давно не крашенные. Около одного из них он увидел сидящего на пустом ящике колдуна Мефодия, который чинил рыболовную сеть. Рядом с ним, на стуле, сидела девочка примерно такого возраста, что и Варя. Перед домом Мефодия была врыта в землю калитка, от которой к крыльцу через огород вела тропа, засыпанная мелко битым кирпичом. Однако забора вокруг дома не было, отчего калитка выглядела довольно странно. Петя громко постучал в нее кулаком.
- Заходи, - крикнул с ящика Мефодий.
Петя вытащил из мотоциклетной коляски голову, завернутую в синюю сатиновую тряпку, которая, похоже, была в прошлой жизни трусами, и направился к дому.
- Здравствуй, - сказал он, глядя на старика.
- Здравствуй, - ответил Мефодий. - Как сходил?
- Ничего, - сказал Петя. - Вернулся, как видишь.
- Я знал, что вернешься.
- Голову принес, - сказал Петя.
- Хорошо, - кивнул Мефодий. - Поставь на крыльцо.
Петя поставил голову на крыльцо и увидел, что у девочки, которая сидела рядом со стариком, неподвижные парализованные ноги. Они были странно вывернуты наружу, и их поддерживала низкая скамеечка, стоявшая перед стулом.
- Полиомиелит, наверное, - подумал Петя и отвернулся от этих страшных ног.
- Покурим, - сказал старик.
Петя достал сигареты и протянул одну Мефодию.
- Не, - сказал Мефодий, - я самосад, - и он стал со знанием дела сворачивать самодельную цигарку. Затем закурил от спички. - Так, значит, отдаешь голову? - спросил он спокойно, как бы между прочим.
- Отдаю, - ответил Петя.
- Может, она обидела тебя чем? - спросил старик.
На этот вопрос Петя сначала усмехнулся. Потом засмеялся. Потом с ним от смеха сделалась истерика, под конец которой Петя перестал понимать, смеется он или плачет. Его трясло от каких-то нервных спазмов, а из глаз текли слезы.
Старик же сидел спокойно и курил свою цигарку, выжидая, пока Петя наконец придет в себя. Такая же, как и он, скуластенькая, раскосая девочка сидела рядом и тихо и смотрела на странного дядю. Наконец Петя вытер кулаком глаза и успокоился. - Нет, - сказал он, - не обидела меня голова. Даже наоборот.
- Так, может, возьмешь ее? - как ни в чем ни бывало, спросил старик.
- Зачем? - тихо спросил Петя.
- В хозяйстве пригодится, - сказал Мефодий. - Полезная в хозяйстве голова.
- У меня нет такого хозяйства, - медленно проговорил Петя, - в котором она бы пригодилась.
Мефодий вздохнул.
- Я тебя не просил бы, - сказал он, глядя в землю, - потому что стыдно. Но раз ты вернулся, значит, еще раз сможешь.
- Спасибо за комплимент, - язвительно сказал Петя, не понимая, впрочем, что он еще такого может смочь.
- Я знал, что ты вернешься, - повторил между тем старик. - А иначе не дал бы тебе голову. Это точно, - он помолчал немного. - А сейчас вот прошу, - сказал он и посмотрел на Петю.
Пете от этого взгляда стало тоскливо. Если бы сейчас старик попросил у него денег, Петя с радостью бы вывернул карманы и высыпал все, что у него было. Но он уже знал, что старику нужно совсем другое.
- Внучка у меня, - сказал старик.
- Вижу, - ответил Петя тихо. Он затянулся глубоко и при этом повернулся так, чтобы не смотреть на девочку. - Слушай, Мефодий, - наконец сказал он, - давай ее в Ленинграде в хорошую клинику положим. У меня там знакомых полно, они все, что надо, сделают. И обследования разные, и лечение. А может быть, оттуда удастся за границу отправить. Там аппаратура не то что у нас. По знакомству это возможно. Я из них это вытрясу.
- Нет, - сказал Мефодий. - Ей другое нужно.
- Мефодий, - нервно сказал Петя, - раз ей нужно, чего ж ты тут сидишь, со мной баланду травишь? Бери голову и отправляйся.
- Отправлялся уже, - сказал Мефодий. - Три раза уже ходил. И все впустую. Потому что для родственников близких нельзя. Для кого угодно можно, а для них нельзя. Если, не дай Бог, с твоими что случится, ты тоже кого-нибудь просить будешь.
- Мефодий, - сказал Петя, - ты меня пойми. В первый раз может все что угодно получиться. Хоть палка может выстрелить. Я один раз в институте бросил окурок с третьего этажа из окна туалета и попал прямо доценту одному на шляпу. А второй раз уже никогда бы не попал, хоть к этому окурку оптический прицел приделай. Не верю я, что второй раз оттуда выберусь. Потому что - сам знаешь, чего там делается. А у меня, между прочим, жена и пацан, твоей внучке ровесник.
- Да, - грустно сказал Мефодий. - Я понимаю. Извини, что так получилась. В Столбах корову возьми, она твоя.
- Возьму, - сказал Петя, чтобы еще не влезать в спор из-за коровы. - Пойду я, в общем.
- Да, - сказал старик. - Пока.
- Пока, - сказал Петя и, не глядя на девочку, двинулся к выходу.
Но пока он шел, началась у него в голове работа, исход которой был ему уже известен. Потому что сто раз с ним бывало такое в больнице. Когда привозили какого-нибудь тяжелого больного во время его дежурства и он все делал с ним, что положено. А потом, когда можно было сажать к нему медсестру, чтобы она глядела, как капает капельница, и по часам вводила все лекарства, какие ей написано, а если, не дай Бог, понадобится аппарат искусственного дыхания, который больные называют железными легкими, то и за ним приглядела, а самому, убегавшись по больнице, можно было идти спать до утра, так вот - это "до утра" никогда у него не получалось. Потому что как только он укладывался на диван в ординаторской, начинали одолевать его разные мысли, что сестра конечно сестрой, да только делает она все как написано. А больному независимо от этого может поплохеть, и тогда все лечение надо будет менять. Да только не каждая сестра заметит, что больному, несмотря на лечение, становиться не лучше, а все хуже. А тем более ночь, спать ей хочется, и не различит она, как он там дышит и какое у него давление, если оно вообще еще есть. Тогда слезал Петя со своего дивана и опять топал в палату интенсивной терапии, чтобы снова того бедолагу послушать, пощупать, во все места ему заглянуть, а потом обмозговать снова, как его дальше лечить.
То же получилось и сейчас. Потому что пока он шел до своего мотоцикла, то, конечно же, думал о том, что никакие клиники в Санкт-Петербурге ей, с такими-то ногами, не помогут. Да и заграница тоже. Потому что в этой самой загранице своих инвалидов достаточно, с точно такими же последствиями полиомиелита. И что только будут ее мучить разными обследованиями, поскольку он будет за нее просить своих институтских знакомых, а толку от этого не будет никакого. И что никто ей уже не поможет. Кроме одного человека. Его же самого. И еще Петя думал о том, что теперь он уже ученый и что к чему в тех самых временах и землях, вполне разбирается. И может даже за пояс заткнуть любого жреца, потому что видел он всякие чудеса не только снаружи, но и изнутри. И все, на что он нагляделся, несмотря на всякие ужасы и кошмары, вселяет определенные надежды и оптимизм, хотя и весьма абстрактный. А самое главное, что если он сейчас откажется, то он просто трус. Поэтому, пока он доплелся до своего мотоцикла, то надо уже было поворачивать обратно. Что он и сделал.
- Я передумал, Мефодий, - сказал Петя, открывая калитку.
- Спасибо, - ответил Мефодий.
Петя опять вернулся к крыльцу, уже не боясь глядеть на старикову внучку.
Он взял с крыльца деревянную голову и погладил ее по темечку.
- Хочешь, анекдот расскажу? - сказал старик. - По радио передавали.
- Расскажи, - сказал Петя.
- Значит, было так, - проговорил Мефодий, и на лице его отразилась работа мысли. - Девушка там была молоденькая. Просыпается она утром у себя дома. В постели. Встает, конечно. Халат надевает. Убирает шторы с окон. Снимает платок с клетки попугая - ну и идет ставить чайник. Вот. Вдруг телефон звонит. Она трубку берет, а это ее любовник, значит. Или муж. Они там по радио этого не сказали. Так вот муж этот или любовник и говорит ей, дорогая, я тебе звоню то ли из порта, то ли с вокзала. Забыл уже, откуда. В общем, ужасно соскучился, беру такси, лечу к тебе. Она улыбается, снимает с плиты чайник, завешивает снова окна. Набрасывает платок на клетку с попугаем. Снимает халат и ложится. А старый попугай, значит, там в клетке сидит. И удивленно так говорит: "Как быстро пролетел день".
- Хороший анекдот, - сказал Петя.
- Да, - согласился Мефодий. - Вот и мы, как попугай этот в клетке. Там кто-то чего-то делает, - он кивнул куда-то вверх, - а мы тут удивляемся.
Петя на это заявление только нервно усмехнулся. Затем сказал:
- Я тебе тоже анекдот расскажу. Это они мне рассказали, - и он кивнул на голову, завернутую в синюю тряпку.
- Расскажи, - согласился Мефодий.
- Идут, значит, по улице, - проговорил Петя, - Петька с Василием Ивановичем. А навстречу им Чайковский с Рубинштейном.
- Чайковский знаю, - сказал старик. - А Рубинштейн не знаю. Это что - инструмент такой музыкальный?
- Почти, - сказал Петя, а затем добавил, вздохнув: - Учиться тебе надо, Мефодий.
- Я учусь, - ответил Мефодий. После этих слов он потянулся назад, достал с подоконника открытого окна книгу и подал ее Пете.
Петя взял тяжелый том и прочитал на обложке: Георг Вильгельм Фридрих Гегель. Феноменология духа. Он открыл его на середине и прочел:  "На самом же деле это не есть особая премудрость рассудка, ибо сама идея представляет собой диалектику, которая вечно отделяет и отличает тождественное с собой от различного, субъективное от объективного, конечное от бесконечного, душу от тела, и лишь постольку идея есть вечное творчество и вечный дух".
- Нет, - сказал Петя, возвращая книгу. - Я такого не читал.
- Хорошая книга, - сказал Мефодий. - Про духов написано. Только смешно иногда бывает.
- Я ее возьму у тебя почитать, как вернусь.
- Возьми, - согласился Мефодий. - А анекдот-то дорасскажи.
- Все, - сказал Петя. - Весь анекдот.
После этого он взял подмышку деревянную голову, помахал Мефодию на прощание рукой и опять двинулся к мотоциклу, на ходу думая о том, что хорошо было бы, если бы на этот раз все прошло тихо и спокойно, безо всякого рукоприкладства и поножовщины, а, например, за чашкой чая или хотя бы миской вина, за столом и с каким-нибудь порядочным человеком. Да только, подумалось ему почему-то, что хоть порядочные люди и сидят у себя дома за столом, но всякие черти и демоны к ним обычно не являются. А являются они к разным мерзавцам или царям.
А еще он подумал, что, как закончатся его хождения, а потом вернется он из отпуска, то обязательно напишет заметку в журнал "Педиатрия"  о том, как вылечилась у них в больнице девочка девяти лет от лейкоза. И выписки анализов туда пошлет. До и после лечения. Чтобы и врачи, и больные знали, что безнадежных случаев не бывает. А просто лечить нужно правильно. Вот и все. А когда заметка эта выйдет, он пошлет этот журнал доценту Симонову Павлу Соломоновичу. Если тот жив еще.

[1] Журнальный вариант.
Вверх