Фарит Гареев

Младший

"Господи, поверь в нас: мы одиноки."
В. Распутин "Что передать вороне?"

"Старуха и мертвый старик"

"Как праздно любить мертвых,
Как поздно любить живых".
В. Соснора "Все было: фонарь, аптека..."

...А теперь старик лежал посреди комнаты, в наспех сколоченном гробу, и старуха из своего угла видела только заостренный, птичьим клювиком, нос, да мертвенную свежесть простыни на его подогнутых коленях. Сосед, мастер на все руки и, по общему мнению, горький пьяница, подрядился сколотить гроб за бутылку водки, но по недосмотру получил ее не после, а до работы, и от соблазна, как того и следовало ожидать, не удержался. Все это выяснилось, правда, лишь в самый последний момент, когда старика, уже обмытого и облаченного в старый черный костюм, стали устраивать в гробу. Только тогда, к сожалению, все увидели, что гроб старику - короток... Соседа, Петра, который случился в это время рядом, само собой, обругали, но переделывать что-либо было уже поздно; старику с большим трудом подогнули непослушные закостенелые ноги, накрыли жесткой, как жесть, простыней, и оставили в таком положении.
Старухе ясно помнилось, как сильно сдавило грудь в ту минуту, когда она смотрела, как борются с непослушными ногами старика, как подгибают их, втискивая в гроб, а они, точно живые, медленно выползают по скошенной плоскости... Сердце старухи в ту минуту на несколько секунд зашлось от непривычной, жуткой, ни разу неизведанной боли, хотя и не раз, и не два ей приходилось участвовать в похоронах. Но вовсе не жалость или любовь к старику были причиной этой боли, вовсе нет (хотя в этом старуха не призналась бы никому и никогда). Почему-то именно в ту только минуту старуха наконец-то поняла, что отныне ее удел - одиночество. То страшное и непереносимое одиночество, спасения от которого будет она искать в чужих домах, по примеру тех одиноких и никому ненужных старушек, о которых еще несколько дней назад она презрительно отзывалась, - ходят тут, ходят... как-будто дома у них дел никаких нет... Еще третьего дня она могла говорить так, но сегодня уже - нет, потому что старик, ее старик, присутствия которого, когда он еще был жив, она подчас просто не замечала, теперь был мертв. И вместе со смертью его в одночасье рухнуло все то, что составляло если не смысл, то полноту ее жизни.
Когда все это дошло до старухи, какое-то мгновение она, пораженная этим открытием, смотрела на старика с ненавистью. Ведь это он, он, был повинен в этом! Ведь это он своей смертью низвел ее до положения этих старушек! Но тут-же она спохватилась, одернула себя, и даже охнула громко, да так громко, что две товарки ее, не зная истинной причины этого вскрика, как по сигналу запричитали, заголосили...
От всего этого остался только стыд... Да еще горечь, - вязкая, терпкая, неотступная.
Старуха щевельнулась, поерзала, переменила позу, и снова затихла. Сидела она в самом углу, между диваном и шифоньером, на самодельной табуретке, одной из тех, что много лет назад сколотил старик. Гроб со стариком, поставленный на три табуретки, стоял посредине комнаты.
Старик болел долго и мучительно. Название болезни, которой он болел, было черным, зловещим, - рак желудка. Очень часто, особенно в первые дни после страшного известия, старуха подолгу размышляла, пытаясь если не понять, то хотя бы представить, как выглядит эта болезнь. Уж больно оно наглядным было, название болезни. Но вот что странно, - старухе эта болезнь виделась совсем не тем, обычным клешнястым раком, как это было бы легче всего предположить, а жуткими белыми червями, растущими из бледно-кровянного клубка. Они, мелкие, тонкие, едва заметные, росли, медленно и в то же время упорно захватывая тело старика, как агрессор - чужую территорию. Когда старуха видела, как старик сидит на крыльце дома или кладовой, время от времени сплевывая в полулитровую стеклянную банку черно-белую тягучую слизь, ей становилось дурно, поскольку в ее представлении вместе с этой слизью он выплевывал какую-то часть этих червей, побежденных его телом пусть и в неравной, но все-таки борьбе. Тогда мгновенно подступала тошнота, внутренности поднимались, - нет, взлетали! - к самому горлу, и она поспешно скрывалась в доме, где долго сидела вот на этой же, чаще всего, табуретке, сглатывая вязкую, тягучую слюну.
Еще старуха помнила, как сразу же после смерти старика вспухли чудовищные комки на его плоском животе, вспухли и остались. Это было похоже на то, словно бы вся та боль, которая беспрерывно терзала старика в последние месяцы его жизни, мгновенно обернулась против этих червей, и спасения от этой боли они искали теперь в бегстве из его тела. Того самого тела, которое они так упорно отвоевывали у жизни. Старуха взрогнула и внимательно всмотрелась в старика; ей подумалось вдруг, что даже теперь, когда он мертв, эти черви все еще копошатся в его теле, захватывая уже мертвую и, в сущности, бесполезную для них плоть. И в то же время умирают - вслед за ней... Даже в этом смерть была беспощадна.
Большие настенные часы зашипели и, поднатужась, начали гулко и методично отбивать время. Старуха снова вздрогнула, но головы, чтобы взглянуть на циферблат часов, не повернула. Она сидела и слушала, как позади нее, звеня, откидывается ударный молоточек и, ударив по басовитому колокольцу, снова звенит, откидываясь назад. По раз и навсегда заведенной привычке старуха считала: раз, два, три... Отбив десять часов, часы зашипели снова и, глухо ухнув, смолкли; остался только размеренный стук маятника. Еще какое-то время старуха сидела недвижно, вслушиваясь в этот размеренный стук маятника, затем встрепенулась, недоуменно огляделась, поспешно поднялась со слабо крякнувшей табуретки, и пошла к часам.
Вот уже больше сорока лет часы заводились в одно и тоже время, в десять часов вечера; делал это всегда старик. Как только часы, пробив десять часов, затихали, старик неспешно подходил к часам, аккуратно снимал заводной ключ с гвоздя, вбитого в стену рядом с ними, и открывал деревянную дверцу с двумя стеклянными окошечками. Выждав какое-то мгновение, он торжественно вставлял ключ в черненное металическое гнездышко на желтом циферблате и крутил, с видимым удовольствием слушая, как кряхтит, сворачиваясь, пружина; затем он закрывал дверцу и вешал ключ на место, произнося при этом всегда одну и ту же фразу: "Ну что, старуха, вот еще один день прошел..." (Так уж повелось, что называл он ее старухой. Причем, пошло это еще с тех времен, когда не была еще она старухой... Правда, тогда это слово старик, и сам еще в то время не старик, конечно, а молодой, крепкий мужчина, произносил скорее иронично, чем всерьез).
В последний раз эту церемонию старик проделал три дня назад, когда еще был в памяти. Несмотря на протесты старухи, он с трудом выбрался из кровати, с ее помошью добрался до противоположной стены, где висели часы, и медленно, но не потому, что так было заведено изначально, а потому что ему действительно было трудно, проделал все положенные действия... Вот только одного не сделал он тогда. Одного. Быть может, самого главного в этом ритуале. Не произнес он той фразы, которой заключал всякий раз свое священодействие... И теперь старуха, кажется, понимала, почему он не сделал этого.
Старуха завела часы, повесила ключ на место, но обратно к табуретке не пошла; она снова смотрела на старика. Теперь, когда она стояла на ногах, он был виден ей полностью. Она видела слегка приподнятую небольшой твердой подушечкой маленькую голову с желтоватой, разгладившейся, почти без морщин, кожей и большими отопыренными ушами, видела тонкие ниточки сжатых губ... И еще видела узкие, влажные щелочки под навсегда сомкнутыми веками. По самую грудь старик был укрыт простыней и тело его только угадывалось под ней. Лишь сиротливо темнели на белой ткани выпростанные руки, да вздымался в нижней части гроба холмик согнутых ног. Старухе бросилась в глаза искалеченная левая рука старика, - на кисти ее не хватало двух пальцев, большого и указательного.
Всю свою жизнь старик проработал столяром в колхозе; топор, даже в умелых руках, вешь очень опасная. Прямо с работы его увезли тогда в районную больницу, откуда он сбежал на следующий же день. Насколько знала старуха, потеря двух пальцев не слишком огорчила старика. По крайней мере, внешне это никак не проявилось. Пожаловался он только однажды, что работать стало непривычно, но тут же, впрочем, добавил, - ничего, привыкну... И действительно, - привык. И работал ничуть не хуже, чем прежде. И даже не замечалось как-то отсутствия двух пальцев на левой руке. Разве что, но и то лишь в самое первое время, у старухи на мгновение замирало сердце, когда видела она, как вминаются в ломоть белого хлеба эти обрубки, сизоватые на сглаженных, округленных, кончиках.
Старуха внимательно и в тоже время как-то задумчиво, отстраненно, смотрела на старика, переводя взгляд с его покалеченной руки на лицо, и обратно. Глядя на старика, она продолжала думать о том, что мучило ее, что не давало покоя весь этот невообразимо долгий день. С той ли самой минуты это началось, когда, обратив внимание на внезапную тишину в доме, она вышла из кухни, где по странному и горькому стечению обстоятельств оказалась в тот момент, и, уже догадываясь, что это случилось, метнулась в горницу? Или же этот мучительный стыд пришел чуть позже, когда она осознала причину своего беспокойства? Вот это она старалась понять, уяснить.
Она ничего - ничегошеньки! - не почувствовала в ту минуту, когда, замерев на пороге горницы, скорее поняла, чем увидела, что старик - мертв. Ни боли не почувствовала, ни сожаления, ни горечи утраты, - словом всего того, что должна была почувствовать, - ни даже облегчения, что все это (всякий раз, мысленно возвращаясь к смерти старика, старуха старательно заменяла слово "смерть", как, впрочем, и все остальные слова, с нею связанные, этим незатейливым эвфемизмом) закончилось... Ничего! Равнодушно, безучастно, даже холодно смотрела она на старика, точно это и не старик, самый близкий и родной человек на всем свете, лежал мертвым на кровати, а кто-то совершенно незнакомый, чужой, до смерти которого ей не было, да и не должно быть никакого дела. В то мгновение, когда она поняла, что старик мертв, старуха еще не осознала всей постыдности своего равнодушия и безучастности, - осознание пришло чуть позже, - но тем не менее она уже чувствовала, что что-то не так. И потому только, наверное, в течении всего дня она возвращалась именно к этому мгновению, вспоминая и раз за разом прокручивая в памяти свое поведение в те, самые первые после смерти старика минуты, точно именно здесь и находился ответ на мучительный, болезненный для нее вопрос.
Она медленно прошла тогда к кровати, наклонилась и долго стояла со сложенными за спиной руками, вглядываясь в лицо старика. Боясь не то что прикоснуться, но даже и поднести руку к старику, она смотрела на него, уже понимая, что это - все, но тем не менее еще с надеждой, что дрогнет приоткрытый рот, и дернется острый кадык, выпуская приглушенный стон... Затем она все-таки нашла в себе силы, сначала просто поднесла руку к лицу старика, а потом, помедлив, коснулась его щеки, колючей от двухдневной, пегой, щетины... Да, старик был мертв. Еще не понимая, в чем дело, то есть, понимая, что старик мертв, но все еще не понимая, в чем же причина того странного беспокойства, которое уже понемногу овладевало ею, старуха вздохнула, выпрямилась над кроватью, и долго смотрела на старика, безучастно, равнодушно, но все еще не осознавая всей постыдности этого равнодушия... И только когда в каком-то оцепенении она повернулась и побрела из горницы, до нее, наконец-то, дошло, что - не так. И тогда пришел - стыд. Тот мучительный стыд, который терзал ее затем весь день, преследуя и настигая ее в самые неподходящие для этого моменты, когда она беседовала с людьми, улаживая все многочисленные дела, связанные с похоронами, или же просто разговаривала с кем-либо из родственников или соседей, терпеливо выслушивая все их утешительные, сочувственные слова.
Впрочем, в течении этого дня старухе не раз казалось, что боль, та боль утраты, к которой она готовилась и о которой так часто думала во все время болезни старика, ее наконец-то настигла, пусть и с большим опозданием. Глядя на старика, она вдруг чувствовала, как сжимается сердце в груди, но тут же, против воли ее, приходила радость, что боль, столь долго ожидаемая боль утраты, ее наконец-то настигла... И следом за всем этим, когда она понимала всю постыдность этой радости, вновь подымалась изнутри жаркая волна стыда, окрашивая лицо красной краской...
Сколько бы стояла старуха, глядя на старика и в который уже раз задаваясь одним и тем же вопросом, неизвестно, но внимание ее отвлекло настойчивое мяукание за входной дверью и звук кошачьих когтей, настойчиво скребущих по наружней, дермантиновой, дверной обивке. По скрипящим половицам старуха прошла в переднюю комнату, приоткрыла дверь.
За порогом, в сенях, слегка присев на задние лапы, стоял огромный рыжий кот. Впрочем, назвать его чисто рыжим, было бы неверно; окраска его была не монотоно-рыжей, а полосатой. Только по спине его, от головы до самого хвоста, тянулась темно-рыжая полоса; голова же и все остальное тело были покрыты частыми узкими полосками, темно-рыжими и более светлыми.
Кот отсутствовал уже второй день. Впрочем, о том, что его не было дома два дня, старуха вспомнила только в эту минуту, когда увидела его. Глядя на старуху, кот мяукнул несколько раз, принюхался, опять мяукнул, затем стремительно прыгнул через порог, замер там на мгновение и крадучись, мягко и неслышно переставляя полусогнутые лапы, двинулся дальше.
Старуха закрыла дверь, обернулась и замерла. Передними лапами кот встал на высокий порожек (пол в передней комнате был расположен значительно ниже, чем в горнице), осторожно заглянул в горницу. Затем он повернул свою крупную голову к старухе, мяукнул... Мяукнул он как-то... вопросительно. Да, вопросительно. Старуха молча смотрела на кота.
Он был очень независимым, этот кот. У него даже имени не было, по той простой причине, что любое обращение к себе он игнорировал, словно бы подчеркивая тем самым свою независимость. И точно так же он игнорировал любого человека в доме, взрослого ли, ребенка, неважно. Если приезжали внуки, кот снисходительно и тепеливо позволял им играться с собой, но вид при этом у него был отстраненный, равнодушный, даже брезгливый. Как дети ни старались расшевелить его, на какие только ухищрения они не пускались ради этого, кот оставался невозмутимым, и в конце концов дети, разочарованные его поведением, находили себе какое-нибудь другое, более интересное занятие. А взрослых этот кот так и вовсе не замечал. Он и в доме-то появлялся крайне редко, а если заходил, то всегда с безразличным видом, точно делал тем самым большое одолжение людям, и ложился где-нибудь в сторонке.
И только к старику кот проявлял нечто похожее на уважение. Может быть, происходило это потому, что старик, в отличии от остальных, сам не обращал на кота никакого внимания. Только во время обеда или ужина, случалось, он бросал ему кусок мяса или кость, и все. А кот, с непривычной и удивительной для него резвостью котенка бросался за этим куском... Еду из других рук он принимал, как должное.
Кот еще раз мяукнул, на этот раз как-то придушено, и скользнул в горницу. Старуха прикрыла входную дверь и пошла следом за ним. Уже занеся ногу над порогом горницы она вздрогнула и застыла, пораженная.
Кот стоял возле гроба. Именно - стоял. Он поднялся на задние лапы и, опираясь передними о край гроба, заглядывал в лицо старика. И беззвучно раззевал пасть. Все это не понравилось старухе, она решительно шагнула через порог, что бы отогнать кота, но в это же мгновение он повернул голову, - ей даже почудилось, что в его глазах блеснули слезы... или что-то похожее на них... - и мягко опустился на все четыре лапы. Старуха снова замерла, пораженная поведением кота. Какое-то время он стоял без движения, затем медленно осел и лег в самом изголовье гроба, - но не тем томным и уютным клубком, в какой обычно превращаются все коты и кошки, устраиваясь, скажем, в уголке дивана; он вытянулся во всю длину тела и положил свою мощную тяжелую голову меж вытянутых и напряженных лап.
И снова первым желанием старухи было подойти и отогнать кота от гроба. Но, немного подумав, она подошла и погладила его, проведя несколько раз ладонью по спине. Кот на ее ласку никак не отреагировал. Он лишь тверже утвердил голову на вытянутых лапах и закрыл глаза, словно бы показывая этим, что ласка старухи ему неприятна. С минуту, наверное, старуха несколько удивленно смотрела на кота, затем вздохнула и, стараясь не глядеть на старика, отошла от гроба и села на диван. Какое-то время она продолжала смотреть на кота, потом опустила голову и задумалась.
Пусто и тихо было в доме. Непривычно тихо. С такой тишиной, жуткой, настоящей тишиной, старуха никогда не сталкивалась. Нет, полной тишины в доме, конечно же, не было. Дом, старый деревянный дом, по-прежнему жил своей собственной жизнью, напоминая о ней редкими негромкими звуками. Время от времени, остывая после жаркого летнего дня, потрескивали бревенчатые стены, в кухне безостановочно покапывало из рукомойника в гулкую жестяную раковину, мерно жужала лампа дневного света под потолком, и к этому жужанию примешивалось еще тихое, как далекий ночной разговор, жужание мух, но все эти звуки, казалось, только подчеркивали тишину... Вернее, - безмолвие. То безмолвие, которое больше всего и страшило старуху.
А ведь еще сутки назад, примерно в это же самое время, весь дом был наполнен пусть и неприятными, а порою и просто страшными, но все-таки звуками. Старик лежал тогда в кровати, по самый подбородок укрытый тонким шерстянным одеялом. Лежал он, не подымаясь, уже второй день, потому что все это время был в беспамятстве. Изредка только он приходил в сознание, и тогда подзывал старуху к себе и, тяжело, с хрипом, дыша, говорил ей что-нибудь, говорил невнятно, с долгими, очень долгими паузами между словами. Порою слов старика было не разобрать, и старуха скорее догадывалась о смысле сказанного, чем понимала его. Впрочем, для нее это было не столь уж и трудно, ведь за сорок лет совместной жизни со стариком она настолько хорошо узнала его, что очень часто могла угадать мысли его или желания только по одному движению головы или же, скажем, едва слышному вздоху.
Она слушала старика, кивала ему головой, в ответ что-то говорила сама, и даже улыбалась, хотя и через силу. По лицу его, напряженному, а часто и просто искаженному гримасой едва сдерживаемой боли, старуха видела, с каким трудом он переносит эту боль, какого усилия воли ему стоит удержаться от стона, и тогда... Тогда перед ее глазами вновь вставала все та же страшная и беспощадная картина, что неотступно преследовала ее с той самой минуты, когда она узнала о болезни старика; бледно-розоватый клубок, комковатый, плотный, испускает тонкие и тоже бледные, но иссиня-бледные шупальца, а испустив их, как клешнями, настойчиво давит, давит все, до чего может дотянуться. Эта тяжелая, неотступная картина, пусть и привычная уже, оставалась тем не менее такой же страшной, как в тот момент, когда она впервые предстала перед глазами старухи. Такой страшной, что старуха, глядя на старика, и кивая ему головой, и улыбаясь ему, делала все это с неимоверным усилием, из одной только боязни, что отраженное на ее лице сострадание причинит старику дополнительную боль, в том случае, если он поймет причину его... Так было, когда старик приходил в сознание.
Но в беспамятстве, когда вместе с сознанием уходила воля старика, он начинал стонать. Стонал старик негромко, протяжно, придавленно. И даже не стонал, - выстанывал. Он не испускал стоны, он выдавливал их, долго сдерживаемые. Это было похоже на то, как-будто они копились в нем, пока он находился в сознании и мог удерживать их своей волей, а когда воля эта исчезала вместе с сознанием, вся боль его, ничем уже не сдерживаемая, разворачивалась как пружина, и находила выход наружу. Стоны эти тянулись, тянулись подолгу, и чаще всего между ними не было никакой паузы, так, что нельзя было разобрать, где конец одного стона, а где начало нового. Временами, когда терпеть все это становилось невмочь, старуха зажимала руками уши или же, вовсе, выходила (скорее - выбегала) из дому во двор, где подолгу стояла рядом с крыльцом, не замечая ничего вокруг себя.
Погода все эти дни стояла на жаркая, безветренная, редкие небольшие облака, белые, равнодушные, томились, почти бездвижные, в неправдоподобно высоком небе, которому не было никакого дела ни до ее горя, ни до ее страдания. Село жило своей обыденной жизнью, мимо дома или где-нибудь невдалеке проезжали машины и трактора, проходили, разговаривая, люди, доносилось со всех сторон то мычание коровы, то крик петуха или ленивое гоготание гусей, - словом, шум, обычный дервенский шум, окружал ее со всех сторон. Старуха же стояла в оцепенении, не решаясь зайти обратно в дом, где ее ожидало все то же самое, но потом все-таки собиралась с силами и, медленно поднимаясь по трем ступенькам крыльца, на преодоление которых уходила иногда минута, а то и две, проходила в сени, особенно темные после яркого дневного света, туда, навстречу стонам... Или же молчанию, которое означало, что старик пришел в сознание и ждет ее.
Два дня, весь позавчерашний день и весь вчерашний продолжалось это. И все два дня старуха, даже самой себе не признаваясь в этом, желала только одного. Одного. Скорейшего избавления от всего этого. Пусть даже и такой ценой, обозначить которую она не то что словом, но даже мыслью боялась. Теперь же, когда это случилось, и в доме, наконец, стояла вязкая, цепкая тишина, старуха желала обратного. Жизнь была полна звуков. А смерть - тишины. И тишина эта, непривычная, как она понимала теперь, была куда страшней того, что было вчера.
Старуха встала с дивана, подошла к старому ламповому радиоприемнику, который стоял на нижней полке двухярусной тумбочки, под телевизором, включила его. Некоторое время, пока нагревались радиолампы, из динамика доносилось шипение и гул, похожие на далекий шум ветра, затем выплыл из этого гула голос диктора. Шла передача радиостанции "Маяк"; радиоприемник в доме стариков всегда был настроен только на эту радиостанцию. Старик не слишком жаловал вниманием телевизор, но зато очень любил слушать радио, а всем радиостанциям предпочитал передачи радиостанции "Маяк". Почему он любил слушать именно эту радиостанцию, старуха не знала, да и, если честно, никогда она не задумывалась над этим вопросом; звук включенного радиоприемника был для нее такой же данностью, как, скажем, ежедневные ее заботы по хозяйству. Нечасто в доме старика со старухой включали телевизор, разве что в те редкие и потому особенно радостные периоды, когда в гости к ним приезжали дети с внуками. Когда же они со стариком оставались одни, то с утра до ночи в их доме звучали музыкальные передачи "Маяка" вперемешку со спокойным, мягким и уверенным голосом диктора.
Скорее всего, именно этот, спокойный и уверенный, голос диктора вкупе со спокойной чаще всего музыкой и был основной причиной того, что старик всем радиостанциям предпочитал именно "Маяк". Должно быть, передачи этой радиостанции напоминали ему о том покойном и тихом времени, в котором прошла большая и лучшая часть их со старухой жизни и, вполне возможно, что передачи этой радиостанции уносили его в то далекое время, заставляя хоть на какие-то мгновения забыть о временах новых, пришествие которых, как знала старуха, старик с самого начала встретил в штыки. Впрочем, слушал ли он внимательно все эти передачи, старуха не знала, но сама она к тому, что доносилось из радиоприемника, чаще всего даже и не прислушивалась, потому что для нее это было всего лишь звуковым фоном ее повседневной жизни, как, скажем, шум ветра за окном.
Старуха постояла возле радиоприемника, глядя на свое смутное, размытое отражение в темном оконном стекле за незадернутыми занавесками, затем вдруг спохватилась, прошлась мимо всех окон, наглухо задернула занавески. Несмотря на духоту, все окна в доме и входная дверь были плотно закрыты с самого утра. Душно было так, что даже она, привычная к этой духоте, чувствовала это. Пахло в доме сложной смесью запахов, но главным запахом, все-таки, был крепкий, настоянный запах лекарств, к которому уже примешивался едва уловимый, сладковатый, запах распада. По-хорошему, конечно же, следовало бы раскрыть все окна и проветрить обе комнаты, но старуха даже и не собиралась делать это. Главная причина была простая, - мухи. Вездесущие мухи, которые даже при закрытых окнах и двери каким-то образом умудрялись проникать в дом. Несколько раз за этот день старуха доставала баночку дихлофоса, намереваясь опрыскать воздух в обеих комнатах и кухонке, но затем, вспомнив о том, что после этого надо будет проветрить дом, баночку ставила на место и брала в руки мухобойку. От мухобойки толку было мало, мухи летали по всему дому, - хорошо слышное в тишине жужание доказывало это, - и не раз ей приходилось движением руки сгонять их с лица или рук старика. Но кроме этой, материальной, причины, была еще и одна причина, из-за которой старуха держала все окна в доме и дверь закрытыми, причина, быть может, куда более важная, чем мухи, хотя и не столь явственная.
Старуха верила в Бога, и верила в душу, дарованную Им каждому из живущих на Земле. В ее представлении, правда, душа эта обладала некоторыми материальными признаками. Во всяком случае, старухе почему-то верилось, что пока все окна в доме и дверь остаются закрытыми, душа старика остается в доме, а стоит только ей всего на минутку приоткрыть окна, что бы выпустить хоть часть застоялого воздуха, как душа его вместе с этим воздухом вырвется наружу, покинет дом. Душа же старика должна была оставаться в доме до того момента, пока не съедутся все дети и внуки. Поэтому, если старухе нужно было выйти из дома на улицу, она, подчиняясь своему в большей, все-таки, степени неосознанному страху, только чуть-чуть приоткрывала входную дверь и быстро, бочком-бочком, протискивалась в образовавшуюся щелочку, и мгновенно, со вздохом облегчения, захлопывала за собою дверь. Этим же объяснялось и то, что в течении всего дня старуха ревниво наблюдала за тем, что бы дверь оставалась закрытой и, если кто-то из соседей или родственников забывал закрыть за собою дверь, она, чтобы не пускаться в длинные разговоры, делала это сама.
Задернув занавески, старуха вернулась обратно к радиоприемнику, убавила звук и, отойдя к дивану, присела. Она взглянула на гроб, на кота, который лежал в прежней позе, опустила голову и снова задумалась. И вновь мысли ее были невеселые, и вновь она терзала себя, доводила до исступления, укоряя за то неожиданное равнодушие, с каким она восприняла смерть старика... Это становилось невыносимым, - постоянно думать об одном и том же, постоянно ругать себя, изводить, но и поделать с собою старуха ничего не могла; стыд, мучительный, неотступный, не покидал ее ни на минуту, даже когда она старательно думала о чем-либо другом... Вернее, - только пыталась.
Пусто и тихо было в доме. Даже тишина эта, казалось, напоминала о смерти старика. С одновременными испугом и в то же время радостью слыша все те редкие звуки, которыми дом напоминал о своей жизни, старуха с сожалением думала и о том еще, что не оставила с собою на ночь никого из подруг. Причем, даже и просить об этом никого не нужно было; две подруги ее, одного, приблизительно, с нею возраста старухи, не то что бы вызвались, но должны были провести с нею эту ночь, да и не только эту ночь, но и все время, пока не съедутся дети. Однако старуха, подчиняясь какой-то необъяснимой потребности, решила провести эту ночь одна; принимая свое решение, она еще не знала, каково это, - остаться одной. Во всяком случае, прощаясь со своими подругами у калитки, старуха как-то и не думала о том, что ждет ее после их ухода. Выпроваживая - да, да, именно так, выпроваживая! - их из дома, она в большей степени озабочена была в тот момент тем, что бы не выдать этого постыдного равнодушия к смерти старика, которое, как ей казалось, было написано у нее на лице. Теперь же, когда одиночество и невозможность высказаться, или хотя бы отвлечься от всех этих мыслей за пусть и досужим, но все-таки разговором, доводили ее до исступления, она уже жалела о неверно принятом решении.
Но еще больше, пожалуй, старуха жалела о том, что не решилась разослать телеграммы детям заранее, как это было обговорено между ними еще месяц назад, когда всем стало ясно, что жить старику осталось совсем немного. Несколько раз за последнюю неделю, уже понимая разумом, что пришло время идти в сельсовет, в здании которого находилась почта, старуха собиралась выйти из дому, но в самый последний момент ее всегда останавливал страх. Странный, суеверный страх, что разосланные детям телеграммы не что бы ускорят смерть старика, но в тоже время каким-то неведомым образом отразятся на ней. В результате же телеграммы детям были посланы только сегодня утром, уже после смерти старика. То есть, - слишком поздно. Из этого же выходило, что именно она была виновницей того, что старик не увидел перед смертью своих детей и внуков, о чем несколько раз говорили ей соседи и родственники, правда, не в виде укора, а в виде сожаления.
Старуха думала обо всем этом, думала тяжело, но вдруг она вскинула голову, чуть подалась вперед всем телом, и замерла в таком положении, чутко вслушиваясь в тишину. Ей показалось, что во дворе звякнула калитка... Или же только показалось? Хотя не слышно было шагов во дворе, старуха нетерпеливо вскочила с дивана, выбежала из дому на крыльцо, не забыв при этом, правда, прикрыть входную дверь, и всмотрелась в темноту. Возле калитки ей как-будто померещилось какое-то шевеление, но толком разобрать она ничего не смогла. Над крыльцом горела неяркая лампочка, укрепленная под широким навесом. Света ее едва-едва хватало на то, что бы осветить небольшое пространство вокруг крыльца, но в то же время этот свет мешал разглядеть то, что находилось за его кругом.
- Кто здесь? - испуганно спросила старуха.
- Да я это, теть Софья, - донесся из темноты негромкий и как-будто смущенный мужской голос.
- Кто? - старуха наконец заметила возле калитки темный силуэт человека, но голос не признала. - Что-то я не разберу никак.
- Я это... - мужчина помолчал секунду, и назвался: - Петр.
- Петр?!.. Ты?!.. - удивленно спросила, почти вскрикнула, старуха и замолчала. Кого, кого, но только не этого человека ожидала она увидеть в столь поздний час. Ведь Петр был тем самым незадачливым соседом, который по непотребности своей так неудачно изготовил гроб для старика.
- Ну да, я, - Петр помолчал, глухо кашлянул. - Я, это... В общем, теть Софья, я это самое... Я прощения у вас пришел попросить.
- Прощения? - переспросила старуха.
- Ну да, прощения, теть Софья... За то, что я тут у вас...
Петр не договорил, еще раз глухо кашлянул, и двинулся к крыльцу. Старуха молча следила за тем, как он медленно приближается к крыльцу, в темноте часто оступаясь. Войдя в круг света, но не доходя метра, приблизительно, до крыльца, Петр остановился. Был он очень высок и крепок; даже в эту минуту, когда стоял он на земле, а старуха на высоком, в три ступеньки, крыльце, получалось так, что глядел он на нее сверху вниз. Неяркая лампочка освещала его нездорово опухшее, темноватое лицо с заметными мешками под глазами. Одет был Петр в старый серый пиджак и синие джинсы. Старуха глядела на соседа прямо; не глядела - рассматривала. То ли заметив этот, явно неприязненный взгляд старухи, то ли еще по какой другой причине, Петр наклонил голову, но тут же поднял ее, смущенно и виновато глянул на старуху; узкая острая тень, похожая на клюв хищной птицы, на мгновение свесилась с его носа, клюнула губы и тут же исчезла. Мгновение Петр глядел в глаза старухе, затем отвел взгляд, и как-то совсем некстати сказал:
- Темно-то у вас как во дворе, тетя Софья...
- Темно?
- Я что-то не то говорю, - спохватился Петр и торопливо и неловко добавил: - Вы... Вы уж простите меня, теть Софья... Если сможете, конечно.
- Теперь-то чего, Петр? - миролюбиво спросила старуха, хотя в голосе ее слышалась неприязнь... И еще - неприкрытое разочарование. - Теперь уже не исправишь.
- Я ведь и сам, теть Софья, не пойму, как все это получилось... - Петр покашлял в поднесенный к губам кулак, и снова заговорил: - Вроде бы все сделал, как положено, а вышло... И ведь что обидно-то, - самую малость не хватило! Вот что мне больше всего обидно! - воскликнул Петр и замолчал, несколько исподлобья глядя на старуху. Он, видимо, ожидал ответа, но старуха молча смотрела на него, судя по всему, даже и не собираясь отвечать.
- А все она, зараза, - буркнул Петр и снова замолчал, но на этот раз на старуху он уже не смотрел; низко-низко опустив голову, он разглядывал что-то у себя под ногами, точно нашкодивший ребенок... Только что носком ботинка не ковырял в земле, как это обычно делают дети, когда чувствуют за собою вину.
- Кто? - безучастно уточнила старуха.
- Да водка, я говорю... Если бы вы, теть Софья... - Петр осекся, вскинул голову и снова опустил ее, помолчал, покашлял. - Если бы я ту бутылку потом выпил, тогда, может, и не вышло бы ничего такого... Такого, что... И не может быть, а точно бы не вышло! Это все она... Эх, да что тут говорить! - Петр вскинул на мгновение голову, с досадой несколько раз махнул рукой, затем достал сигарету и, снова понурив голову, закурил. Курил он вчастую, быстро и крупно затягиваясь, но почти не вдыхая сигаретный дым в легкие. Старуха молча смотрела на соседа, терпеливо ожидая, когда он, сообразив, наконец, что общество его ей неприятно, повернется и уйдет.
- И, вообще, какого... - заговорил было и снова осекся Петр. - Зачем я, вообще, эту бутылку взял?! Я... Я, теть Софья, ничего не понимаю! Это ведь для дяди Гриши гроб, а не для кого-нибудь левого клиента! Я... Я, тетя Софья, сам не пойму, как все это получилось! Правда!
И на это заявление соседа старуха промолчала. Петр несколько секунд глядел на нее, ожидая реакции, но ответа опять и не дождался. Он вновь опустил голову, как делал уже не раз за короткое время разговора. Некоторое время они стояли в молчании.
- Теть Софья, а хотите, я все переделаю? - внезапно, безо всякого перехода, предложил Петр; он как-то странно оживился, заговорил с горячностью в голосе, и даже как-будто улыбнулся, хотя последнего старуха с точностью утверждать не могла. - Правда! Если я прямо сейчас возьмусь, то к утру все готово будет!
- Зачем? - сухо спросила старуха.
- Как это зачем?! - все с той же горячностью, точно не заметив суховатой интонации в голосе старухи, воскликнул Петр. - Как это зачем?! Мне же... Мне, думаете, все это приятно?! Как вы этого не поймете, теть Софья!.. Правда! Я... - тут он, видимо, заметив, наконец, сухость в голосе старухи, запнулся, кашлянул, помолчал, и зачем-то добавил: - Если я прямо сейчас возьмусь, то к утру как-раз все готово будет! Материал у меня есть.
- Не надо, Петр, - стараясь говорить как можно мягче, сказала старуха. - Знаешь, как это говорится, - после драки кулаками не машут...
- Нет, правда, тетя Софья! - Петр несколько раз затянулся, окутался неправдоподобно густыми клубами сигаретного дыма, который, впрочем, тут же снесло слабым, почти незаметным дуновением ветерка в сторону, и белесым призраком понесло дальше, в темноту. - Мне это раз плюнуть... То есть, я хотел сказать, - мне это совсем нетрудно.
- Не надо, Петр, - сказала старуха. - Не надо. Пусть все останется так, как есть.
Петр взглянул на старуху, опустил голову. Некоторое время они молчали. Петр курил, по-прежнему нервно курил, быстро, почти не затягиваясь, старуха исподлобья посматривала на него, решая, как вести себя дальше. Она чувствовала, что все произнесенное Петром сказано от чистого сердца, во всяком случае, не для проформы, и уже немного сожалела, что говорила с ним вот так вот сухо, неприязненно, но в то же время с той своей до сих пор еще живой обидой... и не обидой даже, а, скорее, досадой на его пусть и неумышленную ошибку поделать ничего не могла. Она вздохнула и, глядя в темноту мимо соседа, с неприкрытым разочарованием в голосе произнесла:
- А я-то думала, кто из детей приехал... Или Маша с Любой вернулись...
Петр приподнял голову, исподлобья, жалобно, взглянул на старуху, затем снова опустил голову.
- В общем... - грубовато буркнул он, но, тут же заметив эту грубоватость, осекся, помолчал, и снова попросил прощения: - Вы уж простите меня, теть Софья. Если сможете, конечно... Я, правда, не хотел.
Петр круто развернулся на месте и двинулся к калитке. Шел он медленно, голова его по-прежнему была низко опущена. Старуха смотрела ему вслед, хмурилась, часто моргала ресницами. Два чувства боролись в ней, - досада на Петра, и внезапная жалость к нему.
- Постой-ка, Петр, - внезапно окликнула она соседа. - Постой...
Петр послушно остановился, замер и чуть помедлив, обернулся.
- Постой, Петр, - повторила старуха, задумчиво глядя на Петра. - Вот что... Зайдем-ка в дом.
- Зачем это? - спросил Петр. - Не могу я, теть Софья. Мне... Стыдно мне. Правда. Я...
- Пойдем, Петя, - старуха запнулась и несколько секунд молчала, немного удивленная тем, что после очень долгого, лет в двадцать, наверное, перерыва назвала соседа этим уменьшительным, мальчишеским, именем. Как-то совершенно непроизвольно это вырвалось у нее. Петей соседа она называла только детские его годы, когда он крепко дружил с ее младшим сыном, Николаем, и был в то время частым гостем в их доме. Старуха помолчала еще немного, затем, со слабой, смущенной улыбкой на лице, призналась:
- Одиноко мне что-то, Петя. Я вот Машу с Любой взяла и... Почти что прогнала из дому... - старуха говорила с большими паузами между словами. - Они ведь, Петя, уходить не хотели, так я им и сказала, что мне одной надо побыть... А теперь вот... Трудно одной, оказывается. Потом... Потом, может, и привыкну. А пока... Пока не могу.
- Я понимаю, теть Софья, - откликнулся Петр. - Столько лет вместе... Столько... Эх, да что тут говорить?!..
- А ведь готовилась к этому... Хоть и не верила... - продолжила старуха, даже и не услышав, казалось, слов соседа. - А вот как до дела дошло... Не могу. Трудно, оказывается, одной. Пойдем в дом, Петя.
Произнеся имя соседа в уменьшительной его форме во второй раз, старуха опять удивленно замолчала. Уж больно ладным, крепко сбитым, словно спрессованным, было это имя. Противилось оно, во всяком случае, ощутимо противилось всем попыткам произнести его в уменьшительной форме... Петр тем временем потер ладонью лоб, постоял в нерешительности, очевидно, не зная, как ему поступить. Затем он посмотрел на окурок в своей руке, хотел было по-привычке бросить его под ноги, но, взглянув на старуху, движение руки остановил, и оглянулся, очевидно, высматривая место, куда можно было бы его выбросить незаметно. Старуха, заметив это движение соседа, усмехнулась и, ничего не говоря больше, зашла в сени.
Несколько секунд спустя на крыльцо взошел Петр. Старые половицы крыльца дрогнули, заскрипели под тяжестью его немаленького тела. С натугой открывая тяжелую, обитую снаружи и изнутри войлоком и дермантином входную дверь, старуха оглянулась, но в полутьме разглядеть лица непрошенного ночного гостя не смогла. Она машинально прикрыла было за собою дверь, но тут же открыла ее, снова взглянула на Петра, уже с порога. Несколько секунд старуха стояла недвижно, смотрела на соседа, решая, оставить ли дверь открытой или же, все из того же своего суеверного страха, захлопнуть перед самым его носом. Но затем она все-таки решила, что последнее будет воспринято им как нарочитая грубость. Пускаться же в длинные разговоры, что бы объяснить Петру не то что истинные мотивы своего поведения, но даже и поверхностные, старухе совсем не хотелось. Поэтому, хоть и дрогнуло в этот момент что-то в груди, входную дверь она оставила открытой.
Старуха прошла в дом, не останавливаясь, двинулась в кухоньку. После секундной паузы следом за старухой в дом вошел и Петр. Не услышав характерного, похожего на тяжелый вздох, звука закрываемой двери, старуха обернулась и, не останавливаясь, торопливо попросила:
- Петя, ты дверь, пожалуйста, прикрой за собою.
- Ага, - ответил Петр и быстро затворил дверь. Он остановился за порогом, неловко потоптался, украдкой окинул взглядом комнату, затем покосился на дверь в горницу, вздохнул тяжело, качнул головой, нахмурился. Затем, после некоторой паузы, он шумно втянул в себя застоялый, душный воздух. Старуха остановилась у линялой занавески, которая закрывала проход в кухоньку из чистой половины передней комнаты, оглянулась.
- А то, знаешь, Петя, мухи налетят, - торопливо пояснила она. - Весь день я сегодня с мухами провоевала... Жарко очень, Петя... И... - Старуха не договорила. Вернее, не смогла договорить. Ведь сказать впрямую о том, что у смерти, кроме всех прочих сторон ее, есть и еще одна, отвратительная, неприятная, значило оскорбить память о старике.
- Да, да, теть Софья, - незамедлительно откликнулся Петр, - конечно... Как не понять... Такое дело... Я все понимаю, конечно... - он вздохнул и замолчал.
Ничего особенного, вроде бы, Петр и не произнес, но то ли само это, бестолковое, построение фразы показалось старухе подозрительным, то ли в той интонации, с какой были произнесено все эти несвязанные между собой слова, почудился ей какой-то подвох, но только несколько секунд она подозрительно всматривалась в лицо соседа, пытаясь распознать по выражению его, - не догадался ли Петр, случайно, об истинной причине ее просьбы? Но кроме виноватой, смущенной улыбки ничего на лице соседа она не разглядела.
- Прямо беда с этими мухами, теть Софья, - оборвал молчание Петр. - У нас вот дома тоже мух полно... Как лето наступает, так полный дом этих мух. А тут, само собой... Как не понять. Такое дело, что и... - он не договорил, замолчал, как и старуха, очевидно, не желая говорить о той, неприятной стороне смерти впрямую.
- Поэтому, Петя, ты уж не обращай внимания, что душно в доме, - сказала старуха. - Я понимаю, что трудно после улицы...
- Да что вы, что вы, теть Софья!!! - возмущенно оборвал старуху Петр, и даже руками замахал. - Причем здесь - трудно?! Я что же - не понимаю?!
Старуха помолчала.
- Ты проходи, садись за стол, Петя. А я только чайник поставлю, - сказала она и, отдернув занавеску, шагнула было в кухоньку, но тут же, взглянув на Петра, улыбнулась и добавила: - А тебе, Петя... Тебе я, пожалуй, кое-что другое налью.
- Да вы что, теть Софья! - возмутился Петр; хотя впрямую ничего не было сказано, он разом уяснил, что подразумевала старуха, говоря про "кое-что другое".
- Не слепая, Петя, - усмехнулась старуха, - все вижу.
- Что... - Петр помолчал, затем улыбнулся и все-таки закончил начатую фразу, хотя бы улыбкой пытаясь скрасить ее грубоватость. - Что вы видите, тетя Софья?
- Все, все вижу, Петя. Все, - ответила старуха, и тоже улыбнулась... Вернее, - только обозначила улыбку на лице. Всю жизнь она предпочитала улыбку унылому или злому выражению лица. Даже когда ей было трудно, или же когда пребывала она в плохом натроении, старуха, считая, что негоже портить настроение окружающим, всегда улыбалась... Ну, или хотя бы старалась делать это. Но сегодня улыбаться ей было трудно, практически невозможно. Словно бы те мышцы, которые были ответственны за появление улыбки на лице, в одночасье утратили свое умение.
- А оно, может, и к лучшему, теть Софья, - подумав, ответил Петр. - Так мне и надо. Может, хоть после этого я призадумаюсь над своим поведением... Нехорошим, мягко выражаясь. - Он кривовато усмехнулся, и наклонился расшнуровать ботинки.
- Не снимай обувь, Петя, - предупредила его движение старуха. - Не снимай.
- Это как же, теть Софья? - Петр, не разгибаясь, снизу вверх взглянул на старуху.
- Да вот так вот, - ответила старуха. - Не снимай, и все тут. Проходи прямо в ботинках. Сухо на улице сегодня, чисто.
Петр с сомнением посмотрел на свои ботинки.
- Ну да, чисто, - сказал он и снова потянулся к шнуркам. - У нас в деревне даже в самую жаркую погоду грязь найдется.
- Не мыла я сегодня полы в доме, Петя, - сказала старуха. - Поэтому лучше не снимай ботинки.
Петр подумал, разогнулся, но в комнату все-таки не прошел. Почесывая рукой в затылке, он стоял на коврике, постеленном у порога. Глядя на соседа, старуха снова попыталась улыбнуться, но вновь это ей не удалось. Чувствуя, что улыбка получилась неестественной, она повернулась и, откинув рукой занавеску, прошла в кухоньку. Подойдя к маленькому кухонному столику, она сняла с него теплый еще чайник, но к газовой плите сразу же не пошла. Какое-то время она стояла, прислушиваясь к тому, что происходит в чистой половине комнаты. Секунды две там ничего не было слышно, потом половицы заскрипели, послышались звук осторожных шагов, но не в сторону обеденного стола, а в сторону двери в горницу. Там шаги стихли, послышался вздох, некоторое время опять ничего не было слышно, затем половицы снова заскрипели. Петр прошел к столу и сел за обеденный стол. Старуха задумчиво глядела на стенку, за которой сидел Петр, точно пытаясь увидеть его, невидимого, затем едва слышно вздохнула и шагнула к газовой плите. Она поставила чайник на плиту, зажгла под ним конфорку и, прихватив по дороге пару неглубоких тарелок, вышла из кухоньки на чистую половину комнаты.
- Ты пока один посиди, Петя, - сказала она, не останавливаясь, - а я в кладовку схожу.
- Да не надо же ничего, теть Софья! - воскликнул Петр, приподнимаясь с табуретки. Он покраснел, засуетился. - Что вы, в самом деле! Не надо же ничего. Я... Я прямо не знаю... - смущенный, он неловко махнул рукой и смолк.
- Посиди, посиди, - на ходу сказала старуха; только в дверях она остановилась, оглянулась. - Ничего, Петя.
Петр вскинулся было вслед старухе, но, уяснив себе, наконец, что все потуги его остановить старуху бесполезны, сник и медленно опустился на табуретку. Тем временем, притворив за собою дверь, старуха вышла в сени. Из-за стены послышался звук открываемой двери, затем - слабые, неясные звуки передвигаемой на полках посуды. Глядя на стену, за которой находилась кладовка, Петр некоторое время прислушивался к этим звукам, затем нахмурился, крепко потер ладонью лицо и лоб, и стал осматривать комнатку.
Внутреннее убранство передней комнатки, в которой сидел Петр, было обычным для деревенских домов. И в то же время чувствовалось здесь определенное своеобразие. Стены комнаты, например, не были оклеены обоями, как это было заведено в деревенских домах в нынешние времена. Голые, темновато-желтые уже бревна, из которых была сложена изба, ничем незакрытые, были аккуратно, умело стесаны, а пазы между бревнами законопачены и покрашены белой краской. Дальний, правый от Петра, угол комнаты занимала недавно побеленная, но давно уже нетопленная печка. Надобность протапливать печку, как и, вообще, надобность в самой печке, отпала лет десять назад, когда во все дома деревни провели попутный газ. Во всяком случае, в большинстве домов села, где жил Петр, как и в большинстве домов всех окрестных деревень и сел, печки давно уже разобрали, а на их место установили отопительные газовые автоматы. В этом же доме печку разбирать не стали. Оставили ее, оставили, скорее всего, как привычный и тем милый сердцу предмет обстановки, без которого исчезло бы в доме что-то очень существенное, хотя и невыразимое словами. Газовый же отопительный автомат пристроили в углу кухонки. Застекленная в верхней части двустворчатая дверь в горницу была покрашена темно-синей краской и покрыта резными накладками белого цвета. Точно такие же двери, или почти такие же, были навешены если не во всех старых домах деревни, то в большинстве из них... И все они были сделаны руками старика.
Вся мебель в доме, за исключением, разве что, панцирной кровати, которая стояла у стены позади Петра, и еще дивана и софы в горнице, была самодельная. Большой обеденный стол с темно-красными резными ножками, табуретки, перегородка, делящая комнату на две части, на чистую половину и кухоньку, вешалка у двери, - все это было сделано руками старика. Сделано основательно, добротно, и в тоже время с определенными изяществом и вкусом. Но особо, наверное, стоило бы остановиться на перегородке. Потому что это даже и не перегородка в полном смысле этого слова была, а узенький в поперечнике шкафчик высотой до самого потолка, с двумя застекленными в верхней и нижней части дверцами синего цвета, покрытыми белыми резными накладками, как и двустворчатая дверь, ведущая в горницу. За стеклом на частых полках виднелась аккуратно расставленная посуда.
Петр осмотрелся, вздохнул, украдкой, точно кто-то наблюдал в это время за ним, глянул в горницу, на гроб со стариком, и повернул голову к окну, откинул задернутую занавеску. В слюденистой поверхности темного стекла отражалась далекая, с едва различимыми предметами горница. Сильно щурясь, Петр долго глядел на это отражение, затем с размаху ударил по столу кулаком. В самый последний момент он, правда, успел задержать движение, так, что кулак только шлепнул слабо по столешнице. В эту же самую секунду открылась входная дверь, и в комнату вошла старуха. В одной руке, чуть на отлете, она несла узкий, завернутый в газету цилиндр, заметив который Петр поморщился и едва слышно вздохнул, в другой - глубокую тарелку с жухлыми темно-зелеными соленными огурцами. Старуха остановилась, беспомощно глянула на свои занятые руки, затем на открытую дверь, поспешно прошла к столу, поставила принесенное на стол, и пошла обратно, почти побежала к открытой двери.
- Ну зачем вы, тетя Софья?! - еще раз попытался воспротивиться Петр. - Не надо было.
- Ничего, ничего, Петя... - не дала ему договорить старуха и, выйдя в сени, прикрыла дверь. Вернулась она, неся еще одну тарелку. В тарелке лежали соленные грузди, желтоватые, крепенькие. Тарелку с грибами старуха поставила на стол рядом с принесенным ранее. Она подумала немного и, быстро развернув, сняла газету с цилиндра. Бутылку водки, которая оказалась под газетой, старуха поставила в центр стола, чуть ближе к Петру. Тот взглянул на бутылку, насупился, но ничего не сказал, только вздохнул еще раз, словно бы показывая этим вздохом, что появление водки для него неприятно. Старуха незаметно покосилась на него, и ушла в кухню. С минуту она возилась там, чем-то быстро и часто постукивая. Вышла она из-за занавески с небольшой разделочной фанерной доской, посредине которой высилась груда мелко-мелко нашинкованного зеленого лука. Кончиком ножа старуха ссыпала лук в тарелку с грибами, перемешала все это ложкой, и снова ушла в кухоньку.
- Ты, Петя, извини, - сказала она из-за перегородки, - но горячего ничего нет. Ничего не готовила я нынче.
- Да вы что, теть Софья! - возмутился Петр. - Причем здесь - извини?! Я... Я прямо не знаю! Вот это-то все, я не пойму, зачем вы принесли... А главное - вот это.
- Что - это?
- Да ее... Бутылку...
- Ничего, ничего, Петя... Ты посиди там немного один. Чайник вот-вот закипит.
- Ага, - откликнулся Петр, затем осмотрел все расставленное на столе, нахмурился, склонил голову и крепко задумался над чем-то.
Старуха вернулась из кухоньки спустя минуту. В одной руке она несла чайник, а в другой - ложку и вилку. Все чайные приналежности, - чашки, заварник, блюдца с вареньями, розетка с дешевой карамелью и пряниками, - стояли здесь же, на столе, аккуратно составленные в углу стола и накрытые белым вафельным полотенцем. Чайник, из носика которого еще тянулась вялая нитка пара, старуха поставила на фанерную подставочку. Вилку и ложку она положила перед Петром.
- А то не знаю я, что тебе больше нравится, - вилка или ложка, - сочла нужным пояснить старуха.
- Ага, - с готовностью откликнулся Петр; он немного подумал и с улыбкой добавил: - Если честно, я и сам этого не знаю, теть Софья.
С подобием слабой улыбки старуха взглянула на Петра, достала из шкафчика-перегородки стопочку, поставила ее перед ним. И только после этого она села и, сидя, принялась наливать чай.
- А бутылку, ты, Петя, сам открой, - сказала она, наливая заварки из заварочника в чашку. - А то я к этому делу непривычная.
- Зато я, теть Софья, очень привычный. Такой привычный, что... Что прямо и не знаю, - хмуро сказал Петр, потом, исподлобья взглянув на старуху, виновато улыбнулся, и потянулся к бутылке. Привычным движением он сорвал с бутылки пробку-"бескозырку", пробку эту подержал в руке, недоуменно глядя на нее, затем сунул в нагрудной карман пиджака, а бутылку поставил обратно на стол.
Некоторое время они сидели молча. Старуха тяжело смотрела на отражение в темном окне. Петр незаметно поглядывал на бутылку, что, впрочем, не осталось незамеченным старухой. Она привстала с табуретки, взяла чайник.
- Ну, что же ты, Петя, сидишь? - как бы невзначай спросила она, разбавляя чай кипяточком. - Наливай.
- Ага... - Петр кашлянул, исподлобья взглянул на старуху, еще раз вздохнул, и, наконец, налил водки в стопочку. Но сразу же пить он не стал, хотя по его поведению было заметно, что выпить ему не то что хочется, а и просто не терпится. Подняся стопочку ко рту, он принюхался, поморщился, затем взглянул на старуху со смущенным выражением лица, опять принюхался. И поставил стопочку на стол.
- Знаете, теть Софья, непривычно как-то одному пить, - со смущенной улыбкой признался Петр.
- Ну, Петя... - протянула старуха, усаживаясь на табуретку; чайной ложечкой она сыпанула сахарного песку в чай и, помешивая ложечкой в чашке, добавила: - Тут уж я тебе ничем помочь не могу.
- Да я же и не говорю ничего такого, теть Софья, - все с той же смущенной улыбкой на лице сказал Петр. - Просто непривычно как-то одному, и все.
Старуха промолчала, поднесла к губам чашку, отпила небольшой глоток, поставила чашку на блюдечко. Петр взглянул на нее, подумал немного и снова взялся за стопочку.
- Как-то неловко я себя чувствую, теть Софья, - он поднес стопочку ко рту, опять поморщился, принюхиваясь. - Что и сказать, не знаю... А ведь что-то положено говорить.
Петр замолчал, покашлял смущенно, и вопросительно взглянул на старуху. Она помолчала, опять сделала небольшой глоток, и сказала:
- А ты ничего и не говори, Петя.
- Да ведь положено что-то говорить, тетя Софья, - как-будто даже посетовал Петр. - А вот что сказать, - я и не знаю. Все, что в голову приходит, каким-то неправильным кажется, каким-то... - Петр помолчал, подыскивая подходящее слово, и докончил начатую фразу: - Каким-то фальшивым.
Старуха ничего не ответила, снова поднесла к губам чашечку, но чай не отпила. Держа чашечку у самого рта, она вновь смотрела в окно, в темном стекле которого смутно отражалась горница. Петр заметил взгляд старухи, покосился на окно, прокашлялся.
- Пусть, как говорится, земля ему будет пухом, - выдавил он из себя. Произнеся эту фразу, произнеся с полувопросительной интонацией, Петр густо покраснел, исподлобья взглянул на старуху, досадливо поморщился и быстро опрокинул рюмку в рот. После этого он часто-часто задышал, поспешно подцепил вилкой груздь с тарелки, закинул его в рот, прожевал, проглотил с видимым усилием.
- Сколько пью, теть Софья, - пожаловался он с виноватой поуусмешечкой на лице, - а все никак не могу привыкнуть к этому вкусу. Особенно, когда первую пьешь. А потом, вроде бы, ничего... Привыкаешь.
Старуха взглянула на соседа, пожевала сморщенным узелком рта, поставила чашку на блюдечко.
- Что-то я не то говорю, тетя Софья? - полуутвердительно спросил Петр. - Я понимаю... Ох, как все неловко, нехорошо получается! Как с утра сегодня началось, так и до самой ночи... Может, я лучше пойду, тетя Софья? - Он приподнялся с табуретки.
- Сиди, сиди, Петя! - резким движением руки остановила соседа старуха. - Ты не огорчайся так, пожалуйста. С кем не бывает? Я ведь, если честно, и сама не знаю, что тут говорить. И еще, Петя... Ты знаешь...
Начатой фразы старуха не закончила, призадумалась. Но призадумалась неглубоко; все это время, пока длилось молчание, она поглядывала на Петра с таким выражением лица, словно бы решая, стоит ли говорить ему о том, в чем ей хочется признаться, или же нет. Петр терпеливо ждал.

*******

- Ты знаешь, Петя, мне и самой как-то странно все это, - заговорила, наконец, старуха. - И даже не странно, а как-то... Я даже и сказать-то об этом как следует не могу. Ты понимаешь меня, Петя?
Петр вздохнул, качнул головой, то ли утвердительно, то ли, наоборот, отрицательно. Секунду старуха смотрела на него, пытаясь понять, что означает этот кивок головой, потом заговорила:
- Ты знаешь, Петя, вот... - она запнулась. - Вот его нету, а того, что должно быть, я не чувствую.
- Как это? - не допонял Петр. - А что должно быть?
- Не знаю, - ответила старуха. - То есть, я не знаю, как это объяснить, Петя.
Опять помолчали. Старуха тяжело думала о чем-то, глядя на отражение в темном оконном стекле. Петр сидел, терпеливо ожидая, когда старуха заговорит вновь. Если, вообще, заговорит... Пауза, тяжелая, нехорошая, тянулась и тянулась.
- Знаешь, Петя, - наконец заговорила старуха. - мне вот что странно. Я ведь сейчас плакать должна, я сейчас должна... Нет, и это тоже не то... Понимаешь, я должна что-то чувствовать! Мне больно должно быть! Ты понимаешь меня? А нет во мне ничего этого. Ты понимаешь, - ничего я не чувствую! Ни боли, ни сожаления, - ничего!.. Он умер, а я вот сижу... И ничего не чувствую! Как-будто это и не Гриша мой умер, а совсем чужой человек... - Старуха помолчала и выдавила: - Вот... И даже сказать мне об этом некому...
Петр ответил не сразу. Склонив голову и колупая пальцем клеенку, он долго молчал, размышляя. Затем он поднял голову и спросил:
- А можно, я еще выпью, тетя Софья? - заметив, как вытягивается лицо старухи, он покраснел и поспешно, с виноватой улыбкой на лице добавил: - Вы не сердитесь, теть Софья. Я понимаю, что это нехорошо... Но я... Я еще плохо соображаю. Мне еще чуток добавить надо, что бы в норму прийти.
Старуха молча показала глазами на бутылку.
- Вы не сердитесь, тетя Софья, - извинился Петр еще раз, прежде чем взять бутылку со стола. - Я ведь и в самом деле еще плохо соображаю. Правда.
Еще секунду Петр глядел на старуху, собираясь, очевидно, добавить что-то еще, но затем, покраснев еще больше, схватил бутылку, налил себе в стопочку, и быстро выпил. Закусывать он не стал, только поморщился и с усилием глотнул, затем опустил голову, и долго сидел, о чем-то размышляя.
- А может, это так и должно быть, тетя Софья? - спросил он, не поднимая головы.
- Что - должно быть? - с неприязненной интонацией в голосе переспросила старуха.
- Да вот то, что вы ничего не чувствуете? - пояснил Петр. Он поднял голову, прямо и твердо взглянул в глаза старухе. Взгляд серо-зеленых глаз его был серьезный и печальный.
- Да ты что, Петя! - возмущенно воскликнула старуха и, уже не к нему, скорее, а к самой себе обращаясь, добавила: - Разве так все должно быть?! Разве так я себе все это представляла?!
Петр ничего не ответил, тяжело вздохнул, опустил голову, немного подумал. Затем он снова поднял голову, исподлобья, чуть прищурив глаза, взглянул на старуху, опять вздохнул, и осторожно, чувствуя всю неловкость этого вопроса, спросил:
- А как вы себе все это представляли, тетя Софья?
- Не знаю... Но совсем не так, - старуха вздохнула. - Нет, не могу я этого объяснить, Петя.
Она замолчала, выжидательно глядя на соседа. Но Петр ответил ей не сразу. С минуту, наверное, он сидел, низко склонив голову, потирал друг о дружку большой и указательный пальцы, словно бы разминая между ними невидимую сигарету.
- Тут, тетя Софья, по-моему, вот какое дело, - заговорил он, не поднимая головы. - Со мною ведь тоже так однажды было. И я вам сейчас попробую объяснить, что это такое... Только... Можно, тетя Софья, я закурю?
- Зачем ты спрашиваешь, Петя? Кури...
Петр исподлобья взглянул на старуху, словно бы желая удостовериться, что она не шутит, затем достал из кармана пиджака пачку сигарет и спички, аккуратно вынул из пачки одну сигарету, вставил ее в рот, пачку спрятал в карман.
- Я невзатяжку, теть Софья, - зачем-то сообщил он перед тем, как чиркнуть спичкой. - Вот ведь тоже... Сигареты. И чего только люди не придумают, что бы жизнь себе усложнить. Такая, вроде бы, гадость, а ведь привык... Уже не могу без них.
- Ничего, ничего, Петя, - поспешно успокоила соседа старуха, - кури.
Петр прикурил, затянулся пару раз, затянулся глубоко, несмотря на свое обещание курить невзатяжку, и начал говорить:
- Тут, тетя Софья, все дело, по-моему, в том, что... Тетя Софья, а куда бы пепел можно стряхнуть? - неожиданно оборвал начатое было объяснение Петр.
- Что? - не поняла старуха.
- Да вот... Пепел. Пепел куда-то надо стряхивать, - со смущенной улыбкой на лице сказал Петр. - Можно, я у вас тарелочку одну возьму? Я сам потом вымою.
Старуха секунду глядела на соседа, точно не понимая, о чем он просит, затем, не вставая с табуретки, потянулась через стол к невысокой стопочке чайных блюдечек, сняла верхнее, и поставила перед ним.
- Спасибо, теть Софья, - Петр качнул головой, кривовато усмехнулся. - Вот ведь... Тоже... Как в лучших домах Парижа ему... Пепельницу подай...
- Ничего, ничего, Петя, - сказала старуха, на что Петр опять вздохнул.
- Спасибо, - еще раз поблагодарил он старуху и, стряхнув пепел с кончика сигареты на блюдечко, снова начал говорить: - Дело тут в том, тетя Софья, что вы перегорели.
- Как это - перегорела?
- Перегорела? Это... Как бы это лучше объяснить? Это, тетя Софья, есть такой спортивный термин... Да и не только спортивный. Нет, это не то, совсем не то... - Петр помолчал, соображая, как бы доходчивее объяснить старухе то, что он подразумевал под этим словом; поднеся сигарету к губам, он затянулся и вместе с дымом вытолкнул: - Вы же сами, теть Софья, только что говорили, что не так себе все это представляли... Говорили?
- Ну да, говорила, - недоуменно подтвердила старуха, не понимая еще, куда клонит Петр.
- Значит, вы раньше обо всем об этом думали?
- О чем? - будто бы не понимая, что подразумевает Петр, переспросила старуха.
- О том, что дядя Гриша... - Петр тяжело вздохнул, потер ладонью лоб. - Что умрет дядя Гриша.
- Да, думала, - после некоторой паузы призналась старуха и тут-же, словно бы оправдываясь, причем, не столько даже, наверное, перед соседом, сколько перед собой самой, зачастила: - А как же мне об этом не думать-то было, Петя? Ты сам подумай! Я ведь знала, что... что он умрет. Я ведь не первый год живу. Что такое рак, мне известно. Вот если бы это внезапно случилось, наверное, все было бы по-другому. А мне еще полгода назад врач сказал, что Гриша... - старуха не договорила, не смогла она произнести еще раз этого страшного слова, опустила голову.
- Вот в этом-то все и дело, тетя Софья, - стараясь говорить как можно мягче, сказал Петр. - Тут, собственно, и говорить-то больше ничего не надо.
- Почему?
- Потому что вы сами на свой вопрос ответили, тетя Софья.
Старуха взглянула на Петра и молча пожала плечами, показывая этим движением, что не знает, каким образом она ответила на свой вопрос. Петр выждал немного, потер пальцем кончик носа, вздохнул.
- Вы понимаете, тетя Софья, - сказал он, - вы же смерть дяди Гришину пережили намного раньше, чем он умер.
- Да о чем же ты говоришь, Петя?! - вскрикнула старуха. - Как ты можешь?!
Несколько мгновений они смотрели друг на друга, затем Петр опустил голову.
- Извините, тетя Софья, если обидел, - глухо сказал он, не поднимая головы. - Тогда я лучше не буду об этом.
Старуха глянула на соседа, помолчала, затем, что-то обдумав, сказала:
- Нет, Петя, продолжай.
Петр, приподняв голову, глянул на нее исподлобья.
- А может, не стоит, тетя Софья?
- Нет, продолжай, Петя, - твердо сказала старуха.
Петр помолчал, несколько раз затянулся сигаретным дымом, и продолжил.
- Ну, хорошо... Понимаете, тетя Софья, тут ведь что получается? - Петр говорил медленно, старательно подбирая слова. - Вы же сами говорите, что постоянно думали об этом... Значит, тетя Софья, вы представляли себе, как все это будет. И поэтому, наверное... Да и не наверное, тетя Софья, а наверняка... Поэтому только вы и не чувствуете того, что должны были чувствовать. И что чувствовали бы, если бы дядя Гриша умер внезапно. Вы просто перегорели, тетя Софья. Понимаете, - просто перегорели... Как бы это лучше объяснить? - Петр помолчал, размышляя, затем, найдя подходящее сравнение, вдруг улыбнулся радостно, совсем не обращая внимания на то, что уж очень не ко времени эта улыбка. - Понимаете, тетя Софья, это выглядит так, как-будто бы вас, как свечку, раньше времени зажгли, а когда свет по-настояшему понадобился, то и свечка уже сгорела... Вот в этом все дело.
Петр замолчал, поднес сигарету ко рту и стал, быстро и часто затягиваясь сигаретным дымом, курить. Старуха подняла голову, взглянула на соседа, снова опустила голову, пытаясь осмыслить все услышанное. Она уже чувствовала, что сосед прав, и уже поняла она, что означает это слово "перегорела", к которому так часто аппелировал Петр, но... Но и в то же время еще не вполне осознанная, немного схожая с детской, обида на то, что Петр, который был младше ее на сорок почти лет, знал тем не менее о жизни что-то такое, о чем она в свои семьдесят пять и не подозревала, мешала ей согласиться с ним полностью.
- Нет, Петя, - сказала старуха, поднимая голову и взглядывая на соседа. - Не верю я этому. Не может быть так. Не должно быть.
- Хорошо, тетя Софья. Пусть так. Я ведь не претендую, - мягко ответил Петр. - Но... Я ведь почему так уверенно говорю об этом, теть Софья? Да потому, что однажды уже пережил подобное. Только вы, тетя Софья, не перебивайте меня, пожалуйста. А то я не люблю все это вспоминать. - Тут Петр смолк, быстро докурил сигарету, с силой вдавил окурок в блюдечко, затушив его, и продолжил, уже не останавливаясь.
- У меня друг умирал очень долго. И очень тяжело. Лучший друг. И вот, когда он умер, тетя Софья, я точно так же, как и вы сейчас, ничего, - понимаете, ничего! - не почувствовал... А это ведь лучший мой друг был!.. Понимаете, - лучший! - Петр помолчал. - Я потом долго обо всем этом думал, тетя Софья. Мне ведь точно так же стыдно было тогда, вот как вам сейчас стыдно... Не перед кем-то, нет, не перед людьми, - перед самим собой было стыдно! Да и сколько мне тогда было? Девятнадцать... Что я тогда мог знать? Это потом уже я понял, в чем тут дело. Понял, тетя Софья, что смерть Сашкину я намного раньше его настоящей смерти пережил. Еще до того, как он умер. Врачи сразу сказали - не жилец он. Да я и сам это знал...
Петр помолчал. Старуха смотрела на него, ожидая продолжения, но и в тоже время не торопя его. Избегая встретиться взглядом с глазами старухи, Петр быстро налил себе водки, поднес было к губам стопочку и едва не опрокинул в открытый уже рот, но вдруг замер, словно вспомнив о чем-то. Какое-то время он держал стопочку в руке, о чем-то думал, потом глянул на старуху из-под нахмуренных, тесно у переносицы сведенных бровей; серьезно глянул, тяжело, устало как-то. Старухе показалось, что Петр хочет что-то сказать и даже заметила она, как шевельнулись губы его, но тут же, что-то сообразив, очевидно, Петр сдержался, глянул на стопочку еще раз и выпил. После этого он с минуту молчал, о чем-то думая, затем заговорил.
- Понимаете, тетя Софья, - вот этим, - Петр постучал себя по груди, - вот этим я не верил врачам! Но вот здесь-то, здесь, - сжатым тугим кулаком Петр яростно постучал себя по голове, - я понимал, что они правы! Хоть и было мне только девятнадцать, а многое я к тому времени успел повидать там, - возможно, и сам того не желая, но последнее слово этой фразы Петр выделил интонацией. После этого он замолчал и, уже не спрашивая разрешения у старухи, да и, похоже, даже и не задумываясь над этим вопросом, достал из кармана сигареты и снова закурил. Курил он, часто и яростно затягиваясь, и так же яростно, с шумом, выдувая из легких плотные струи сизоватого табачного дыма. Смотрел он в сторону, намеренно избегая взгляда старухи, а затем и вовсе опустил голову, задумался.
- А там, - это... - осторожно спросила старуха; начатый вопрос, впрочем, закончить она не успела, потому что Петр упредил ее.
- Там? - он помолчал, отставил сигарету в сторону, поднял голову, вздохнул и, глядя куда-то в сторону мимо старухи, нехотя сказал: - Там... Там, - это... Тетя Софья, вы же знаете, где я служил. Лучше не спрашивайте. Я не люблю вспоминать об этом.
- Хорошо, хорошо, Петя, - торопливо сказала старуха. Петр посмотрел на нее, что-то обдумал быстро и, глядя в одну точку, проговорил:
- А впрочем, это уже не там было, а в госпитале. Мы туда вместе с Сашкой попали. Да только не жилец он был. А у меня - так... Не царапина, конечно, - и меня хорошо приложили, - но... Нет, лучше не спрашивайте вы меня об этом, тетя Софья. Не люблю я этого вспоминать. Трудно. - Петр торопливо поднес сигарету к губам, затянулся.
- Вот и Гриша не любил о войне вспоминать, - задумчиво сказала старуха после некоторого молчания. - Хотя и повоевать-то он успел совсем немного, меньше года всего.
Петр молча качнул головой, давая понять этим, что слова старухи он услышал, и, не отвечая, снова затянулся сигаретным дымом. Старуха немного помолчала, ожидая, что Петр хоть что-нибудь да ответит ей, потом медленно произнесла:
- Досталось и вам, ребята, ничего не скажешь... А ведь мы тогда думали, надеялись, что это все, что больше такого никогда уже не будет.
- А тогда, - это когда? - немного помолчав, уточнил Петр.
- После Победы, - ответила старуха. - В сорок пятом.
Петр взглянул на старуху, но ничего не сказал. Сигарету свою он уже докурил и ткнул было окурок в блюдечко, но движение руки вдруг задержал, достал новую сигарету, и прикурил ее прямо от окурка. Затушив окурок со сплющенным передними зубами фильтром в блюдечке, он опустил голову и задумался. Какое-то время старуха с жалостью смотрела на Петра, ожидая продолжения разговора, но и боясь в тоже время потревожить его вопросом. Петр, свесив голову, молча курил, думал о чем-то. Тогда и она опустила голову, и тоже задумалась. С минуту, наверное, а то и больше, - точно об этом сказать было нельзя, время вдруг уплотнилось, стало неосязаемым, - она сидела со склоненной головой и думала, вновь и вновь пытаясь осмыслить все услышанное.
Хотя все, буквально все в старухе, - разум ее, чувства, - по-прежнему противилось принять слишком жестокое это, да и неверное, как все еще казалось ей, объяснение причины того неожиданного равнодушия, с каким она восприняла смерть старика, последние слова соседа, слова о собственном его горьком опыте, вызвали жалость к нему, и жалость эта, постепенно подчиняя себе старуху, необратимо подводила ее к той мысли, что он, Петр, все-таки, прав... Именно эта жалость, жалость неотступная, свербяшая, заставила ее если не принять полностью, то хотя бы смириться со словами соседа.
Вспоминая все время болезни старика и последние дни его перед смертью в особенности, старуха ясно видела, что, действительно, очень часто она, даже слишком, пожалуй, часто, представляла себе этот день, пытаясь предугадать, каким он будет, но главное, каково же будет ей самой, когда увидит она старика мертвым. И если Петр был прав, - а чем дольше старуха думала об этом, тем больше она убеждалась в правоте его слов, - то именно эти мысли, постоянные, неотступные мысли о близкой кончине старика и стали причиной того, что так равнодушно и холодно она восприняла его смерть. Пусть все вышло совсем не так, пусть смерть старика обставлена была совсем иначе, чем представлялось ей, но из всего этого выходило то, что именно постоянными мыслями своими о неизбежной смерти старика извела она себя раньше времени. Слишком помятно было старухе, как, пораженная внезапным предчувствием, замирала она на крыльце, перед тем как войти в дом, и стояла там долго, боясь ступить даже на первую ступеньку, как оттягивала этот момент, а потом все-таки решалась и медленно восходила по крыльцу, как по крутому склону высокой горы, готовя себя к тому, что может встретить ее там, в доме... И точно так же памятна была старухе та радость, которая охватывала ее, когда она, войдя в дом, видела, что этого, слава Богу, еще не случилось... И как все это повторялось, и не раз и не два на дню... Прокручивая все эти картины в памяти, понемногу старуха начинала понимать, что именно в те дни, раз за разом переживая смерть старика заранее, и готовя себя тем самым к настоящей его смерти, она исчерпала все те душевные силы, что были отпущены ей, и в результате, когда это случилось на самом деле, душевных сил на то, что бы воспринять смерть старика, у нее уже не осталось... Совсем как та свечка, о которой говорил Петр, сгорела она раньше времени.
Чем дольше старуха думала обо всем этом, чем больше вспоминала, тем больше она убеждалась в правоте слов соседа, но только горечь ее, та неотступная, вязкая горечь, которая вызвана была осознанием постыдности своего равнодушия, и которая преследовала ее весь этот день, от этого ничуть не уменьшилась. И ко всему этому по-прежнему примешивалась та, все еще неосознанная обида, что ей и в семьдесят пять не дано было понять то, что Петр понял много лет назад.
Старуха сидела, не двигаясь, думала. Петр тем временем докурил сигарету и осторожно, замедленно двигая рукой, что бы не потревожить старуху, затушил окурок, как и первый, с силой вдавив его в блюдечко. Руку от блюдечка он отвел так же замедленно, затем, исподлобья следя за старухой, осторожно двинулся, изменяя положение тела; табуретка жалобно крякнула под его тяжестью. Услышав этот звук, старуха вздрогнула, вскинула склоненную голову и несколько мгновений недоуменно смотрела на соседа, часто-часто помаргивая, как невольно помаргивают люди, когда попадают из темноты под яркий свет.
- Вот и получается, тетя Софья, - нарушил молчание Петр, - что еще неизвестно, что же более жестоко на этом свете, - смерть внезапная, или же смерть, о которой знаешь заранее... Я это в том смысле, что... - он осекся, помолчал немного, и добавил: - А может, и зря я весь этот разговор затеял.
- Извини, Петя, - задумалась я, - сказала старуха, никак не отреагировав на его слова.
- Да что вы, тетя Софья, - негромко отозвался Петр. - Это вы меня извините.
- Да за что же? - в свою очередь спросила старуха.
- Да вот... - Петр помолчал. - Вам и так тяжело... А тут еще я влез со своими воспоминаниями.
- Ничего, ничего, Петя... - сказала старуха; она помолчала и добавила: - А может, ты и прав, Петя. Наверное, поэтому так все и... - она не договорила, снова задумалась.
Петр кашлянул, внимательно всмотрелся в лицо старухи и деликатно отвел глаза в сторону. Старуха снова задумалась над словами соседа. Теперь уже полностью она была убеждена в правоте его слов, но убежденность эта, к сожалению, ничуть не ослабило ее горечи. Пусть даже все было именно так, как говорил Петр, пусть он, действительно, был прав, но слишком уж жестоко все это было... Разумом она понимала правоту Петра, но голос разума, тем не менее, не мог заглушить более громкого, более звучного голоса, - голоса совести.
Петр тем временем снова закурил; приопустив голову, он тоже думал о чем-то, изредка подносил сигарету ко рту, затягивался медленно и так же медленно, прищурив глаза, выпускал сигаретный дым из легких. Докурив сигарету, он поднял голову, и вдруг резко поднялся с табуретки.
- Еще раз извините, тетя Софья, - сказал он. - За беспокойство, за все... И... И пойду я, наверное.
- Да куда же ты?! - вскинулась старуха. - Что случилось-то?!
- Да ничего не случилось, теть Софья, - мягко ответил Петр. - Все в порядке. Просто... Как бы это получше? Пора и честь знать, как говорится. И так уже засиделся у вас.
- Ты хоть немного еще посиди, Петя, - попросила старуха. - Куда ты? Вон, даже и не поел ничего... И бутылка еще полная, - кивком головы она указала на бутылку водки.
- Нет, нет, нет, тетя Софья, - поспешно, даже как-будто испуганно, ответил Петр. - Засиделся я у вас. Ирка и так уже, наверное, беспокоится. Тревогу еще, не дай Бог, подымет... А что? С нее станется... Я же не сказал ей, куда пошел и... и зачем... Да и вообще, - надымил здесь, накурил... - Петр несколько раз взмахнул рукой, точно это могло помочь разогнать тяжелые слоистые напластования табачного дыма под потолкам.
- Ну... - старуха беспомощно огляделась. - Тогда хоть выпей напоследок, Петя. На посошок, как это говорится.
- Выпить? - переспросил Петр, и задумался на мгновение; затем он смущенно улыбнулся и признался: - Я ведь, тетя Софья, этого-то и боюсь, если честно. Я... Эх, да что там говорить!
- Ну, с одной-то рюмки ничего не случится, - уверенно сказала старуха, втайне радуясь столь удачно найденному аргументу, который, быть может, и не был вполне достойным, но зато мог помочь ей задержать гостя.
- Может быть... Очень даже может быть, тетя Софья... - ответил Петр, задумчиво разглядывая бутылку. - Хорошо, тетя Софья, еще одну, и - домой.
Петр снова присел на табуретку, именно присел, как бы показывая этим, что засиживаться долго он не намерен, помедлил немного для приличия, затем налил себе в стопочку.
- Эх!.. Как бы не загреметь под фанфары! - воскликнул он, поднимая стопочку; воскликнул с какой-то чужой интонацией, да и вообще, как-будто чужим голосом, и взглянул затем на старуху, ожидая ее реакции.
- Ты о это чем, Петя? - спросила старуха, не столько на сам смысл фразы реагируя, сколько на эту, чужую, несвойственую Петру интонацию.
- О чем? - переспросил Петр, задумался на мгновение, и ответил: - Вы не обращайте внимания, тетя Софья. Это... Это так... Это я в смысле, - как бы лишка не перебрать.
- Тогда не пей, Петя, - подумав, пошла на попятную старуха.
- А, чего уж там... Все-равно налил уже, - махнул рукой Петр и выпил. Секунды две он сидел, морщась и по-лошадинному поводя головой, затем схватил вилку со стола, не выбирая, подцепил грибок с тарелки, закинул в рот, с хрустом прожевал.
- М-м-м... - промычал Петр от удовольствия и тут же ловким движением подцепил с тарелки еще один груздочек, аккуратный, крепенький, словно фарфоровый; предварительно он оглядел его и, видимо, получив от этого еще большее удовольствие, закинул его в рот и, прожевывая, снова промычал: - М-м-м...
- А хорошие у вас грибочки, тетя Софья, ничего не скажешь, - похвалил он грибы и снова потянулся вилкой к тарелке. - Да под такие грибочки водка самое то идет!..
Пока Петр внимательно рассматривал тарелку с груздочками, выбирая наиболее аппетитный, старуха удивленно разглядывала самого Петра. Предлагая соседу выпить напоследок, она и не предполагала, да и не задумывалась над тем, если честно, что стопочка эта, в каких-то несчастных пятьдесят грамм вместимостью, так скоро, а главное, так неприятно отразится на его поведении. Вообще, очень странно это выглядело со стороны; всего минуту назад Петр сидел почти трезвый, вел себя сдержанно, разумно, но после выпитой стопочки, точно по мановению волшебной палочки, поведение его прямо на глазах изменилось... И не в самую лучшую сторону. Он как-то весь обмяк, обвис, и по-нехорошему оживился, повеселел. Старуха поглядывала на соседа, удивленно и даже несколько испуганно, а тот тем временем уже подцепил вилкой небольшой груздочек, с любовью и нежностью во взгляде внимательно осмотрел его со всех сторон, и понес ко рту.
- Небось, ключница делала? - деловито осведомился он, и закинул груздь в рот, и с видимым наслаждением захрустел им, прожевывая.
- Какая еще ключница? - недоуменно спросила старуха.
- Ну... - звучно хрустя груздочком, промычал Петр. - Я говорю - ключница груздочки делала? М-м-м...
- Это мы с Гришей еще в прошлом году собирали... - искоса поглядев на Петра, ответила старуха, и пожала плечами. - С прошлого года еще грузди остались.
Петр поперхнулся, покраснел, затем нахмурился, но все-таки дожевал и проглотил груздочек, хотя и через силу уже.
- Извините меня, тетя Софья, - попросил он прощения. - Это... Это, знаете, привычка у меня такая... Дурацкая, в общем.
- Какая привычка? - переспросила старуха, с некоторой неприязнью разглядывая соседа.
- Да так... Даже говорить об этом не хочется, - уклончиво ответил Петр; он помолчал и сочел-таки нужным объяснить: - Я, тетя Софья, знаете, люблю старые кинокомедии смотреть. Да и не только кинокомедии, но и вообще старые наши кинофильмы... Ну, наши, советские.
- И что? - подумав, спросила старуха, не вполне понимая, причем здесь старые советские кинофильмы.
- Ну... Там, тетя Софья, очень много хороших, смешных фраз, - виновато улыбаясь, ответил Петр. - Да они уже давно как поговорки стали... Вот демократы эти чертовы говорят, - коммунисты то, коммунисты се... А ведь умели раньше кино делать, при коммунистах! Не то, что сейчас... Пиф-паф, ой-ёй-ёй, умирает бандюга мой! Смотреть тошно!
- И что? - опять спросила старуха.
- Да ничего, в общем-то... Просто я, тетя Софья, люблю этими фразами говорить. То есть, ввернешь в разговоре такую фразочку, и уже смешно... Если, конечно, человек с понятием попался... В общем, привычка у меня такая, тетя Софья. Особенно, когда переберу с этим делом. - Петр указал рукой на бутылку. - Да и, вообще, слишком много я болтаю, когда перепью. Эх, говорил же, тетя Софья, что эта - лишняя будет... Я же свою норму - знаю!
- Не пил бы ты много, Петя, - после некоторого молчания сказала старуха. Даже как-будто попросила.
- Легко сказать, тетя Софья, - не пил бы! - воскликнул Петр. - Вот Ирка мне то же самое говорит. А как это сделать?! Я же среди людей живу... Иной раз и сам не рад, а приходится.
- Ну и что? - пожала плечами старуха. - Все мы среди людей живем.
Петр помолчал, размышляя.
- Весь вопрос в том, тетя Софья, - среди каких людей?
- Среди одних и тех же, вроде бы, - вполне резонно ответила старуха.
- Среди одних и тех же... - проворчал Петр, очевидно, и сам того не желая; он опять помолчал, размышляя, и продолжил: - Работа у меня такая, тетя Софья, вот в чем дело.
- Работа? - недоуменно спросила старуха. - А причем здесь работа?
- Ну, вы же знаете, тетя Софья, - столяр я хороший, скромничать не буду. Люди меня, во всяком случае, ценят... Ну, если не меня самого, то уж мои руки - точно! - Петр опять оживился, заговорил возбужденно, совсем не замечая того, что свернул с избранной было темы. - Ведь вы же посмотреите, тетя Софья, что делается! Как свободу дали, так все и бросились домишки себе строить! Прямо с ума посходили с этим делом! Строят и строят, строят и строят... Коттеджики-фазендочки, понимаешь. Коммунизм за отдельно взятыми воротами... А того не понимают, долдоны, что предки-то наши совсем не дураки были! Нет, совсем не дураки! Ну, построил он домик в десять комнат, и что?
- Что? - невольно спросила старуха.
- А вот что, - с азартом ответил Петр. - А если случится что, чем все это отапливать? Вот я и говорю, что совсем не дураки наши предки были, когда строили пятистеночки... Мы где живем? У нас же здесь совсем не Африка! У нас же десять месяцев в году зима! Как говорится, - июнь еще не лето, июль уже не лето!.. - Петр вдруг осекся, огляделся, чуть покраснел. - А впрочем, это не важно...
- А что же важно? - старательно пряча улыбку на лице, спросила старуха; и вроде бы неприятно ей было поначалу выслушивать этот монолог пьяного соседа, но говорил он с такой детской непосредственностью, с таким азартом, что, и не заметив того, она стала слушать его увлеченно.
- А важно то, тетя Софья, - Петр криво усмехнулся, - что всегда, всегда с этой водкой дурацкой ко мне приходят, если дело какое! Даже если самое небольшое... А уж если строительство идет, и по столярной, и плотницкой части нанимают работать, то это уже совсем беда... Море разливанное! Я вот вам честно скажу, тетя Софья! У меня у самого, бывает, пить желания никакого, да как же откажешься, если принесли?!.. Вот и приходится... Даже если желания никакого нет.
- Вот и Колька мой тоже самое говорит... - сказала после недолгого раздумья старуха. - Сколько просила его, - не пей, сынок, а он мне, - да я бы и не пил, мама, да ведь друзья приходят, ну как им откажешь?.. Ладно, хоть сейчас не пьет...
- А оно так и есть, тетя Софья! - увлеченно воскликнул Петр, не дослушав старуху. - И Младший в этом прав!
- Младший? - старуха недоуменно посмотрела на соседа.
- Ну да, - Младший, - подтвердил Петр, тоже с недоумением, но с недоумением веселым, глядя на старуху. - А вы что же, - совсем забыли, тетя Софья? Мы же Кольку в детстве Младшим называли. Да и сейчас так называем, когда встречаемся. Он же самый младший у вас в семье? Вот и получается - Младший... А вы что, не знали этого, тетя Софья?
- Почему не знала? - с некоторой обидой в голосе спросила старуха. - Просто забыла...
- Младший, - он ведь Младший и есть! - улыбаясь, воскликнул Петр. - Это ведь не по-злому, тетя Софья, а по-доброму!
Петр, улыбаясь, глядел на старуха. Улыбка у его была добрая, почти детская, чуть бессмысленная. Старуха, вспомнив о младшем своем сыне, которого любила, пожалуй, больше всех остальных своих детей, покачала головой и тоже улыбнулась... Впервые за весь этот день улыбнулась настоящей улыбкой. Не сговариваясь, они оба задумались, впрочем, ненадолго. Петр украдкой посмотрел на ополовиненную бутылку водки, сдержал невольный вздох, и встал.
- Еще раз извините, тетя Софья, если что не так... И... И, пойду я, в общем, - сказал он, и двинулся к двери.
Помедлив секунду, встала с табуретки и старуха, что бы проводить гостя. На этот раз она уже не пыталась задержать соседа. Уже подойдя к входной двери дома, Петр остановился, помедлил, и вдруг пошел к двери в горницу. Ступив одной ногой на высокий порожек, он оперся о косяк левой рукой, заглянул внутрь горницы, и долго стоял, гляда на старика.
- Всего-то ничего ведь не хватило, всего ничего! - воскликнул он, тяжело вздохнул, и вдруг, заметив кота, который по-прежнему лежал возле гроба, воскликнул: - Ого! А кот-то ваш, тетя Софья, вы только посмотрите!
- А что - кот? - недоуменно спросила старуха.
- Как-будто пес настоящий лежит! Вы только посмотрите, тетя Софья!
- Как пес? - озадаченно переспросила старуха: она все еще стояла возле входной двери дома, исподтишка наблюдала за соседом.
- Ну да, тетя Софья, кот! Да вы сами только посмотрите, тетя Софья! Вон он возле самого гроба лежит, прямо как самый настоящий пес, - вытянулся во всю длину и лежит... И голову еще на лапы положил! Нет, вы посмотрите только, тетя Софья! Это же надо!
Старуха подошла к Петру, из-за его спины боязливо заглянула в горницу, затем отвернулась и. подслеповато щурясь, всмотрелась в темное оконное стекло с размытым на нем и далеким отражением все той же горницы, подумала немного.
- А он у нас, вообще, странный какой-то, этот кот, - задумчиво сказала она. наконец. - И на кота-то обычного не похож совсем... Ни к кому не ласкается. Захочешь погладить его, а он - в сторону... Может, - потому что старый? Да нет, - он даже когда котенком был, точно так же себя вел... Только Гришу одного признавал.
- Да уж, - протянул Петр, крепко потирая рукой лоб и потряхивая головой, - дела... Никогда такого не видел. Это же надо! Рассказать кому, - не поверят!
- Два дня его не было, - продолжила старуха, - а сегодня пришел, - как раз незадолго до твоего прихода, Петя, - и сразу же туда, в горницу... Как-будто сразу почуял что. И лег там. Но сначала, - старуха помолчала, раздумывая над тем, сказать или не сказать соседу о том, как повел себя кот, зайдя в горницу, потом решилась и выложила все, чему была свидетельницей: - Сначала он... Я никогда такого не видела, Петя. Он, знаешь, встал на задние лапы, заглянул в гроб... И долго так смотрел, а потом только лег рядом. Вот так и лежит с тех самых пор, даже, по-моему, не шелохнулся ни разу.
Они опять помолчали.
- И вроде бы знаю, - пожаловалась старуха, - что нехорошо это...
- А что - нехорошо? - спросил Петр, глядя на кота.
- Да вот то, что он лежит рядом с гробом, - вздохнув, пояснила старуха. - Но и гнать его рука не подымается. Пусть уж лежит.
- Да уж, дела... - вздохнул Петр.
- Очень уж он Гришу любил, - сказала старуха, еще раз оправдывая свое нежелание отогнать кота от гроба. Еще какое-то время Петр со старухой, уже молча, глядели на кота, затем Петр повернулся и пошел к столу. Хотя еще несколько минут тому назад он, вроде бы, рвался идти домой... Пройдя к столу, он сел на табуретку, налил себе водочки, и только поднеся стопочку ко рту, вдруг опомнился, глянул на старуху и попросил разрешения:
- Ничего, тетя Софья, если я еще одну выпью? - он смущенно и виновато улыбнулся.
- Ничего, ничего, Петя... - ответила старуха и сама подошла к столу, присела. Она машинально взяла со стола свою чашку с едва отпитым чаем, холодным уже, с радужной пленкой на поверхности, поднесла было ее к губам, но пить не стала, поставила чашку обратно на стол. Петр же тем временем выпил, похрустел груздочком... Старуха молча наблюдала за ним. Все-таки, не нравилась ей та развязность, с какой вел себя Петр в последние минуты, после того, как выпил предложенную ею стопочку. И ничего в этом, вроде бы, и не было предосудительного, во всяком случае, ничего лишнего Петр себе, как-будто, не позволял, но... Но уж слишком разнилось его поведение с тем, каким оно было в самом начале его визита.
Петр тем временем достал сигарету и, как это был чуть ранее, когда он, не спросив разрешения, налил себе водки, спохватился, лишь после того, как прикурил ее и выпустил первые клубы дыма.
- Ничего, тетя Софья, что закурил? - спросил он и, добавил, посмеиваясь: - Вот ведь тоже... Моду нашел. Сперва сделает, а потом только разрешения попросит.
- Ничего, ничего, Петя, - поспешно ответила старуха. Петр посмотрел на старуху, кривовато улыбнулся, очевидно, собираясь что-то сказать, но тут же, что-то сообразив или же вспомнив о чем-то, склонил голову и какое-то время молча сидел в таком положении. Старуха молча смотрела на него. Петр, наконец, поднял голову, и лицо его, против ожидания старухи, было уже серьезным и чуть печальным.
- А знаете, тетя Софья, наверное, это даже хорошо, что голова у человека так устроена, - тесно сведя брови на переносице, неожиданно сказал Петр. - Иначе все мы давно бы уже сошли с ума.
- Ты это о чем, Петя? - не поняла старуха.
- Да я все о том же, тетя Софья. О чем мы говорили раньше. То есть, я начал говорить, но не договорил... - ответил Петр. - Или договорил? Впрочем, неважно. Странно, но выходит так, что смерть близкого человека, о которой ты знаешь заранее, куда как лучше смерти внезапной. Предпочтительней, во всяком случае... То есть, я имею ввиду, что для тебя самого пердпочтительней.
- Наверное, - осторожно откликнулась старуха.
- Я, тетя Софья, может быть, и наболтал здесь много лишнего, вы извините, - после некоторого молчания сказал Петр.
- Ничего, ничего, Петя, - успокоила соседа старуха. - Ты же ничего плохого не делаешь. А то, знаешь, как некоторые, - шары зальют, и лезут с кулаками...
- Ну, теть Софья, таких я и сам не люблю, - сказал Петр. - Таким я и прилобанить могу, если что. Я ведь как думаю? Напился, - это твое дело. Но настроения другим людям не порть!
- Вот, вот, - сказала старуха и собралась было уже продолжить, но Петр остановил ее.
- Подождите, подождите тетя Софья, - попросил ее Петр; он нахмурился, с силой потер ладонью лоб, и продолжил. - Я же совсем не то хотел сказать... Вы извините меня тетя Софья, но...
- Петя, - укоризненно сказала старуха, - ну, сколько же можно извиняться?
- Да, да, тетя Софья, - захохотал Петр, - это вы верно... А то ведь получится, как в том анекдоте, про двух грузинов, знаете?.. Ну, извинялись два грузина друг перед другом, а потом чуть не подрались, - произнеся это, он осекся, хохот свой оборвал, вздохнул, опять крепко потер ладонью лоб.
- Начинается, - пожаловался он и снова вздохнул. - Качает меня, как обычно...
- Качает?
- Ну... Качает. От печали к веселью. А все она, - Петр кивнул головой на бутылку водки, и улыбнулся... Вернее - попытался. - Неважно, в общем. Я ведь что хочу сказать, тетя Софья? Да все как-то не получается у меня. Вы не ругайте себя, тетя Софья. Не ругайте, что так получилось.
- Что - получилось? - не поняла старуха.
- Ну, то что к дяди Гришиной смерти вы таким образом отнеслись, - подумав, стал объяснять Петр; правда, получалось у него это несколько неловко и путанно, поскольку он, то ли из деликатности, то ли еще по какой другой причине, но впрямую о том душевном состоянии старухи, в котором она пребывала после смерти старика, говорить избегал. - Ну, вот то, что вы, тетя Софья, так себя почувствовали, когда дядя Гриша... Ну, вы поняли, тетя Софья, что я хочу сказать.
- Поняла, - подтвердила старуха.
- Вот я и говорю, тетя Софья, - не жгите вы себе сердце понапрасну, - уже более уверенно продолжил Петр. - Во-первых, тетя Софья, это ничего уже не изменит. А во-вторых... Во-вторых, так это и и должно было быть, тетя Софья. Так уж человек устроен. Может быть, к сожалению... А может, и к лучшему. Я ведь это не из книжек знаю, тетя Софья.
- Так-то оно так, Петя, - немного подумав, ответила старуха. - Я ведь и сама уже все поняла... Да вот только сердцу-то не прикажешь! Столько лет вместе... И вдруг - вот так!
Петр вздохнул, помолчал, потом сказал:
- Я сейчас пойду, тетя Софья. Я вот только еще одно у вас хотел спросить. А потом сразу же и пойду. Я вот давно хотел спросить, да все некогда было... Сами знаете, тетя Софья, какая жизнь пошла в последнее время. Ни на что времени не хватает... Сплошная борьба за существование. Суета, одним словом, Петр помолчал, то ли самого себя, то ли старуху подготавливая к вопросу. - А почему дядя Гриша на операцию не согласился, тетя Софья? Ведь можно же было операцию сделать. И тогда, может, все по-другому сложилось бы...
- Не захотел он, - коротко ответила старуха.
- Надо, надо было ему на эту операцию согласиться! - неожиданно воскликнул Петр. - Может, и помогло бы!
Старуха помолчала.
- Может, и помогло бы... - задумчиво сказала она. - Да только Гриша сам не захотел.
- Почему?
- Как тебе сказать, Петя? - старуха помолчала, раздумывая. - Дети ведь тоже хотели, что бы он на операцию согласился. Уговаривали его, как могли. А он... Вениамин хорошего хирурга нашел. А Гриша... Гриша, знаешь, сказал, как отрезал: если Бог этого захотел, то и противиться этому нечего. - Старуха помолчала опять. - Странно как-то все это, Петя, - всю жизнь Гриша ни в кого не верил, - ни в Бога, ни в черта... А под старость вдруг поверил.
- Бог, Бог... - неожиданно зло, раздраженно проворчал Петр. - Прямо осатанели все с этим Богом... Носятся с ним, как дурак с писанной торбой. То никто не верил в Него, то прямо все вокруг такие верующие стали... Прямо такие верующие, что прямо зло берет! Тычут прямо в морду - Бог, Бог... Даже Ирка моя, - уж на что чухонка! - и та ведь туда же! - Тут Петр осекся, очевидно, сообразив, что слова его, как минимум, старухе неприятны. Он помолчал, слегка покраснел и исподлобья глянул на старуху.
- Извините, тетя Софья, - извинился он, но в голосе его, тем не менее, по-прежнему слышалось раздраженние. - Я же совсем не к тому. То есть... Но ведь, правда же, - зло берет на все это смотреть! Да вы сами посудите, тетя Софья! Вот взять, к примеру, отца Константина, батюшку нашего... Ай, ладно... - он махнул рукой, как бы отсекая этим движением дальнейшее продолжение темы.
- А что отец Константин? - настороженно спросила старуха.
Петр помолчал, сдерживаясь, затем все-таки заговорил, раздраженно и зло.
- А вот то! Вы же его не знаете, тетя Софья, а я знаю. Я дом ему строил. Вот вы все говорите, - не пей, не пей... А этот отец Константин водку только что ведрами не хлещет! Да и, вообще, если его послушать, - если, конечно, не в церкви он говорит, - то это же как раз гопник самый натуральный! Вот если бороду ему сбрить, да еще космы обкарнать и куртку кожанную надеть, - то это же в аккурат бандюган из нынешних получится... Пальцы веером - и вперед! Можно, я еще выпью? - Неожиданно закончил свой монолог Петр.
- Пей, конечно, - пожала плечами старуха.
Петр быстро налил себе, понес было рюмку ко рту, но старуха остановила его.
- Подожи, Петя, - сказала она. - Давай и я с тобою выпью.
Не дожидаясь ответа, она привстала с табуретки, достала из шкафчика-перегородки точно такую же стопочку, какую держал в руках Петр, поставила перед собой. Петр нахмурился на мгновение, стрельнул глазами на бутылку, затем пожал плечами и налил старухе. Они выпили, помолчали... Вернее, выпил один Петр; старуха только пригубила водку и поставила стопочку на стол.
- А знаете, тетя Софья... Вот вы все говорите - Бог, Бог, - задумчиво сказал Петр, вопреки своему обещанию возвращаясь к оставленному разговору. - Но Бог... Бог, - это ладно... Это, как говорится, отдельная тема для разговора... И не самая приятная в моем изложении... Тетя Софья, если вам неприятно, - я лучше не буду об этом. Вы же верите, я знаю. А тут как ни сдерживайся, все равно нехорошо получится.
- Ты говори, говори, Петя, - поспешно сказала старуха.
Петр помолчал, раздумывая над тем, стоит ли ему говорить все то, о чем хотелось сказать, или же не стоит... Затем вздохнул и начал:
- А впрочем, ладно... Вы понимаете, тетя Софья, что мне больше всего не нравится во всем этом?
Старуха вопросительно посмотрела на соседа.
- Меня ведь, если честно, и атеистом-то назвать нельзя. Наверное, есть все-таки какая-то сила там... - Петр криво усмехнулся, как-бы показывая этой усмешкой, что серьезно к его словам относится не стоит, и ткнул пальцем вверх (Он и в дальнейшем, почти все время на переставал иронично улыбаться, как бы показывая этой улыбкой. что серьезно к его словам относиться все-таки не стоит). - И даже не наверное, а точно есть! Но... Не нравится мне этот Бог, в которого вы все верите. Какой-то он не такой...
- Почему это не такой? - настороженно спросила старуха.
- Ну, не такой... - от неумения выразить словами все то, что ему хотелось сказать, Петр покрутил руками в воздухе перед собою, точно это могло помочь ему добыть нужные слова. - Понимаете, тетя Софья, эта ваша религия только на страхе держится. Вот что мне в ней не нравится!
- Как это?
- Да вот так, тетя Софья! - тут Петр заговорил увлеченно, похоже, уже и не думая о том, как воспримет его слова старуха. - Вы знаете, что мне батющка наш Константин в разговоре за бутылкой сказал? А то, что религия для того только и нужна, что бы стадо в повиновении держать. В том смысле, что людское стадо. А все остальное всего лишь идеалогическая оснастка. Прямо так и сказал, тетя Софья. Ну, положим, что откровением для меня это не стало. Но... Как он может с такими мыслями священником быть, - это для меня загадка. Хотя какая тут загадка? Подлец он, вот и все! Но самое-то печальное в том, что прав он! Прав, паразит! Ведь что получается-то, если логически помыслить? А получается вот что! Чуть что не так, - Боженька тебя накажет, потому что все, все он видит! Тоже мне, вертухай нашелся... Прямо как в той сказке, про Машу и медведя, - высоко сижу, далеко гляжу...
- Петя, Петя, - попыталась урезонить соседа старуха, но тот как-будто и не услышал ее, продолжил:
- Это что же получается, тетя Софья? Чуть ты что-то не так сделал, уже грозят, - Он тебе на том свете покажет... Дождешься, мол, Петруха, ох, дождешься! - выдаст он тебе по полной программе! И, выходит, только поэтому человек не должен делать то-то и то-то... А если человек, наоборот, будет делать то-то и то-то, - тогда его по головке на том свете погладят... Прямо не Бог, а гестаповец какой-то получается! Или энкеведешник...
- Ты все-таки поосторожней, Петя, - снова попросила старуха. Услышав это замечание старухи, Петр чуть было не прыснул, но вовремя сдержался и закашлялся. Кашлял он долго, натужно, и все это время осторожно, исподлобья, взглядывал на старуху, пытаясь понять по выражению ее лица, не заметила ли она, чем вызван этот кашель. Наконец, он прокашлялся, и продолжил:
- Вот и получается, тетя Софья, что на страхе только вся ваша религия держится. Всего лишь... А ведь совсем по-другому должно быть! Совсем по-другому! Человек, он вовсе не потому должен верить. что страшно ему! Он же не ребенок маленький! А так, - это что же получается? Это уже и не религия получается, а суеверие какое-то... Как по-вашему, тетя Софья?
- Ну, Петя... - уклончиво ответила старуха. - Это ты не у меня спрашивай. Это ты к отцу Константину иди, и с ним толкуй.
- С кем?! - неожиданно развеселился Петр. - Да я же вам говорил, тетя Софья, кто он такой! Я же вам говорю, тетя Софья, что он и сам ни во что не верит! Разве что, - в деньги... И преимущественно - в зеленые.
- Какие еще зеленые?
- Да в доллары эти, - ответил Петр. - Да и не знает он ничего, этот отец Константин. Я же с ним пытался поговорить. Я... Я с интересом к нему, не просто так. А он... Да ну его. - Петр пренебрежительно махнул рукой, помолчал.
- А я так думаю, тетя Софья, - продолжил он, - что не так уж и важно, что нас ожидает там. Зато куда как важнее то, что мы делаем здесь, в этой жизни. И какие последствия это имеет потом, после нашей жизни. Но не в той жизни, которую нам обещают, а в этой...
- Подожди, подожди Петя, - остановила соседа старуха. - Что-то не поняла я. О чем ты?
- Я о памяти говорю, тетя Софья! О той памяти, которая остается после нас! Да быть может, тетя Софья, мы для того только и живем на этом свете, что бы о нас память хорошая осталась! - вскричал Петр. - Или - плохая! Это уже у кого как получится... То есть, умирать-то мы умираем, это да... Но потом живем еще долго, в памяти всех тех, кто знал нас. И от нас самих уже зависит, какой будет эта память, - хорошей или плохой... И, может быть, тетя Софья, может быть, именно память эта и отражается каким-то образом на нашем тамошнем существовании... Если оно, конечно, есть. В чем я отнюдь не уверен... Я закурю, тетя Софья? - нервно спросил Петр, вопросительно взглянув на старуху. Она утвердительно кивнула головой. Петр стал прикуривать, исподлобья поглядывая на старуху.
- Может быть, - сказала старуха. Петр помедлил немного, ожидая, что старуха добавит что-нибудь еще, но не дождался, закурил и продолжил:
- Я вот говорил, говорил, а главного-то и не сказал, получается, - он помолчал, несколько раз затянулся сигаретным дымом. - По-моему, тетя Софья, выходит так, - каждый из нас только перед самим собой ответственность несет. А значит - и перед Богом.
Петр замолчал, и вопросительно всмотрелся в лицо старухи, пытаясь разгадать по выражению его, какое впечатление произвел на нее этот в некотором роде парадоксальный вывод.
- Видишь, Петя, и ты в Бога веришь, только по-своему, - сказала, немного подумав, старуха. Ответ этот, видимо, несколько разочаровал Петра... Если не сказать большего. Он поморщился, но смолчал, подумал, и невпопад заявил:
- А что уж там после смерти будет, этого я, тетя Софья, естественно, не знаю. Мне, во всяком случае, это неизвестно. Да и науке, вроде бы, тоже... - Петр вопросительно взглянул на старуха, выждал немного, и добавил: - Вы не думайте, тетя Софья, я ведь тоже иногда думаю...
И опять Петр взглянул на старуху, но уже не вопросительно, а с каким-то хитроватым, но по-доброму хитроватым прищуром, точно показывая этим, что серьезно все его слова воспринимать, все-таки, не стоит... Старуха его прищура не заметила, как не заметила, казалось, и нарочитой несуразности последней фразы, произнесенной им. Она сидела, задумчиво глядя на темное оконное стекло, в котором отражалась горница.

*******

- Да... - Петр покосился на отражение в окне, вздохнул, потер пальцем переносицу. - Я ведь к чему все это наговорил, тетя Софья? А все к тому, что о дяде Грише память хорошая останется! Люди его долго помнить будут. И помнить не по-плохому, а по-хорошему. Он ведь очень много доброго для людей сделал. Не то что, скажем, я...
Едва только услышав имя старика, старуха очнулась от своих мыслей, и взглянула на соседа, внимательно вслушиваясь в его слова.
- Ну, ну, Петя... - сказала она с оттенком упрека. - Ты уж на себя не наговаривай, пожалуйста. Когда это ты кому в помощи отказывал?
- Бывало и такое, тетя Софья, - после некоторого раздумья, нехотя признался Петр. - Нечасто, но - бывало. Знаете, тетя Софья, - жизнь... Для всех хорошим не будешь. И потом, - эта водка проклятая! Но дело не в этом. Я вот вам, тетя Софья, кое-что расскажу сейчас, как пример. Только подождите немного. С мыслями соберусь.
С минуту, наверное, Петр сидел молча, курил.
- Был у меня в детстве один случай, - начал рассказывать он. - Я никому про него не рассказывал, тетя Софья, хотя вспоминал и вспоминаю часто. Мне тогда лет десять было. И вот однажды у нас теленок выбежал со двора. Он маленький еще был, полугодовалый, поэтому в стадо мы его не выгоняли. И вот выбежал он со двора, ну, а я, само собой, за ним погнался. Что бы обратно во двор загнать. А он возьми, да во двор к соседу... К дяде Мише. Калитка у них открытая осталась, ну, а он, паразит, - туда.
- Подожди, подожди, Петя, - остановила соседа старуха и с брезгливой гримасой на лице уточнила: - Это не к Сычеву ли Михаилу?
- К нему самому... К нему, козлу старому! - с неожиданной злостью подтвердил Петр.
- И все бы ничего, тетя Софья, - продолжил он, - но у Сычевых калитка в огород оказалась открытой. Ну, а теленок наш туда маханул. В огород, значит... Делать нечего, я за теленком в огород... А дядя Миша, - он на мою беду дома оказался, - выскочил из дома, и тоже за теленком погнался. Вернее - за мной... И вот представьте, тетя Софья, - теленок от меня по огороду скачет, я за теленком бегаю, а дядя Миша - за мной... По грядкам! по грядкам! - бежим, скачем... Ох, как он тогда орал! И было конечно, за что... Потоптали-то мы, пока бегали, - ого-го! Но, с другой стороны, - на меня-то чего орать?! Я же не виноват, что теленок в огород забежал! Я же, наоборот, как лучше хочу! И потом - я же ребенок тогда еще был! Как можно на ребенка-то?! Если честно, я ведь, тетя Софья, тогда... - Петр вдруг замолчал, хотя до этого говорил быстро, взволнованно, почти без пауз между словами. Он всмотрелся в лицо старухи, точно решая, стоит ли говорить ей о том, о чем сказать хочется, или же не стоит, затем, все-таки придя к решению, признался: - Я ведь тогда, если честно, даже описался от страха.
- Описался? - улыбнулась старуха.
- Ну... Я поэтому только никому никогда и не рассказывал об этом, - смущенно засмеялся Петр, и слегка покраснел. - Бывает такое с детьми, если сильно испугать... И не только с детьми, тетя Софья.
Произнеся последнюю фразу, произнеся уже совсем с другой интонацией, Петр вдруг разом помрачнел и задумался. Старуха открыла было рот, что бы спросить его о чем-то, но тут же передумала. Она, кажется, поняла, чем было вызвано это резкое изменение в настроении соседа. Она глядела на него молча, не торопила. Петр быстро докурил сигарету, но тут же достал новую, прикурил ее прямо от окурка, и продолжил:
- В общем, тетя Софья, теленка мы из огорода выгнали. И со двора дяди Мишиного, на улицу тоже выгнали. А дядя Миша - нет, что бы успокоиться! - орет, матерится, и за мной гоняется... Главное, - я же ребенок еще совсем... Поймал бы, наверное... И заступиться ведь за меня некому! Я же без отца рос, вы, тетя Софья, знаете...
- А он всегда таким был, Сычев-то, - вставила свое слово старуха. - Нелюдь, одним словом. Ни от кого я о нем доброго слова не слыхала.
- Вот, вот... И вот тут, на мое счастье, дядя Гриша рядом случился, - кивнув головой, продолжил Петр. - Он случайно мимо проходил. То ли домой он шел откуда-то, то ли, наоборот, - из дома куда-то... Не знаю, не до того мне было, тетя Софья, что бы приглядываться. И вот, дядя Гриша заметил все это, остановился и... Они же тогда чуть не подрались, тетя Софья! - воскликнул Петр и замолчал, глядя на старуху расширенными глазами. Старуха молча смотрела на него, ожидая продолжения рассказа. Еще несколько мгновений Петр смотрел на старуху, затем повернул голову и долго смотрел в горницу.
- Чем там все кончилось, я не знаю, тетя Софья, - продолжил он. - Только, помню, дядя Гриша подошел и взглянул на Сычева. Ох, как он на него взглянул! Вы же знаете, как дядя Гриша мог смотреть на людей, если что! У Младшего такой же взгляд. Но Младший... Младший, он и врезать может, если что. А дядя Гриша... Я не помню, что бы он руку на кого поднял. Но взгляд у него был, это конечно! А я... Убежал я тогда, тетя Софья... Штаны менять, - Петр кривовато усмехнулся. - И знаете, тетя Софья, я тогда в первый раз пожалел, что у меня отца нет. Такого, как дядя Гриша. Нет, я конечно, всегда жалел, что нет у меня отца... - торопливо добавил он. - Но что бы так, как тогда, по-настоящему, - в первый раз...
После этого он замолчал. Да и старуха ничего не говорила... Молчали они долго. Старуха, едва заметно кивая головой в такт своим мыслям, но не замечая того, размышляла над историей, рассказанной соседом. Она все пыталась представить себе, как выглядела в реальности история, рассказанная соседом. Как ни старалась старуха, но вспомнить, как выглядел в то далекое время Петр, она не могла, зато почему-то очень хорошо помнилось ей то время, когда все это произошло. (Вернее, не само время даже, а атмосфера его, безмятежного, медлительного, тягучего, где все дни были похожи один на другой, и где даже небольшая размолвка со стариком или, скажем, с подругой, казалась событием из ряда вон выходящим, но, несмотря на всю кажущуюся неприятность этого, привносила некоторое и, быть может, желанное, но потаенно-желанное разнообразие в слишком спокойное течение жизни). И очень хорошо помнила она, как выглядел тогда старик. Если Петру в то время было около десяти лет, то старику тогда было около пятидесяти, и был он еще крепок и силен, но уже неуловимые признаки указывали на то, что лучшее время его бесповоротно уходит, что жизнь его, как полуденное солнце, жаркое еще, понемногу клонится к горизонту.
Старуха сидела, чуть склонив голову, думала, и понемногу вырисовывалась перед глазами ее картина, немного идиллическая. На той картине, нарисованной ее воображением, мальчонка лет десяти, почему-то немного похожий на младшего ее сына, Колю, бегал по соседскому огороду, гонялся за теленком, смешным, лопоухим, неловким, мосластым, и в тоже время убегал, потому что за ним следом мчался здоровенный мужик, мчался, намеренно наступая на грядки, а не перепрыгивая их, как полагалось бы ему, хозяину огорода, и орал на мальчонку, орал, орал... А потом уже на сцене появлялся ее старик, - тогда совсем не старик, конечно, - и вступал в перепалку с Мишкой Сычевым... Стоя друг напротив друга, беззвучно переругивались они, но если Сычев размахивал руками, то старик стоял и, не отрываясь и не моргая, смотрел в глаза Сычеву тем спокойным своим и уверенным взглядом, под которым терялись все, и который так памятен был старухе...
- Странно, - нарушила молчание старуха, - а я ведь ничего-то и не знала. Гриша мне об этом ничего не рассказывал... Хотя он много о чем не расказывал. Не любил он этого.
- Да... - вздохнул Петр. - Я ведь к чему все это рассказал, тетя Софья? Да к тому, что о дяде Грише еще долго будут помнить. Память о нем хорошая останется. Пока я жив, пока другие живы, кто его знал... Не зря он эту жизнь прожил, получается! Не то что, скажем, тот же дядя Миша Сычев. Я еще выпью, тетя Софья? - полуутвердительно, полувопросительно спросил Петр.
Старуха как-раз собиралась что-то ответить на все предыдущие слова соседа, но, услышав его просьбу, только кивнула головой. Петр налил себе, подождал немного, видимо, ожидая, что старуха поддержит его, но, заметив, что она и не думает об этом, поднял свою стопочку и выпил.
- Вы не думайте, тетя Софья, - я ведь тоже иногда думаю, - прищурив глаза и кривовато ухмыляясь, произнес Петр; видно, несуразная эта фраза настолько понравилась ему, что он сочел нужным повторить ее и во второй раз. Но если в первый раз Петр произносил эту фразу как бы мимоходом, во всяком случае, не особенно акцентируя внимания на ней, то этот хитроватый, плутовской прищур глаз и эта лукавая интонация, с какими он произнес ее во второй раз, прямо указывали на то, что фразу эту Петр произнес умышленно, с тем, что бы получше запомнить ее и в будущем употребить в каком-либо разговоре.
- А я и ничего такого и не думаю, Петя, - сказала старуха и улыбнулась доброй улыбкой.
- Да? - спросил Петр
- Да...
Некоторое время Петр молча глядел на старуху, затем наклонил голову, хмыкнул... И с внезапным, ничем, вроде бы, не вызванным ожесточением воскликнул:
- В кого я превратился, тетя Софья?! В кого?!.. Я ведь, когда в школе учился, о высшем образовании мечтал... Химиком хотел стать! А кем я стал? Алхимиком... - С жалобной полуулыбочкой-полуусмешечкой Петр долю мгновения пронзительно смотрел на старуху, затем склонил голову. Старуха уже открыла было рот, что бы сказать Петру что-то утешительное, но он опередил ее.
- Пойду я, тетя Софья, - не поднимая головы, Петр шлепнул себя ладонями по коленям и встал с табуретки. - Пойду.
- Посидел бы еще немного, Петя, - попыталась остановить соседа старуха, уже чувствуя, впрочем, что на этот раз его уже не остановить.
- Нет, тетя Софья, - пойду, - твердо сказал Петр и пошел к двери. Там он остановился, оглянулся, немного помялся и, смущенно потирая кончик носа пальцем, попросил:
- Теть Софья, только одна просьба у меня к вам. Если моя вдруг спросит, не говорите ей, что я к вам заходил... Пожалуйста.
- Моя? - уточнила старуха, словно бы не понимая, о ком идет речь.
- Ну, Ирка моя... - неохотно пояснил Петр. - А то, знаете, и так она на меня злая в последнее время. Пьешь, говорит, много. Ну, и еще там... Так... По мелочи, в общем. А сегодня, так и вообще, как с цепи сорвалась.
- А почему она должна у меня спросить об этом? - вполне резонно спросила старуха.
- Ну, мало ли... Может, повстречаетесь где. А может, сама зайдет... Говорю же, тетя Софья, она и так на меня волком глядит в последнее время. А сегодня, так вообще... - Петр помолчал, подбирая слова, и нехотя, не говоря впрямую, пояснил: - Ну, из-за всего того, что я наделал сегодня... Как с цепи, словом, Ирка сегодня сорвалась. Ну, а если она узнает, что я к вам заходил, то это уже, вообще... - Петр не договорил, повернулся, что бы выйти, но, уже толкнув входную дверь, вдруг спохватился и обернулся.
- До свидания, теть Софья, - попрощался он. - И... Спасибо вам за все. А если что не так, - извините. Я ведь, правда, не со зла все это. Так уж вышло. Стечение обстоятельств... Как говорится, все один к одному.
- Да за что же - извини, Петя? - удивленно приподняла брови старуха. - Если на то пошло, это я тебе спасибо сказать должна, а не ты мне.
- Это еще за что, теть Софья?! - в свою очередь удивился Петр. - Это за то, что я столько неудобства вам причинил? За это, что ли?
На этот вопрос соседа старуха ответила не сразу; несколько мгновений она вглядывалась в удивленное лицо Петра, что-то решая для себя. Затем она наклонила голову и, не поднимая ее, с продолжительными, тягучими паузами между фразами, произнесла:
- Ты знаешь, Петя... Я ведь и сама толком не знаю, как это тебе объяснить. Если честно, разозлилась я на тебя сегодня, сильно разозлилась. Как увидела... - старуха помолчала, подбирая слова; как и Петру, ей не хотелось говорить впрямую о давешнем инциденте. - Ну, ты сам все понимаешь, Петя... Давно уже я так ни на кого не злилась.
- Понимаю, тетя Софья, - вздохнул Петр и неловко развел руками.
- И домой, Петя, я тебя пригласила зайти, - продолжила старуха, - не от чистого сердца. Тоскливо мне было одной, вот и думаю, - пусть зайдет. Абы кто, да все ж таки, думаю, не одной сидеть... А вот ты поговорил со мной, что-то втолковал мне... И мне... Мне ведь как-то полегчало, Петя. Не знала я, что с тобой можно так поговорить. И живем мы, вроде бы, совсем рядом, да все как-то... - старуха не договорила. Петр, глядя на нее, вздохнул, но промолчал. Старуха услышала этот вздох соседа, довольно громкий, подняла голову, выждала немного, но Петр - молчал... Она снова склонила голову, точно заранее стыдясь того, что скажет, и продолжила:
- Странно все это, Петя. На сколько лет ты меня младше, а пережил, получается, куда как больше моего. А я-то, дура старая, все за ребенка тебя держала... Ты бы все-таки посидел еще немного, Петя. Тоскливо мне одной. - Старуха смолкла, снова подняла голову и просительно взглянула на соседа, ожидая ответа. Но Петр по-прежнему молчал, неловко переминаясь с ноги на ногу... И теперь уже он, а не она, глядел себе под ноги.
- Да я бы с радостью, тетя Софья, но... Лучше не надо, - вымолвил, наконец, Петр. - Слишком много я выпил, тетя Софья. Да еще на старые дрожжи, как говорится.
- А по тебе этого не скажешь, - быстро вставила старуха, надеясь, очевидно, что этой нехитрой лести будет довольно, что бы Петр переменил свое решение.
- Не скажешь... - Петр приподнял голову, исподлобья взглянул на старуху, кривовато усмехнулся. - Знаете, тетя Софья, кого-кого, а самого-то себя я успел хорошо изучить. За сорок-то лет... Ну, или почти сорок. Если честно, не самый лучший я собеседник, когда перепью.
- Дерешься, что ли? - с хорошо слышимым сомнением в голосе спросила старуха после некоторой паузы. - Что-то я не замечала за тобой такого, Петя... Да и не слыхала.
- Да вы что, тетя Софья?! - нешуточно возмутился Петр. - Причем здесь - дерешься?
- Вот и я говорю, - поспешила оправдать себя старуха.
- Дерешься... - Петр качнул головой, как бы показывая этим движением всю глубину своего возмущения предположением старухи. - Дерешься... Не в этом же дело, тетя Софья!
- А в чем же? - спросила старуха.
- В чем, в чем... - со злостью проворчал Петр и, тут же заметив грубоватость и слов своих, и интонации, поспешно добавил: - Болтаю я слишком много, тетя Софья, вот в чем дело.
- Болтаешь?
- Ну да, болтаю. Трепло я, одним словом, когда перепью... Каких еще поискать надо.
- А что же тут такого? - искренне удивилась старуха. - Я что-то и не припомню таких людей, кто бы молчал, когда выпьет.
- Болтать-то, тетя Софья, по-разному можно, - вздохнул Петр. - Совсем по-разному. А я таким треплом становлюсь, стоит только капле в рот попасть, что и самому противно!
- Это как это? - подумав, спросила старуха.
- Это долго объяснять, тетя Софья. А я и так уже много лишнего наговорил... - Петр было смолк, но старуха смотрела на него с таким жалобным выражением лица, что, немного подумав, он решил объяснить. - Ну, хорошо... Вот, к примеру, тетя Софья, вы мне можете ответить, зачем я этот дурацкий разговор о Боге затеял?
Старуха только пожала плечами.
- Вот и я не знаю, тетя Софья! Зачем?! Тоже мне, знаток выискался... Развел, понимаешь, философию... Доморощенную. Такие люди над этим голову ломали, а тут пришел какой-то алхимик... - Петр кривовато усмехнулся, помолчал, потом передразнил самого себя: - Каждый человек только перед самим собой ответственность несет... Исусик нашелся, тоже мне.
- Ну-у-у... - протянула старуха и, не зная, чем ответить, замолчала. Молчал и Петр, терпеливо ожидая, когда старуха продолжит.
- Вот Ирка говорит, что терпеть меня такого не может... - Петр выдержал значительную паузу, длительность которой, судя по всему, должна была подготовить старуху к следующей его фразе, затем кривовато усмехнулся и, не убирая этой усмешки с лица, воскликнул: - А я, тетя Софья, думаете, себя такого терпеть могу?!
Петр уставился на старуху, ожидая ее реакции на свое заявление, но старуха молчала, обдумывая услышанное. Видя это, Петр тоже немного помолчал, размышляя.
- Вот вам еще один пример, тетя Софья, - сказал он. - Для большей ясности, как говорится. В детстве меня мучила одна загадка. Вернее, не загадка даже, а... Как бы это лучше? В общем, в детстве я никак не мог понять причину загадочного поведения дяди Васи...
- Подожди, подожди, Петя, - остановила соседа старуха. - Это какого дяди Васи? Это не Портнова, случайно?
- Его самого, - подтвердил догадку старухи Петр и, заметив улыбку на лице старухи, продолжил: - Я вот, тетя Софья, в детстве все глядел на него, и никак понять не мог: а чего это наш дядя Вася утром всегда такой хмурый, а к вечеру ничего, улыбается... Веселый всегда такой... Шутит... Если к нам зайдет, то обязательно с гостинцем... А теперь-то, тетя Софья, я понимаю - почему!.. Даже слишком хорошо, кажется, понимаю! Сам с утра такой же, а к вечеру - ничего, улыбаюсь. Если хорошо поддал, конечно! - Последнюю фразу Петр выкрикнул, выкрикнул на надрыве и, уже не дожидаясь, как отреагирует на его слова старуха, стремительно развернулся и выскочил в сени.
- Петя, Петя, постой! - вскрикнула старуха, вскрикнула жалобно. Петр, не заходя обратно в дом, заглянул в комнату.
- Что-то не так, тетя Софья? - испуганно спросил он, встревоженный, очевидно, жалобным голосом старухи.
- Нет, нет, все так... Но... Ты забыл, Петя, - сказала старуха, кивком головы указывая на ополовиненную бутылку водки. - Забери ее с собой.
- Да вы что, тетя Софья! - возмутился Петр. - Да ни за что!
- Не отказывайся, Петя, - старуха помолчала, размышляя над наиболее благовидной формой предлога, под которым можно было бы заставить соседа забрать бутылку, но не найдя ничего лучшего, сказала: - Негоже это, - здесь ее оставлять...
Какое-то время Петр, принимая решение, стоял без движения, затем, почесав в затылке, качнулся вперед, прошел к столу, взял бутылку, не закрывая пробкой, неловко втиснул ее во внутренний карман пиджака, и пошел обратно к двери. Как и в первый раз, когда он собирался покинуть дом старухи, Петр уже занес было ногу над порогом, но в самый последний момент остановился и обернулся.
- До свидания, тетя Софья, - попрощался он. - И еще раз извините.
Дверь за Петром закрылась, в сенях и на крыльце простучали тяжелые торопливые шаги. Затем на несколько секунд все стихло, и старуха скорее догадалась, чем услышала, как чиркнула спичка и как затрещала раскуриваеимая сигарета. Спустя еще несколько секунд, в течении которых дорисованный ее воображением Петр яростно раскуривал сигарету, она услышала торопливое и сбивчивое буханье шагов во дворе. Судя по характеру шагов, Петр шел торопливо и почему-то часто оступался. Что было причиной этого, - ночная ли темнота во дворе, или же выпитая водка, или же то возбужденное состояние, в каком Петр покинул ее дом, или же и то, и другое, и третье, вместе взятое, старуха не знала, но всякий раз, едва только заслышав, как на одно только, почти неуловимое мгновение под аккомпанимент негромкого чертыхания стихали шаги соседа, ей почему-то верилось, - хотелось верить, во всяком случае, - что не оступился он, а остановился и, изменив свое первоначальное решение идти к себе домой, повернул назад. Напряженно вслушиваясь в этот сбивчивый топот, старуха чуть подалась вперед, готовая уже сорваться со своего места и выбежать на крыльцо... Но шаги соседа во дворе неумолимо удалялись, затем громко хлопнула калитка и звякнула щеколда... Еще какое-то время слышалось что-то похожее на звук шагов, но вскоре и это затихло. Какое-то время старуха сидела в этой нелепой позе, затем выпрямилась, зачем-то тронула чашку с недопитым и давно уже остывшим чаем на столе, но тут же отдернула от нее руку, точно обожглась, и сникла.
Снова она осталась одна. И вновь наваливалась на нее тишина, неотступная, жуткая... Нет, не тишина, - безмолвие! Потому что полной тишины в доме, конечно же, не было. Как не было ее и до прихода Петра. Опять старуха слышала, как потрескивают, охлаждаясь после жаркого летнего дня, бревенчатые стены дома, и по-прежнему слышалось множество других, приглушенных, едва различимых звуков, источник которых установить было трудно, и которых в обычное время она никогда не замечала. И по-прежнему из горницы доносилась тихая музыка, изредка прерываемая голосом диктора, но и голос этот, бесплотный голос далекого диктора, как и музыка, были для нее, в сущности, тем же самым, что и все остальные звуки в доме. Не было в доме полной тишины, не было, но именно поэтому, наверное, намного острее воспринимала она одиночество свое и безмолвие. Особенно в эти, самые первые и самые трудные минуты после ухода соседа.
Безмолвие это, вязкое, ватное, которое, как казалось старухе, ничем нельзя было разрушить, вновь давило на нее невидимым, но вполне ощутимым прессом. И снова старуху понемногу охватывал страх, что безмолвие это - ее удел до самой смерти. Она сидела без движения и понемногу казалось ей, что никого и не было в доме, что все это, - и поздний приход нежданного гостя, и длинный, сумбурный разговор с ним, - только привиделось ей. И если бы не стойкий запах табака, который оставил после себя Петр и который доказывал несомненность его визита, то можно было бы подумать, что так оно и было на самом деле. Словно бы желая удостовериться в реальности визита Петра, старуха повела головой и втянула в себя воздух, принюхиваясь к горькому, кисловатому запаху табака, столь нелюбимому ею обычно, но в эту минуту столь сладкому и столь необходимому.
Очень долго старуха сидела так, без движения. Она глядела строго перед собой, на темное оконное стекло. Плечи ее были покорно опущены, руки безвольно сложены на коленях; вся фигура ее выражала покорность. Негромкая музыка в горнице внезапно стихла, несколько мгновениий слышно было только негромкое шипение и потрескивание из радиоприемника, затем вдруг засипели настенные часы и, вслед за первым сигналом точного времени, стали отбивать время. Повернув лицо к горнице, но не оборачиваясь полностью, старуха стала считать бой часов.
Часы пробили двенадцать. За разговором с Петром время пролетело настолько незаметно, что, когда часы пробили в двенадцатый раз, на лице старухи отразилось недоумение. Ей почему-то казалось, что если не мгновение назад, но что-то очень близко к тому она вот точно так же сидела, но только не в этой, передней, комнатке, а в горнице, на диване, и точно так же считала бой часов. Как-то совсем незаметно пролетели эти два часа за разговорами с соседом, и это было тем более удивительно, что с самого утра, несмотря на все заботы, время - тянулось, длилось. Но самым удивительным, все-таки, было то, что она пропустила тот момент, когда часы пробили одиннадцать! Это она-то, она, которая привыкла мерить время этим гулким боем часов, который в летнее время слышен был даже во дворе... Отбив двенадцатый час, часы стихли, старуха посидела еще немного, удивленно покачивая головой, затем поднялась с табуретки и принялась неспешно, размеренно, точно автомат, прибирать со стола.
В первую очередь она принесла из кухни небольшой эмалированный тазик и, подливая воды из чайника, ополоснула в нем свою чашку и блюдечко. Затем она сходила на кухню и вылила в раковину водку из своей стопочки, и, возвратясь, ополоснула в том же тазике обе стопочки. Проделывала она все это аккуратно, привычно, механически, почти не глядя на свои руки. Вымытую посуду старуха разложила по местам, затем унесла на кухню тарелки с почти нетронутыми грибами и огурцами, поставила их в холодильник. Выйдя из кухни, она обмахнула столешницу тряпкой, чистым вафельным полотенцем накрыла перевернутые вверх дном чашки и блюдца в углу стола, постояла еще немного, оглядывая переднюю комнату, с тем, что бы проверить, не забыла ли она что-то еще, затем машинально вытерла мокрые руки о застиранный свой передник и, не выключив света, ушла в горницу.
К дивану, одному из немногих покупных предметов обстановки в доме, старуха прошла, стараясь не смотреть на гроб со стариком и на лежащего рядом кота. Она села на диван, склонила голову, склонила очень низко, что бы не видеть того, что находилось посреди горницы, и задумалась.
Слова соседа, его, должно быть, - да и скорее всего, - верное объяснение причины того мучительного и постыдного равнодушия и оцепенения, в котором пребывала она с той самой минуты, когда, подойдя к кровати со стариком, увидела, что он мертв, и его же слова о том, что все это, несмотря на кажущуюся постыдность, вполне понятно и объяснимо, как-будто утешили ее, но утешили, как бы там ни было, неполностью. Слова словами, но стыд, мучительный, неотступный, не оставлял ее ни на минуту, все-таки. Даже в те два часа, когда разговаривала она с Петром, стыд не покидал ее, - разве что, отошел он куда-то на задний план и затаился там до времени. С той же минуты, когда старуха осталась одна и, предоставленная самой себе, снова принялась вспоминать все события этого дня, как и дней предыдущих, стыд вернулся к ней полностью и снова взялся за свое дело. Вновь и вновь она вспоминала все с самого начала, а вспоминая, переживала все заново, и терзалась, изводила себя точно так же, как это было весь день. И пусть Петр объяснил ей все, и пусть даже она поблагодарила его за это, от чистого сердца поблагодарила, но сейчас, в эти минуты, уже и не знала она, что лучше и что хуже на самом деле, - знание причины собственного равнодушия или же то неведение, в котором она пребывала до его прихода. Во любом случае, ни полного освобождения, ни даже облегчения слова соседа ей не принесли.
Она подняла голову, посмотрела на гроб со стариком. И на кота... Кот лежал все в той же позе. Хотя и не могла старуха утверждать этого наверняка, но, чем дольше смотрела она на кота, тем больше ей казалось, что поза его за все то время, как он лег в изголовье гроба, не изменилась. По-прежнему двумя острыми бугорками топорщились лопатки на спине кота, голова его, по-собачьи положенная на вытянутые лапы, лежала неподвижно. Что-то еще было в той позе, в которой лежал кот, что-то очень странное, но приглядеться внимательней старухе помешала внезапное и острое чувство зависти, нет, не зависти даже, а - ревности! Ведь выходило так, что кот этот, существо в ее понятии бездушное, смерть старика воспринял куда как острее, чем она сама! От внезапного этого чувства ревности старуха чуть было не поднялась с дивана, с тем, что бы подойти и отогнать кота от гроба, но затем сдержалась и осталась сидеть на месте.
Старуха вздохнула и, чтобы отвлечься ото всех этих мыслей, а если не отвлечься, то хотя бы попытаться сделать это, перевела взгляд на переднюю стену дома. Там, над столом, как и почти вся мебель в доме, самодельном, с толстыми резными ножками, в простенке между двумя окнами, висела большая застекленная портретная рамка, но не с одной фотографией, как это должно было быть, а с несколькими сразу, как это было принято делать много лет назад, когда не вошли еще в моду фотоальбомы.
Все фотографии, помещенные под стекло в портретной рамке, были старые, тридцати, а то и сорокалетней давности; многие из них были фигурно обрезаны по краям, обрез это немного напоминал тот, что украшает почтовые марки. Две или три из фотографий, самые старые, побуревшие от времени, перегнутые, переломленные в нескольких местах, были подклеены на толстую матерчатую подкладку. В этих фотографиях была отражена вся история ее семьи до определенного периода. Подслеповато щурясь и часто моргая от чрезмерного напряжения, старуха внимательно смотрела на эту портретную рамку. Она не могла рассмотреть эти фотографии в подробностях, слабое зрение не позволяло ей сделать этого, но, в сущности, большой необходимости в этом не было; услужливая память вмиг дорисовывала все то, чего она не могла разглядеть глазами.
Центр портретной рамочки занимала их со стариком большая свадебная фотография, черно-белая изначально, но впоследствии подкрашенная в неестестественные, бледноватые цвета одним бродячим фотографом-ретушером. Лет тридцать назад такого рода фотографы ходили по всем деревням и весям страны, предлагая свои услуги не только по фотографированию, но и увеличению, ретушированию и окраске черно-белых фотографий. Это было модно тогда не только в деревнях, но и в городах, - раскрасить и при желании увеличить черно-белые фотографии, сделать из них что-то похожее на фотокарточки цветные, которые появились чуть позже. Одна из помещенных в портретную рамку фотографий, кстати, была цветная, но цвета ее по насыщенности своей, по яркости мало чем отличались от тех цветов, в которые окрасил свадебную фотографию старика и старухи тот бродячий фотограф.
В последние годы дети и внуки очень часто привозили или присылали старику со старухой свои фотографии, фотографии цветные, сделанные на современных заграничных фотоаппаратах. Такие фотокарточки старуха рассматривала с некоторым удивлением. Уж больно неестественными казались ей цвета на этих фотокарточках, но неестественными, все-таки, в другую сторону, нежели на старых. Слишком яркими и сочными, слишком нежизненными были цвета на этих, современных, фотографиях. Старуха, бывало, даже подходила с пачкой таких фотографией к портретной рамке, что бы еще раз сравнить их с той, старой, цветной фотографией, что помещена была среди прочих, в правом нижнем уголке. Сравнивая эту, старую, фотографию с фотографиями современными, она всегда приходила к одному и тому же выводу, - что на этой, тридцатилетней давности фотографии цвета были куда более ближе к тем цветам, что видела она вокруг себя в обыденной жизни.
Но в эту минуту внимание ее было приковано к большой, свадебной фотографии, которая занимала центральное место на портретной рамке. Ее со стариком свадебной фотографии. И как всегда, при взгляде на эту фотографию проснулась в старухе старая, и до сих пор еще живая обида на того фотографа-ретушера. Дело было даже не в том, что цвета, которыми ретушер подкрасил их со стариком свадебную фотографию, были бледными и неестественными, и даже не в том, что и само изображение после его работы получилось нечетким, размытым. Тот ретушер сделал одну ошибку, одну только, но самую главную, хотя старуха очень хорошо помнила, что, договариваясь с ним о работе, несколько раз упомянула она о самой существенной на ее взгляд детали, и даже заставила записать его об этом на бумаге.
Платье, в которое была одета старуха на свадьбе, тогда двадцатилетняя девушка, было темно-зеленого цвета, тогда как ретушер, то ли по ошибке, то ли по забычивости, не важно, выкрасил его в голубоватые акварельные тона. И все бы ничего, казалось, но именно с этим цветом платья было связано одно очень дорогое ей воспоминание. Старик, как помнила старуха, немало потешался тогда над этим темно-зеленым цветом платья, по-доброму, конечно. Нашел себе, шутил он на свадьбе и на следующий день, царевну-лягушку... А она, - она деланно обижалась на него, игриво, кокетливо, но, в очередной раз услышав шутку старика, втайне чувствовала такой прилив счастья, что замирало сердце и сладко сосало под ложечкой... И вот этого дорогого воспоминания лишил ее тот незадачливый ретушер. Не ее саму, вернее, а старика. Она ведь, если честно, эту фотографию отдавала ретушеру только с той целью, чтобы старик, увидев зеленый цвет платья, вспомнил о свадебной своей шутке. А старик ошибку фотографа даже и не заметил...
Пообок от этой, центральной и самой большой на портретной рамке фотографии, помещались фотокарточки поменьше. Были это, в основном, фотографии детей и близких родственников, как отдельные, так и групповые. Дети, - а их у старика со старухой было пятеро, - были запечатлены в разном возрасте. Дочка, например, Катя, была сфотографирована в семнадцатилетнем, насколько помнила старуха, возрасте; на ней было школьное платье с белым фартуком. Второй ее сын, Михаил, погибший пятнадцать лет назад, был запечатлен двадцатилетним, в парадной форме Советской Армии. Умер он в тридцатилетнем возрасте, но в памяти ее навсегда остался именно таким, - двадцатилетним, как на этой, любимой ею фотографии, с красивым и мужественным лицом, и немного странным взглядом, в котором, как она поняла позднее, уже после его гибели, читалось предчувствие ранней своей смерти... Мучительно покраснев, старуха поспешно опустила взгляд чуть ниже, на фотографию младшего своего сына.
Фотография младшего сына, Коли, была сделана, когда ему и десяти лет еще не было. На фотографии этой Коля получился совсем не таким, каким он был в жизни. Бузотер, хулиган и вечный двоешник, совсем не похожий на старших своих братьев, на фотографии он почему-то вышел этаким пай-мальчиком, едва ли не ангелочком. С этого фотоснимка, помещенного в правом нижнем углу портретной рамки, улыбался он доброй и чуть смущенной улыбкой, и, глядя на это симпатичное лицо, посторонний человек вряд ли мог бы предположить, каков был на самом деле Коля в то далекое время.
Глядя на фотографию младшего своего сына, - вернее, на мутное, расплывчатое пятно, которое видела она издали, - старуха, сама не заметив того, задумалась над его судьбой.
Николай, Коля, не был похож на остальных ее детей. Старшие братья его и сестра с самого раннего возраста росли спокойными, разумными, пожалуй, даже слишком разумными детьми. Учились они старательно, прилежно, на улице никогда не пропадали, и охотно, без известного понукания, помогали по хозяйству. Коля же выбивался из общего ряда. Если что-то и роднило его со старшими братьями, то это была неуемная страсть к чтению, чтению запойному, бессистемному, от которого, по отзывам его учителей, больше вреда было, чем пользы. В остальном же рос он забиякой и непоседой, учился всегда плохо, уроки готовил из-под палки, неохотно, и все время, за исключением периодов запойного чтения, пропадал на улице, где верховодил компанией таких же отъявленных сорванцов, каким был сам.
Впоследствии, все остальные дети старика со старухой выучились в институтах, нашли себе хорошую работу (этой же дорогой шел Михаил до момента своей трагической гибели), и даже по нынешним трудным временам жили, в общем-то, совсем неплохо. И только Николай жил не то что бы совсем плохой, но и все-таки не самой лучшей жизнью. Вернее, не то что бы жизнью нелучшей, а совсем не той, какой желали бы ему родители. Вместо института или хотя бы техникума, как хотели того старик со старухой, окончил он ПТУ, и долгое время работал по специальности сварщика, полученной там. Впрочем, профессией своей он гордился и, по отзывам, специалистом был отменным. Но даже не это было самой главной претензией окружающих к Николаю (да и могло ли это быть претензией?). Через свой нелегкий, но достаточно привлекательный для близких ему людей характер и, к сожалению, чрезмерное, если большего не сказать, пристрастие к выпивке, он постоянно попадал в какие-то странные и по большей части неприятные истории. Всегда ему больше всех других надо было, никогда он не мог пройти спокойно там, где другие предпочитали проходить, отворачиваясь... Да он во всем был такой: ничего он не мог делать вполсилы. Если работал, - то до полного изнеможения, если пил - то на полную катушку, если дрался, то - до полной победы... Или до тех пор, пока еще оставались силы подняться с земли.
Но вот что странно: самый непутевый и самый неудачный, по общему мнению, ребенок в их семье, был в то же время Николай самым любимым ее сыном. Объяснить, почему это было так, старуха не могла. Да и не пыталась она никогда сделать этого, - просто любила, как и должно любить, без объяснений. Но если бы спросили ее об этом, то по некотором размышлении ответила бы она, что есть нечто такое в Коле, чего словами обозначить она не может, но чего нет в старших ее детях. Разве что с Михаилом Николай был схож характерами и, кстати, только с ним одним из всех своих старших братьев близок он был по-настоящему. Вроде бы и кулаками Николай был любитель помахать, и не только любитель, но и мастер, - это всегда причиняло немало огорчений старику со старухой, особенно в юные его годы, когда со всех концов деревни приходили к ним с жалобами на него, - да и потом, когда пристрастился он к выпивке, немало переживаний доставил он им, но вот, поди ж ты, был он, тем не менее, самым любимым ее ребенком. И не только ее, но и старика.
Где-то недалеко, в самом начале улицы, послышался шум легкового автомобиля. Звук еще был слабенький, похожий на ровное и басовитое гудение шмеля, но, едва только заслышав его, старуха вздрогнула, выпрямилась и повернула лицо в ту сторону, откуда он слышался. Автомобиль тем временем приближался и, чем ближе становился звук работы двигателя, тем беспокойнее становилось поведение старухи. Она подалась вперед всем телом, чутко вслушиваясь в близкий уже звук автомобиля, напряженными руками крепко вцепилась в край дивана, затем поднесла их к лицу. Несколько мгновений она просидела в таком положении недвижно, снова опустила руки, но, почти донеся их до края дивана, не вцепилась в него, а, наоборот, толкнулась ими, словно бы придавая себе ускорение, и встала. Автомобиль уже был рядом, двигатель его взревел и заурчал едва слышно. Медленно, неуверенно переступая ногами, точно не ровные и надежные половицы под нею были, а шаткая и узенькая дощечка, переброшенная через ручей, старуха подошла к крайнему левому окошку, отдернула край занавески, приблизила лицо к темному стеклу.
Желтый свет автомобильных фар ополоснул кусты смородины и малины в палисаднике, съехал вправо, высветив неправдоподобно огромный прямоугольник ворот. Автомобиль подъехал слишком близко к воротам, его невозможно было разглядеть за озаренными желтым светом воротами. Старуха метнулась ко второму окну, прильнула к темному стеклу, но и из этого окна видно было немного. Хлопнула дверца автомобиля, женский голос, который старуха уже узнала, быстро проговорил что-то, чего она не расслышала. Звякнула щеколда, распахнулась калитка. В проеме, словно вырезанный светом автомобильных фар, возник черный силуэт женской фигуры. В тоже самое мгновение автомобиль сдал назад, стал выезжать на дорогу.
Старуха отпрянула от окошка, побежала в переднюю комнату. Пробегая мимо гроба со стариком, она приостановилась, окинула горницу и гроб оценивающим взглядом, - из тех, каким обычно все женщины осматривают себя перед тем, как выйти из дома на улицу. Длилось это совсем недолго, какие-то мгновения, но и этой небольшой паузы хватило, что бы гостья, в которой старуха уже узнала, и даже не столько узнала, сколько почувствовала дочку, Катю, опередила ее.
Когда старуха выбежала из горницы в переднюю комнату, Катя, молодая, лет тридцати пяти на вид женщина с несколько вульгарной внешностью, с химической завивкой крашенных рыжих волос и слишком ярко накрашенными губами, уже стояла на пороге. Судя по всему, останавливаться она не собиралась, но, увидев мать, почему-то оступилась, точно наткнулась на невидимый барьер, и застыла на половичке, положенном на пол перед порогом. И сама старуха, словно повторяя движение дочери, приостановилась, замерла в нелепой позе, с занесенной для шага, но неопущенной на пол ногой.
На самом деле Кате было уже много за сорок, но для своего возраста она сохранилась очень неплохо; гладкое, почти без морщин, лицо ее можно было бы даже назвать красивым, но аляповато, безвкусно положенная косметика портила его. И то же самое можно было сказать о ее фигуре. Все бы ничего было, - фигура у Кати, как и вообще вся она, сохранилась хорошо, - но чувство меры изменило ей и в этом: слишком тесный брючный костюм, в который она была одета, подчеркивал все недостатки фигуры и, наоборот, скрывал все достоинства ее, тогда как Катя, одевая этот костюм, надо так полагать, добивалась прямо противоположного эффекта.
Старуха медленно опустила ногу, сошла с высокого порожка горницы, остановилась, вглядываясь в лицо дочери. Катя тоже смотрела на мать, смотрела тревожно, не двигалась. Какое-то время они молчали, безотрывно глядя друг на друга.
- Катя... - оборвала молчание старуха. - Ты почему одна? Что это за машина? Где дети?! Ринат?.. Ты что, - одна приехала?
- Мама! - воскликнула Катя, не ответив ни на один из ее вопросов. - Мама!
- Ты что, - одна? - повторила старуха свой последний вопрос. - А как же дети? Ринат?
- На машине мы, мама, здравствуй, - беспорядочно, с истеричными нотками в голосе, затараторила Катя, пытаясь разом ответить на все вопросы, заданные матерью. - Мы как только телеграмму получили, так и выехали сразу же. Ты что же, раньше телеграмму-то не дала, мама? Мы же договаривались! Нас друг Рината подвез на своей машине. Ну что же ты, мама?!
- Я... - старуха беспомощно огляделась. - Я сейчас чайник поставлю, Катя, ты только подожди... Я быстро...
- Да о чем же ты говоришь, мама?! - с упреком в голосе воскликнула Катя. - Ну, что ты?! Какой чайник?! Ты что?!
- Да, да, конечно... Да что же это я, Катя?!.. - старуха и сама поняла уже всю нелепость произнесенной фразы. Она снова огляделась, и снова беспомощно, точно отыскивая этим взглядом какой-то потерянный предмет.
Катя, с жалостью глядя на мать, еще несколько мгновений стояла на пороге недвижно, затем, что-то сообразив, очевидно, бросилась к ней. Они обнялись. Прикосновение теплого, мягкого, родного тела дочери как-будто сдвинуло что-то в старухе. Стоило только ей почувствовать это прикосновение, а затем и крепкое объятие, как то странное равнодушие, то жуткое и мучительное оцепенение, в котором она прожила весь этот день, оставило ее, как-будто. Старуха почуствовала долгожданное жжение в глазах, и показалось ей, что еще немного, и она, наконец-то, заплачет, нет, зарыдает, по-настоящему зарыдает, как желалось ей весь день. Но вместо этого выдавились только две слезинки из глаз, медленно сползли по давно уже проторенным дорожкам-морщинкам к самым уголкам губ, каждая со своей стороны, и застыли там влажными горячими камушками... Первые две слезинки за весь этот невообразимо долгий день. И что-то похожее на сдавленное рыдание, - но только похожее, - вырвалось из ее горла вслед за этим. Услышав этот звук, Катя мгновенно отстранилась от матери, оглядела ее лицо и, заметив две влажные полоски на ее щеках, снова прижалась к ней, обняла крепче.
- Ты поплачь, мама, - прошептала она и, не останавливаясь уже не на секунду, зашептала еще что-то, торопливое, неразборчивое, все крепче и крепче обнимая старуху. Старуха обнимала дочку... Нет, скорее, не обнимала она, а только прижималась к ней, держась за ее тело руками, чувствуя у самого уха теплое дыхание и быстрое-быстрое, щекотливое шевеление губ. И казалось старухе, что только этого ждала она весь день.
Катя вдруг отстранилась от матери, оглядела ее, и прошла в горницу. Подойдя к гробу со стариком, она склонилась и чуть оперлась о край гроба руками, но тут же отдернула их, и замерла в таком положении. Какое-то время старуха смотрела на дочку из передней комнаты, а затем и сама, медленно и неловко переступая ногами, прошла в горницу, и остановилась за спиной дочери.
- А где же Лена? Где Виталик с Денисом? Где Ринат? - спросила старуха о детях и муже Кати, вспомнив, что на этот вопрос Катя ей не ответила. - Что это за машина?
- Мама, ты только, пожалуйста, не обижайся, - деловитым, спокойным голосом, в котором уже не слышалось больше истерических ноток, ответила Катя, не оборачиваясь к матери, - но мы с Ринатом решили, что лучше будет, если они у Светланы переночуют. Они же еще дети... А утром Ринат их приведет. Или мы что-то не так сделали, мама? - Катя повернулась к матери.
- Все правильно, дочка, - подумав, согласилась старуха. - Все правильно... Они еще дети.
- Что же до Рината, то он сейчас приедет, - сообщила Катя; она обернулась, взглянула на мать. - Только оставит детей у Светланы, и приедет... Вместе с Сашкой.
- Сашкой?
- Это друг Рината, он нас привез. - объяснила Катя. Они замолчали. Катя отвернулась и вновь склонилась над гробом.
- Мама, - спросила Катя, не оборачиваясь, - я что-то не пойму... А что же это никого нет? Я что, - первая приехала?
- Да, - ответила старуха и, оправдывая остальных своих детей в глазах дочери, объяснила: - Я ведь телеграммы только утром дала. Когда уже... - она не договорила.
- Да-да... - ответила Катя. - Конечно...
Они помолчали.
- Мама! А чего это он здесь лежит? - спросила Катя, заметив кота, который по-прежнему лежал в изголовье гроба и на появление Кати до сих пор никак не отреагировал. Старуха посмотрела на кота, вздохнула.
- Пусть он лежит, Катя, - сказала она, а затем сбивчиво рассказала дочери все то, о чем уже рассказывала Петру.
- Надо бы выгнать его, мама, - сказала Катя, продолжая смотреть на кота. - Так нельзя.
- Не трогай его, пусть лежит, - попросила старуха. - Пусть.
Катя несколько мгновений смотрела на кота, затем забыла о нем, стала смотреть на отца. Вслед за дочкой взглянула на старика, заставила себя взглянуть, и старуха.
С того самого времени, пожалуй, как она осталась одна в пустом доме, еще до прихода Петра, старуха не смотрела на старика так близко. Она внимательно и в тоже время несколько отстраненно рассматривала его скуластое, исхудавшее, с темноватой восковой кожей, лицо, его оттопыренные подушечкой уши, большие и тоже темноватые. Затем, переведя взгляд ниже, старуха посмотрела на его сложенные на груди руки, на левую кисть без двух пальцев... Катя вдруг резко повернулась к матери и спросила:
- Мама, а почему ноги у папы так сильно подогнуты?
- Ноги?.. - переспросила старуха; она немного помолчала, соображая, каким образом лучше преподнести всю историю с Петром. - Тут вот какое дело, Катя... Петя, наш сосед, друг Колькин, ты его знаешь...
- Еще бы не знать, - в голосе Кати слышалась некоторая злость, словно бы даже и не зная еще всех подробностей и обстоятельств дела, каким-то образом успела она разгадать все.
- Я ведь его попросила гроб сделать, Петю... А он... - продолжила старуха, уже чувствуя по интонации дочери, что последует за объяснением. - Он, понимаешь, Катя... Он говорит, что немного ошибся в расчетах.
- Как это - немного? Он что, пьяный был?
- Ну... Нетрезвый.
- Вот ведь скотина! - ругнулась Катя.
- Не надо так, Катя, - попросила старуха.
- Как это не надо?! Как это не надо!!! - взвилась Катя. - Что же мне теперь, по головке его, паразита, гладить? Так, что ли?!
- Не надо так, дочка, - еще раз попросила старуха. - Нехорошо это, при... При покойнике ругаться.
Катя взглянула на мать, покосилась на гроб, помолчала немного, пытаясь подавить в себе раздражение.
- Да, да, мама, конечно. Извини, - сказала она и, взглянув на гроб, опять помолчала. - Но если бы ты знала, мама, как мне эти алкаши надоели! Если бы ты только знала это, мама! Как они мне надоели!!!
- Понимаю, дочка... - Старуха помолчала и настороженно поинтересовалась. - Ринат как?
- А что - Ринат?! Ринат у нас как всегда... - Катя не договорила, нахмурилась. - Лишь бы он завтра... Лучше не будем об этом, мама. Но если бы ты знала, мама, как я устала с ним! Так это все тяжело... А еще этот Петька. Ну, я ему устрою завтра! Пусть только попробует сюда прийти! А ведь придет, непременно придет... Знаю я этих алкашей! Если водкой где пахнет, ничто их не остановит!
- Зря ты, Катя, так... - с осуждением сказала старуха. - Петя, он совсем не такой.
- Какой это не такой?! Именно такой! Все они одинаковые! - снова взвилась Катя. - Я тебя не понимаю, мама! Вот честное слово. не понимаю! Зачем ты его защищаешь?!
- Ты знаешь, дочка... - ответила старуха и помолчала немного, размышляя над тем, каким образом будет лучше расказать о недавнем визите Петра. - Петя ведь совсем недавно ушел...
- Так это он здесь накурил? - принюхиваясь, спросила Катя.
- Он, - подтвердила старуха, и торопливо, словно бы оправдывая соседа, добавила: - Я ему разрешила, Катя. Он и не хотел, а я разрешила. Почти уговорила.
- А чего это он приперся сюда, да еще ночью? - зло спросила Катя. - Все испортил, а потом еще и пришел? Совесть у его есть?
- Он? - старуха помолчала. - Он прощения пришел попросить, Катя. Ты не ругай его, дочка, пожалуйста. Он хороший. Пьет только... Ну, да кто сейчас не пьет?
- Конечно, хороший... - перебила старуху Катя. - Все они хорошие, когда зубами к стенке.
- Правда, Катя, не ругай его. Ты знаешь, если бы не он, я и не знаю, как бы я это время одна здесь высидела. Пьет он, конечно, много... Но... Кто же сейчас не пьет? - снова повторила старуха.
- Действительно, почему ты одна, мама? - вдруг заинтересовалась Катя, оставив без внимания последние слова старухи. - Почему никого нет? А тетя Маша с тобой почему не осталась? А тетя Лиза где? Чего это они? Разве так можно?
Старуха помолчала.
- Ты их не ругай, дочка. Я сама виновата, - призналась она. - Я их сама попросила уйти. Мне почему-то одной захотелось побыть... Сама даже и не знаю, что это на меня нашло. Вот я их и попросила уйти. А одной-то, одной оказалось невмоготу... А потом уже Петя пришел, спасибо ему.
- Спасибо ему, - проворчала Катя. - Это за что же, интересно? Накурил здесь... Еще, небось, опохмелиться выклянчил? Так?
- Да он и не с похмелья совсем был...
- Как же, не с похмелья... Как-будто я его не знаю. Он же сто лет как с похмелья. Или поддамши...
- Катя, Катя... - попросила старуха. - Давай, лучше не будем об этом. Нехорошо это.
- Нехорошо... А вот это. конечно, хорошо, - раздраженно повторила Катя, но все-таки подчинилась просьбе матери. Она помолчала, но раздражение ее, видно, было столь сильно, что она огляделась в поисках предмета, на котором можно было бы выместить свою злость, и, остановив взгляд на коте, заявила: - Надо все-таки убрать кота от гроба, мама. Не место ему здесь. Так нельзя.
- Почему? - спросила старуха и, помолчав, добавила: - Пусть лежит... Вроде бы, вот, тварь бессловесная, а тоже чувствует... старуха не договорила.
- Все-равно, мама, - упрямо повторила Катя, - надо убрать его отсюда. Нехорошо это.
Старуха вздохнула и неодобрительно, но в то же время стараясь, что бы все это осталось незамеченным, покосилась на Катю. Не нравились старухе, совсем не нравились эти, и в обычное-то время неприглядные злость и раздражение дочери.
- Пусть лежит, - снова попросила она.
- Ну, хорошо, - по некотором раздумьи согласилась Катя, но раздражение ее от этого ничуть не уменьшилось.
- А что это так душно дома, мама? - спросила она, принюхиваясь.
- Так ведь, какая жара на улице, Катя, - ответила старуха. - Что тут можно сделать...
Закончить начатую фразу она не успела, потому что к воротам подъехал легковой автомобиль. Двигатель его взревел и заглох, затем потухли фары. Мать и дочь одним, очень похожим движением повернули головы к окну.
- Что-то уж больно быстро он приехал, - ворчливым тоном сказала Катя. - Даже не похоже на него... Присядем, мама.
Они прошли к дивану, присели.
Спустя минуту в горницу вошли Денис с Виталиком, тринадцатилетние сыновья Кати, близнецы, практически неотличимые друг от друга. Они испуганно поздоровались с бабушкой, затем, мельком взглянув на Катю, зачарованно уставились на гроб.
- Так. В чем дело, я спрашиваю? - спросила Катя. - Вы почему здесь?
- Мы? - братья, с трудом отведя глаза от гроба, переглянулись.
- Вы, вы... Мы с вами как договоривались?
Братья снова переглянулись, словно вырабатывая совместную тактику дальнейших ответов, а затем стали отвечать, причем говорили они поочередно, но выходило это у них так, будто говорил один человек.
- Мама, мы на дедушку хотели посмотреть, - сказал Денис. (Или Виталик? Братья настолько были похожи, что даже родители частенько их путали. Чем Виталик с Денисом, как и большинство близнецов, частенько пользовались, с немалой выгодой для себя.)
- Поэтому мы попросили папу, что бы он нас привез, - продолжил Виталик.
- А потом он нас проводит к тете Свете, - сказал Денис. - Он сам так сказал.
- Господи, кто?!
- Папа, конечно, - ответил Виталик и пожал плечами, причем этот же жест одновременно с ним проделал и Денис.
- Ну, ваш папаня драгоценный у меня еще получит... Вечно все шиворот-навыворот сделает, - пригрозила Катя. - Он почему, кстати, еще не зашел?
- А он с дядей Сашей остался поговорить, - ответил Денис.
- Дядя Саша сейчас домой поедет, - присовокупил Виталик.
- О, Господи... Куда он поедет в такое время? Я же говорила, - здесь переночевать можно... С утра бы и поехал.
- Ему же на работу утром, - рассудительно сказал Денис.
- А ехать целых три часа, - не менее рассудительно добавил Виталик.
Несколько секунд, поджав губы и все время покачивая головой, Катя смотрела на сыновей, потом повернулась к матери, что-то негромко произнесла. Они заговорили. Близнецы тем временем опять переглянулись и уставились на гроб со стариком. Обычно веселые, улыбчивые (вообще, братья были большие шкодники и фантазеры, вечно они что-то выдумывали), выглядели они сейчас растерянными, испуганными. Но и в тоже время в их глазах сквозила некоторая доля любопытства.
На старика братья-близнецы смотрели очень долго, затем их внимание привлек кот. Братья переглянулись, кивнули головами, - похоже было, что они понимали друг друга без слов, - и вместе подошли к коту, присели на корточки. Почти одновременно они вытянули каждый правую руку, коснулись рыжеватой шерстки на спине кота, провели по ней ладонями...
- Мама! - в один голос воскликнули близнецы, отдернув ладони.
- Ну, что там еще?! - спросила Катя. - Я вам сколько раз говорила, что когда взрослые разговоривают, вмешиваться нельзя!
- Но мама! - Виталик с Денисом глядели на Катю расширенными глазами. - Мама, он...
- Кто?!
- Кот...
- Все! - не дала договорить сыновьям Катя. - Нечего ему тут делать!
Она поднялась с дивана, в два небольших шажочка обогнула изголовье гроба, и, подойдя к коту, наклонилась и толкнула его напряженной ладонью. Кот на прикосновение Кати никак не отреагировал. Тогда Катя, уже разраженно, толкнула кота с большей силой. И опять кот на прикосновение Кати никак не отреагировал. Катя чуть помедлила, приподняла голову и недоуменно, но и в то же время уже с внезапной догадкой взглянула на старуху, и по инерции с силой снова толкнула кота рукой.
Мягким студенистым мешком кот перевалился на бок, колыхнулся, и замер в неестественной позе, показав старухе и ее дочери и внукам ряд обнаженных желтых мелких резцов, окаймленных розоватыми и уже подсыхающими ниточками губ.

"Петр"

"Пилон двинулся дальше, вновь превратив шись в сложную смесь добра и зла."
Д. Стейнбек. "Квартал Тортилья-Флет".

Петр тихо застонал, приоткрыл один глаз и, не поворачивая головы, повертел им, оглядывая комнату. Проснулся, - а вернее, очнулся, - он несколько минут назад, но все это время лежал, не открывая глаз, только прислушивался к звукам в комнате. В комнате кто-то был и, судя по характерным шорохам и едва слышным вздохам, это была Ирина, его жена. Можно было бы, конечно, предположить, что в комнате находится кто-то другой, но то чувство близости, которое появляется в супругах после долгих лет совместной жизни, ясно подсказывало ему, что это Ирина. Да и кто другой мог бы находится в этой, спальной комнате утром, кроме нее?
Жена, Ирина, действительно, была в комнате. Она сидела на диване, вязала шерстянной носок. Сероватый клубок шерстянных ниток был помещен в пятилитровую стеклянную банку с широким горлом, банка стояла подле самых ног Ирины. Рядом с банкой, зачарованно глядя на клубок шерстянных ниток, застыл черно-белый котенок. Он почти прильнул розоватым носиком к стеклу, шальные глазенки его неотрывно следили за клубком. Ирина дернула нитку, клубок подпрыгнул и мягко провернулся в воздухе, высвободив несколько мотков пряжи. В то же мгновение котенок ожил; он привстал на задние лапки, а передними, поочередно, царапнул банку. Клубок к этому времени уже замер на дне банки, котенок жалобно мяукнул, и сел на прежнее место.
Петр закрыл глаз и снова застонал, на этот раз уже громче. Ответом ему было молчание. Петр открыл глаза, взглянул на жену, и снова застонал. Показательно. Но и на этот раз Ирина никак не отреагировала, даже головы не приподняла. Разве что, вязальные спицы в ее руках заработали более споро, так, что почти слились в два небольших серебрянных круга.
- Слышь, жено, - сказал Петр, с трудом ворочая шершавым, как рашпиль, языком. - Дай воды напиться, что ли... Не видишь, - твой муж изволили проснуться?
Ирина промолчала.
- Ноль вниманья, фунт презренья. Так, что ли?
И вновь Ирина промолчала.
- Ну, Ирка, ну, что, - так трудно воды принести, что ли? - приподняв голову над подушкой, спросил Петр. Он немного подумал, и в качестве аргумента привел такой: - Я же не водки у тебя прошу, в конце-то концов, а всего лишь водички!
- Еще бы, - не выдержала наконец Ирина, - ты у меня водки попросил... Паразит!
- Во! - обрадовался Петр. - Слышу голос из прекрасного далека!
Он замолчал и посмотрел на жену, ожидая ответа. Но Ирина опять молчала. Только спицы в ее руках постукивали, меленько, дробно. Да еще котенок, когда Ирина в очередной раз потянула за нитку, быстро прочирикал коготками по стеклянной поверхности банки, пытаясь дотянуться до клубка.
- Раз-два-три-пять! - возвысил голос Петр. - Ирка, ты что, - не видишь?
Ирина молчала.
- Нет, я спрашиваю: ты что, - совсем ничего не видишь?!
- Что? - Ирина не выдержала, оставила-таки вязание, исподлобья взглянула на мужа. - Что я должна видеть?
- Что, что... Что братка Митька помирает... Ухи, понимаешь, просит! - Петр, как он уже говорил старухе, просто обожал смотреть отечественные кинофильмы, особенно старые, снятые в советское еще время, и часто, даже чрезмерно, пожалуй, ввертывал в разговор особенно удачные фразы, а то и целые диалоги из них... В том случае, конечно, если фразы эти подходили по смыслу. Ну, и, конечно, если собеседник попадался с понятием... Хотя иногда в этом отношении чувство меры Петру все-таки отказывало.
- А в ухо этот твой Митька не просит? - нехотя поинтересовалась Ирина, вновь принимаясь за вязание.
- Ишь ты... - Петр помолчал, хмыкнул презрительно. - Ишь ты... Какая востроумная нашлась.
- Разведусь я с тобой, Петр, - неожиданно ответила Ирина на это. - Вот увидишь, - разведусь!
- Давай, давай, разводись... - проворчал Петр. - Одна такая тоже разводилась... До того, понимаешь, доразводилась...
- Что? Ну, что? - Ирина оставила спицы в покое, пристально посмотрела на мужа.
Петр смутился, и попытался перевести разговор в другую плоскость.
- Ты дашь мне сегодня водички или нет?
Ирина немного подумала, положила носок со спицами на диван, встала и вышла из комнаты. Спустя минуту она принесла литровую банку с водой из-под крана и молча протянула ее мужу.
- Давно бы так... А то развела с утра воспитательную работу, - проворчал Петр, приподнимаясь и усаживаясь на кровати. На нем были только узенькие, в обтяжку трусы, белые, в черную мелкую полоску. На правой половине его груди, ближе к плечу, темнел большой, сиренево-вишневый треугольный шрам. Еще один шрам, вытянутый и слегка изогнутый, тоже сиренево-вишневый, находился чуть ниже. Петр выхватил банку из рук жены и, запрокинув голову, стал жадно, большими глотками, пить воду.
- Фу! - Петр осушил всю банку полностью, и ошеломленно затряс головой. - Ты только посмотри! Никак - опять повело?..
Он засмеялся, поднял глаза и вопросительно взглянул на жену. Но Ирина молчала. Она смотрела на него, и в то же время как-будто - сквозь него. Петр даже невольно оглянулся, желая удостовериться: нет ли чего странного позади, - такого, что могло бы объяснить странный взгляд жены. Но ничего, кроме старого, вытертого ковра позади себя он не обнаружил.
- Ну, чего смотришь? - буркнул Петр. - Чего смотришь-то? Ну, напился вчера... Подумаешь... Впервой, что ли?
Ирина, не отвечая, глядела на него все с тем же неприятным выражением глаз.
- Ирка, ты, это... - начал было, но не успел закончить Петр; рядом с диваном раздался глухой стук. Оба вздрогнули и мгновенно обернулись. Стеклянная банка с помещенным внутрь нее клубком шерстянных ниток каталась по полу. Только вместо одного, сероватого, клубка, там находися еще один, черно-белый.
- Вот ведь паразит! - засмеялся Петр, сразу же уяснив, в чем дело. Как был, в неглиже, он вскочил с кровати и резво подбежал к дивану. Там он опустился на колени и некоторое время наблюдал за игрой котенка. Тот вовсю игрался с клубком. То обхватывая клубок всеми четырьмя лапками, то держа его только передними, а задними попинывая, котенок кувыркался в банке, а банка, подчиняясь его движениям, каталась туда-сюда по полу.
Петр встал с коленей, поднял банку, выпрямился, и некоторое время стоял так, разглядывая котенка. Тот, не замечая того, что оказался высоко над полом, продолжал барахтаться на дне банки. Петр засмеялся и оглянулся на жену. Как он и надеялся, Ирина, глядя на банку в его руках, улыбалась. Впрочем, заметив на себе взгляд супруга, улыбку с лица она убрала тотчас.
- Вот ведь паразит! - повторил Петр, донельзя довольный и, честно говоря, даже благодарный котенку. - Ты только посмотри, Ирка, чего он вытворяет!
Ирина на это ничего не ответила. Петр отвернулся, поставил банку на пол, просунул руку в широкое горло. При этом он, конечно же, наклонился, но - как! Намеренно клоуничая, он нелепо раскорячил ноги и чуть оттопырил задницу.
Позади себя Петр услышал смешок Ирины, довольно громкий. Не оборачиваясь к жене, чтобы она не увидела его лица, он довольно заулыбался. Смех жены был хорошим признаком. Еще немного клоунады, и утреннего скандала можно было бы избежать.
- Давай, давай, паразит шкодливый, вылазь, - с ребяческой интонацией в голосе приговаривал Петр, доставая котенка из банки. Котенок намерению Петра противился, цеплялся всеми четырьмя лапками за клубок. - Отпусти! Отпусти, кому сказано!
Несколько секунд спустя, Петр все-таки вытащил котенка из банки, но - вместе с клубком. Осторожно выдирая клубок из лапок котенка, Петр в то же время напряженно прислушивался к тому, что происходит за его спиной. А там, позади него, слышался негромкий, сдерживаемый, судя по всему, но все-таки смешок жены.
- Сначала одну... Затем - вторую... - приговаривал Петр, по одной отцепляя лапки котенка. Но стоило ему только отцепить одну лапку и, выпустив ее, взяться за другую, как котенок уже пускал в дело первую. А как только он, отодрав от клубка вторую лапку, вновь брался за первую, котенок уже цепко хватался за клубок второй...
- Ирка! - пожаловался Петр, оборачивась к жене. - А он не отцепляется!
Ирина несколько секунд смотрела на мужа, пятаясь убрать улыбку с лица, но затем все-таки не выдержала, прыснула. Подойдя к Петру, она забрала котенка вместе с клубком из его рук, и сказала:
- Ладно... Иди, одевайся... Клоун...
- Почему это клоун? - мгновенно отреагировал Петр.
- Иди, иди... - проворчала Ирина, осторожно высвобождая клубок из остреньких коготков котенка.
Петр моментально уяснил, что дальнейшие его кривляния могут привести совсем не к тому результату, которого он добивался, и потому предпочел за благо ретироваться к кровати, рядом с которой, на спинке стула, висела его одежда. Натягивая брюки, он посматривал на жену, решая, как себя вести дальше. Голова после вчерашнего побаливала, но... С этим можно было потерпеть. Да и при любом раскладе, - это Петр понимал хорошо, - у Ирины сто грамм на поправку просить было бесполезно. Да и небезопасно, к тому же.
Петр застегнул ремень, нагнулся за носками, и оттуда, снизу, снова взглянул на жену. Ирина уже высвободила клубок, бросила его в банку. Котенка, крохотного еще, двухмесячного, она держала на одной ладошке, другой поглаживала спинку, прихорашивая.
Петр охнул.
- Ты чего? - Ирина обернулась, насмешливо глянула на мужа и с притворным участием в голосе произнесла: - Никак, - головушка бо-бо? Бе-едне-енький...
- Причем тут голова? - ответил Петр и, уже понимая, что этого говорить нельзя, потому что после сказанного с таким трудом достигнутое перемирие, скорее всего, будет разрушено, все-таки выложил: - Представляешь, Ирка... Я вчера к тете Софье зашел, а у нее там такое... Ты же знаешь ихнего кота, рыжего такого? (Ирина кивнула головой) Представляешь, - зашел я в комнату, а он лежит возле гроба дяди Гришиного, ну, как настоящий пес! Лапы вытянул по-собачьи, голову положил на них, тоже... как-то по-собачьи... А он же еще здоровенный, как и не всякая собака... Нет, ты представляешь?!
Видя, как изменяется лицо жены по мере того, как он говорит, последние слова Петр произнес почти шепотом. Ирина мягко опустила котенка на пол, помолчала, глядя на него.
- Так вот ты где вчера нажрался, - произнесла она. - И как только совести у тебя хватило к тете Софье зайти?!
- Причем здесь - нажрался? - попытался увильнуть в сторону Петр, уже понимая, впрочем, что все уловки бесполезны. - Что ты, вообще, имеешь ввиду? Нажрался... Нажрался я, может, совсем в другом месте!
- Рассказывай кому хочешь, только не мне, - отмахнулась Ирина. - Где ты еще в такое время водку мог найти?
- Хо! - воскликнул Петр. с радостью цепляясь за возможность перевести разговор на другую тему. - Мы где живем, Ирка? В России мы живем... А источник тут, сама должна понимать, никогда не иссякнет... Как тропа народная у Пушкина. Которая, понимаешь, не зарастет...
- Рассказывай кому другому, только не мне... Источник... Да кто ж тебе нальет в такое время?
- Да любой нальет, не беспокойся, - не преминул заверить жену Петр. - Сама знаешь, - в деревне меня уважают... А если что, - то и купить недолго.
- Купить?! Да где ж ты ее купишь ночью-то?! Мы же, слава Богу, не в городе живем, где ларьков ваших треклятых на каждом углу понатыкано!
- Во-первых, ларек у нас есть, - хмыкнул Петр. - А кроме того, Ирка, у нас в деревне на каждой улице есть такой хитрый домик, и не один, кстати, где этой отравы хоть пруд пруди. Да еще и закусочки вынесут, если что. Типа огурчика с хлебушком... И стаканчик предложат.
- Рассказывай сказки... - с досадой в голосе произнесла Ирина.
- Сказки... Да ты где живешь, Ирка?! Оглянись!
Ирина молчала. Петр глядел на жену, пытаясь по выражению ее лица распознать дальнейший ход разговора.
- Хотя иной раз подумаешь, - уж лучше бы у нас ларьки стояли, чем эти хитрые домики, - задумчиво произнес он затем. - А то ведь купишь иной раз бутылку, а там - отрава, какой колорадских жуков впору травить... Во! Ирка, - может попробуем? - хитро улыбаясь, закончил Петр свою тираду.
- Как только совести у тебя хватило. После всего, что ты там натворил, - Ирина уставилась на мужа нехорошим взглядом.
- Да не заходил я к ним! - воскликнул Петр, отводя глаза в сторону. - С чего ты взяла?! То есть заходил, конечно... Но это было днем.
Ирина, поджав губы, молча смотрела на него.
- Вот днем я и видел кота, говорю тебе... Просто я сразу не сказал. Потому что не до этого было. Как-будто сама не видела, в каком я состоянии был... А сейчас я на котенка посмотрел, - Петр с неприязнью посмотрел на котенка. - Ну, и вспомнил, в общем.
- Днем к тете Софье мы вместе заходили. И ничего подобного я там не видела, - раздельно, выдерживая немалые паузы между словами, произнесла Ирина. - Да и, вообще. Что ты мне зубы заговариваешь?
- Не видела... Смотреть лучше надо было!
- Лучше не выкручивайся, Петя. Все-равно не поможет. Сволочь ты все-таки. У людей горе... Да еще ты тете Софье подсобил... И после этого набрался наглости к ним зайти!
Петр помолчал, досадуя на себя. Выкручиваться дальше было бесполезно. Сил для этого не было. Да и не умел Петр врать, если честно. С самого раннего детства из-за этого у него часто возникали проблемы. Там, где все сверстники его благодаря произнесенной лжи выходили из воды сухими, Петр всегда попадал впросак. И ведь что обидно, - не в том было дело, что ничего толкового он не мог придумать! С этим-то как раз все было в порядке; что в детстве, что ныне фантазером Петр был изрядным. Да вот только в самый ответственный момент, когда надо было, честными-пречестными глазами глядя на своего собеседника, соврать, в душе Петра просыпался протест против лжи, во многом неосознанный. Да, в свое время мать очень хорошо внушила Петру, что врать нехорошо. Но, видимо, еще и природой Петру было отпущено слишком много совести. И она, эта совесть, просыпалась в самый неподходящий момент. В тот самый, когда надо было соврать. На какие-то мгновения в душе Петра возникала борьба, и это хорошо отражалась на его лице. Настолько хорошо, что даже самый недалекий человек сразу же понимал, в чем дело.
- Я, может, потому и зашел к тете Софье, что бы прощения попросить. А она взяла, да и налила... Хотя я и не просил. Правда! - с отчаянием выкрикнул Петр. - Да ты что, Ирка?! Ты думаешь, что мне так приятно все это?! И зачем только я эту бутылку, вообще, взял!.. И ведь не для кого-нибудь, а для дяди Гриши я гроб делал! А она...
- Кто - она? - жестко спросила Ирина.
- Тетка Софья... - почти по-детски жалобно глядя на жену, произнес Петр.
- Давай, давай, - подначила Ирина, - вали все в кучу. Все у тебя виноваты, один ты только чистенький всегда.
Она помолчала, затем, с неприкрытой ехидцей в голосе добавила:
- Как это ты там любишь говорить, Петенька? Все козлы, - один я мушкетер?
Петр дернул жеваками, но все-таки сдержался. Ему вдруг вспомнилась вчерашняя фраза, произнесенная в доме тети Софьи.
- Да не мушкетер я, - сказал он, отворачиваясь от жены. - А всего лишь алхимик.
- Причем здесь, - Ирина подозрительно посмотрела на мужа, - алхимик?
- Да ни причем... Нет, ну правда же, Ирка! Я же не нарочно! Ведь знает же тетка Софья, кто я такой... Вернее - какой я... И все-таки сунула эту бутылку! Проклятую...
Ирина на это заявление мужа только вздохнула и вышла из комнаты. Она прошла в кухню и загремела посудой. Петр с досадой посмотрел ей вслед, чертыхнулся вполголоса, затем быстро оделся, и тоже вышел из пристройки в переднюю комнату (дом у Петра был самый обычный, из тех, которые в деревнях называются пятистенками, за тем только исключением, что с одной стороны, глухой, к дому была подведена большая пристройка, размером чуть менее самого дома).
Петр присел за обеденный столик, побарабанил пальцами по столешнице и задумался, решая - стоит ли похмеляться? Не смотря на изрядное количество выпитой вчера водки, похмелье было все-таки не столь сильным, как того следовало бы ожидать. Но и выпить тем не менее хотелось. Это уже входило в привычку, - принять рюмочку-другую наутро после каннуного возлияния. Даже если можно было прекрасно обойтись без этого... Он еще немного подумал, затем выбрался из-за стола и, подойдя к вешалке, достал из кармана пиджака сигареты и спички.
- Дома не кури, - предупредила Ирина, не выходя из кухни. Петр улыбнулся и покачал головой. Его всегда удивляла вот эта способность жены, не видя его вживую, знать тем не менее то, чем он занят в это время. Где бы он ни находился и что бы он ни делал, Ирина каким-то шестым чувством угадывала, что он делает, чем он занят и даже чем собирается заняться. Если честно, Петр был уверен даже в том, что Ирина и о мыслях его прекрасно была осведомлена.
- Даже и не думал, - ответил Петр и выйдя в сени, осторожно прикрыл за собою дверь. Там он постоял немного, прислушиваясь, затем посмотрел на пачку сигарет со спичками, которые до сих пор держал в руках. Курить, в общем-то, не хотелось. Больше того, - при одной мысли о сигарете все переворачивалось внутри. Но Петр все-таки достал одну сигарету, вздохнув, сунул ее в рот, и вышел во двор.
На улице, несмотря на раннее время, уже вовсю жарило. Солнце еще стояло невысоко, и дом отбрасывал вытянутую тень, черную, резко очерченную. Она почти полностью накрывала поленницу возле стены дома, дробясь на последних рядах поленьев. Вернее, - на абы как, наспех, накиданных обрезках брусков и досок, которыми Петр протапливал баньку. Дом Петра, как и все остальные дома в деревне, лет семь или восемь уже отапливался попутным газом. Последнюю партию настоящих дров Петр привез незадолго до того времени, когда газовики начали свою работу; возле самой стены дома еще оставалось несколько рядов нарубленных топором поленьев. Почерневшие, с истрескавшимся срезом, плотно и умело уложенные в поленницу, они уже который год мозолили глаза Петру, но очередь до них никак не доходила, потому что протапливал баньку Петр отходами своего столярного ремесла. Обрезки брусков, досок. - словом, все то, что оставалось после выполненной работы, он сваливал в поленницу, но, хотя баню они с женой затапливали еженедельно, а бывало и чаще, количество этого хлама никак не уменьшалось.
Петр мельком оглядел поленницу, стрельнул глазами на окна дома, и стал осматривать двор. Передняя часть двора была покрыта неровно положенным асфальтом, сквозь частые и мелкие трещины в котором сквозила упорная вездесущая травка. В дальнем углу, где асфальта не было, бродила квелая коричневая курица. Время от времени она останавливалась, нервно дергала лапой, разрывая землю, высматривала там что-то и, ничего не найдя, двигалась дальше. Еще несколько кур вместе с петухом неподвижными коричневыми холмиками лежали в тени забора. На некотором расстоянии от них, в тени того же забора, лежали несколько уток.
Петр вынул сигарету изо рта, осмотрел ее с неприязнью, и хотел было уже сунуть ее обратно в пачку, но подумал, и все-таки закурил. Чего уж, коли вышел во двор?.. Хотя и не за тем, если честно. С отвращением вдыхая и выдыхая табачный дым, он послонялся взад-вперед по двору. Двигался Петр медленно, низко опустив голову, точно высматривал что-то у себя под ногами... Но в тоже время он успевал незаметно взглядывать на окна дома.
Наконец, он вновь остановился возле поленницы, хмуро оглядел ее, как-бы от нечего делать. Затем воровато стрельнул глазами на окна дома, быстро нагнулся, сунул руку между стеной дома и последним рядом полешков. После этого он помедлил, снова покосился на окна, и стремительно вытянул руку обратно, но уже не пустую, а с зажатой в ней бутылкой водки. Бутылка была початая, на дне ее плескалась немного водки. Как раз его утренняя доза... Ну, может чуть больше.
Бутылку Петр сунул в правый карман, и еще повернулся к окнам левой стороной, так, что бы жена не смогла увидеть подозрительно раздутый карман, из которого в довершение всего торчало заткнутое бумажной пробкой горлышко бутылки. После этого он постоял возле поленницы, вчастую добивая окурок. Краем глаза он продолжал посматривать на окна, напряженно прислушиваясь в тоже время к звукам. По-хорошему, конечно же, следовало бы как можно скорее укрыться в укромном местечке, но по необъяснимой прихоти Петр стоял возле поленницы до тех пор, пока не докурил сигарету. И только тогда, предварительно раздавив окурок ногой, он неторопливым, как бы прогулочным шагом двинулся к сараю, одна половина которого была занята под столярную мастерскую.
Дощатым настилом он прошел под окнами дома (в окне кухни он увидел Ирину, которая стояла возле газовой плиты, к нему спиной), затем завернул за угол, но в сарай сразу же не зашел. Подойдя к невысокому забору огорода, он перегнулся, выщипал несколько стрелок зеленого лука с грядки, усмехнулся, осмотрев саму грядку с луком, основательно прореженным со стороны забора, и потом только, наконец, переступил порог сарая.
После яркого дневного света в сарае казалось особенно темно, и несколько секунд Петр стоял неподвижно, давая глазам время привыкнуть к полумраку. С правой стороны сарая, где находился коровник, шибко тянуло запахом навоза. и Петр невольно поморщился. Хотя всю свою жизнь он прожил в деревне, к запаху этому он так и не привык... Вернее, - именно привык. Но и только.
Когда глаза, наконец, привыкли к темноте, он прошел в столярку. Здесь пахло стружкой, - самым приятным запахом из всех, какие были ему известны. К запаху стружки еще примешивался слабый табачный запах и едкий запах древесного лака, но основным, все-таки, был аромат стружки, - сухой, терпкий, чуть сладковатый. Из небольшого окошечка, покрытого изнутри мохнатой пылью, на неубранный верстак падал слабый свет, едва освещая его. Небольшой деревообрабатывающий станок посреди мастерской и развешанные на стенах полки с инструментами, и вовсе, были едва различимы в полумраке.
Петр оглядел это все, потянулся было свободной рукой к выключателю, намереваясь включить лампочку под потолком, но потом передумал. Он достал с одной из полок дежурный стакан, спрятанный за картонной коробкой с гвоздями, и солонку с крупной, грубого помола сероватой солью. Там же, на полке, лежал прозрачный целофанновый кулек, запотевший изнутри, с остатками вчерашней закуски. Петр приподнял его рукой, оглядел, нахмурился, тяжело вздохнул и поставил на место. Куски варенной колбасы, розоватые еще в центре, но уже потемневшие и загнутые по краям, в качестве закуски использовать, конечно же, было опасно.
Затем он прошел к верстаку, рукавом смахнул с верстака стружку, выставил туда все принесенное, оглядел. Но содержимым бутылки стакан Петр наполнил не сразу. Поглядев на бутылку, он перевел взгляд на небольшую груду досочных обрезков в углу мастерской. Петр нахмурился, затем, едва слышно простонав, подошел к этой груде, поднял один из обрезков, положил на него ладонь, что-то измеряя. Морща лоб, он бросил этот обрезок доски обратно на пол, поднял другой и проделал с ним тоже самое. После этого Петр опять едва слышно простонал и, постучав себя тугим кулаком по лбу, бросил и этот обрезок доски на место. Пройдя обратно к верстаку, он решительно налил и выпил.
Некоторое время Петр стоял, чуть склонив голову набок, точно прислушиваясь к чему-то, затем взял сорванный с грядки пучок зеленого лука, сложил его в несколько раз, ткнул в солонку, и целиком забросил в рот. Медленно, меланхолично прожевывая лук, он неотрывно смотрел на груду досок в углу мастерской, и постепенно тоскливое, даже, пожалуй, скорбное выражение лица его и глаз менялось.
Петр не был алкоголиком, хотя пил он, бесспорно, очень много. Иногда даже - чрезмерно. Но алкоголиком он все-таки не был. Он был из той немалочисленной породы пьяниц, которые пьют для того лишь, что бы хоть как-то приукрасить не слишком радостную действительность... Вернее, - свое восприятие этой действительности.
Малоразговорчивый, пожалуй, что даже и нелюдимый в трезвом состоянии, подвыпив (часто и ста грамм для этого хватало), Петр становился веселым, разговорчивым, словоохотливым. Мир, подслащенный алкоголем, казался Петру более гостеприимным и радостным, чем он был на самом деле. А без алкоголя, окрашивающего этот мир пусть и в обманчивые, но зато в более праздничные и яркие цвета, жизнь становилась тоскливой, тягостной, пустой подчас. И если бы не чувство юмора, как бы в компенсацию дарованное Петру природой, жить ему было бы просто невозможно.
Он с детства еще ото всех своих сверстников отличался повышенной чувствительностью и какой-то ненормальной, просто болезненной реакцией на все происходящее. Жили в нем изначально какая-то непонятная, беспричинная тоска и еще - неудовлетворенность окружающим миром, он родился с ними, и всегда ощущал их присутствие, даже в то время, когда причин ни для тоски, ни для этой неудовлетворенности, вроде бы, и не было. Это было тем более удивительно, что ребенком он рос очень здоровым, а в физическом своем развитии тех же сверстников своих всегда опережал на год, на два. В шестнадцатилетнем, например, возрасте он уже был физически сильнее многих взрослых мужиков в деревне. Но этот, внешний его облик, внутреннему не соответствовал ни на йоту. Форма, вроде бы, предполагала одно, а вот содержание было совсем другим.
Но была еще одна, внешняя, и, пожалуй, основная причина пьянства Петра. Та, о которой он говорил вчера в разговоре со старухой. Объяснялось все весьма просто. Петр, действительно, был очень хорошим, умелым столяром. Настолько хорошим, что ремесло его очень высоко ценилось многими людьми не только в самом селе, где он проживал, но и далеко за его пределами.
Повсюду шло строительство частных домов, - от небольших, скромных по размерам, до необъятных коттеджей, почти дворцов. И всем, всем требовались двери и дверные коробки, оконные рамы и много еще чего, так или иначе связанного со столярным ремеслом.
Спрос, как известно, рождает предложение. А с ним, с этим самым спросом, как раз-то все было в порядке. Тогда как с предложением - не вполне. Столяры уровня Петра в округе были наперечет. И тем выше ценилось ремесло Петра. К нему, случалось, даже очередь занимали. А это уже говорило о многом.
И отсюда уже исходила извечная российская беда. Все крупные работы, само собой, оплачивались заранее обговоренными суммами (этого правила Петр придерживался строго, во избежание досадных недоразумений). Но кроме того, с Петром неизменно расплачивались известно чем. Даже если он не хотел, даже если он противился этому, в начала и конце работы, а часто и в середине ее, всегда возникала бутылка водки. И чаще всего - не одна. Ну, а все более мелкие работы всегда оплачивались в жидкой валюте, от бутылки и выше (бутылка была нижней границей, верхняя планка устанавливалась произвольно, смотря по обстоятельствам).
Правда, спиртное особенной помехой Петру в работе не было. Скорее, даже наоборот, - подспорьем. Во всяком случае, на качестве и сроках выполняемой работы выпивка практически никогда не отражалась. Петр принадлежал к той редкой породе счастливчиков, которые свою норму знали. (В разговоре Петр любил иной раз ввернуть такую фразу: "Я пью не для того, что пьянеть. Я пью для того, что бы не трезветь... А это, как говорят в Одессе, две большие разницы"). К тому же, Петр был работягой, каких поискать. Если уж брался он за работу, то забывал в это время обо всем на свете... В том числе - и о выпивке.
Но изредка Петр все-таки перепивал. Случалось это, правда, крайне редко... Но все-таки случалось. В чем, безо всяких сомнений, были виноваты только окружающие. Те же заказчики, например. Или, еще, друзья... Так, во всяком случае, считал сам Петр. Уж он-то, Петр, свою дозу знал. Еще как знал! Да вот они, окружающие, ее - не знали. А он, даже чувствуя, что следующая доза будет лишней, от протянутого стакана отказаться не мог, поскольку считал, что тем самым обидит человека, предложившего ему выпить... А затем... Ну, а затем наступал период смутного времени, с досадными провалами в памяти и с необъяснимыми поступками, о которых Петр узнавал несколько позднее, из уст тех же самых окружающих. К счастью, особенного зла в это время Петр никому не приносил. Кроме как самому себе, разве что.
И надо же было такому случиться, что один из таких редких периодов пришелся на день позавчерашний. Позавчера с самого утра к нему повалили заказчики. Первым был тот, чей заказ Петр уже выполнил. Что и было закреплено совместно распитой бутылкой. Затем, буквально без перерыва, подъехали еще два человека с новыми заказами. И Петр был вынужден поочередно выпить и с тем, и другим, что бы закрепить только что заключенные устные договоренности. И уже затем подошла тетка Софья со своим скорбным известием... И со своей просьбой. И еще с той распроклятой бутылкой водки. Которую брать поначалу Петр отказался наотрез, но затем все-таки взял, уступив настойчивым просьбам старухи. За что и ругал себя потом немилосердно.
Старика, дядю Гришу, Петр уважал. И больше того - любил. Если разобраться, то старик был его учителем. Ведь именно старик в свое время посвятил его в азы столярного мастерства, когда Петр семнадцатилетним пареньком устроился в родной колхоз (тогда еще колхоз...) учеником столяра. Да и кроме этого было еще много чего, за что уважал и любил старика Петр. Глядя на небольшую груду обрезков, оставшихся от тех досок, которые пошли на изготовление гроба, Петр проклинал себя за все. И за то, что перепил позавчера. И за то, что ошибся при разметке досок. Но больше всего Петр ругал себя за то, что, вообще, взял ту бутылку водки... Посмел взять! И с кого?! С тети Софьи! Как это получилось, - этого он до сих пор не мог понять. Видно, это уже стало традицией, - брать плату за выполненную работу. Нехорошей традицией. К своему сожалению, Петр довольно смутно помнил момент, когда тетя Софья протянула ему бутылку и кулек с нехитрой закуской, остатки которой лежали сейчас на полке, рядом с картонной коробкой с гвоздями. И точно так же смутно помнил он все утреннее и часть дневного времени, когда делал гроб для старика. Во всяком случае, восстановить тот момент, когда он ошибся в расчетах, Петр не мог.
Понемногу все эти невеселые мысли отступали на задний план. Утренняя доза оказывала на него свое обычное воздействие. Петр мельком глянул на бутылку, криво ухмыльнулся, слил остатки водки в стакан и выпил. Затем он достал сигарету, закурил...
Вторую утреннюю сигарету, в отличии от первой, Петр курил уже с удовольствием. С видимым удовольствием. Он медленно, проникновенно затягивался, впуская сигаретный дым в легкие, держал его там подолгу, наслаждаясь, и точно так же медленно выдувал обратно. Обманчивое воодушевление понемногу зарождалось в нем, поднималось изнутри живительной жаркой волной, освобождая его постепенно ото всех душевных мучений, уже ненужных, мелких, да и, в общем-то, малозначительных. Мастерская, еще какой-то пяток минут назад серая, будничная, и даже мрачноватая, приобретала новые краски. Что-то праздничное чудилось в том полумраке, который царил в мастерской. Небольшие кучки желто-белой стружки на полу золотились, испуская туманное сияние. Благотворный, родной запах древесной стружки, казалось, усилился, и не только усилился, но и усиливался с каждой секундой, приобретая неправдоподобные объемность и густоту.
Докурив сигарету и аккуратно затушив ее в консервной банке, которая служила ему пепельницей, Петр выбрался из сарая на улицу.
И здесь, на улице, все приобрело новые краски, поярчело. Даже дневной солнечный свет, и без того яркий, показался Петру, особенно в первые секунды, еще более ярким, чем это было десять минут назад, когда он зашел в мастерскую. Небо с редкими, акварельными пушинками облаков казалось особенно синим, глубоким, далеким. Все вокруг ожило, задвигалось, и даже неподвижное унылое пугало в конце огорода, одетое в старые ватник и ушанку Петра, казалось, вот-вот оживет и махнет ему приветственно пустым своим рукавом.
Петр огляделся, вдохнул всей грудью, улыбнулся радостно, и пошел домой. Он уже почти дошел до угла дома, но там внезапно остановился и, подумав немного, вернулся обратно к сараю. Вернее - к сортиру, расположенному здесь же, неподалеку. Открыв легкую дощатую дверцу сортира, Петр громко хлопнул ею, ухмыльнулся хитровато и, удовлетворенно качнув головою, пошел в дом.
Ирина встретила его возле самого порога.
- Ты чего так долго? - спросила она, настороженно и подозрительно вглядываясь к его лицо.
- Чего, чего... - Петр, пряча глаза, помялся. - Прихватило меня, вот чего...
Словно бы в доказательство собственного утверждения, он приложил руку к животу и поморщился. Ирина удовлетворенно кивнула головой, отшагнула было вбок, освобождая дорогу, но движение свое вдруг остановила и подозрительно глянула на него.
- А ну-ка, дыхни, - потребовала она.
- Ирка, да ты чего? - спросил Петр, и попытался пройти в комнату, легким движением руки отстраняя жену.
- Дыхни, говорю! - повысила голос Ирина.
- Чего дыхни?! Чего дыхни-то?! - Петр, возмущенно расширив глаза, посмотрел на жену. - Да ты чего, Ирка? Белены, что ль, объелась? Я же только покурить вышел! Ну, и... Я же говорил уже. Я что, - виноват, что меня прихватило?
Ирина, ничего не говоря, требовательно смотрела на него.
- Чего смотришь? Чего смотришь-то? - отводя взгляд в сторону, спросил Петр. - Смотрит чего-то, смотрит... И чего, спрашивается, смотрит?
Ирина молчала, смотрела по-прежнему требовательно.
- Тоже мне, - гаишница нашлась, - сочел нужным проворчать Петр и, кашлянув, все-таки дыхнул на жену. - Ну?
- И когда только успел... - устало сказал Ирина.
- Причем здесь - когда успел?! - деланно возмутился Петр. - Это со вчерашнего запах остался! А ты сразу же - успел...
- Рассказывай кому другому, только не мне. Перегар от свежачка отличить я еще в состоянии. Спасибо тебе, родной, за науку.
- Ну, началось... - раздраженно сказал Петр и, отстранив жену, двинулся к обеденному столику. - Ирка, слушай, давай не будем ругаться! И так тошно... А тут еще ты.
- А что - я?
Петр, предпочтя за благо не отвечать, молча сел за стол, облокотился и повернув голову, стал демонстративно разглядывать дешевую фотокартину, наклееную над столом, прямо на обои. Был это натюрморт, изображены были на нем дары природы, - яблоки, груши, апельсины, виноград. Петр потрогал пальцем одно из яблок на картине, вздохнул.
- Ну, что ты молчишь? - сдерживаясь, спросила Ирина.
- Жду, - коротко ответил Петр.
- Чего?
- Как чего? Позавтракать-то перед работой я право имею, как по-твоему? Или же отправишь своего благоверного непоемши?
- О, Господи! - воскликнула Ирина, но в кухню все-таки сходила, принесла и поставила на стол перед Петром тарелку с макаронами и подливкой. - На, подавись!
- Подавись... Грубая вы, все-таки, женщина, Ирина Владимировна, - Петр усмехнулся. - Могли бы и приятного аппетита пожелать.
- Не заслужил, - ответила Ирина, уходя в кухню.
- Не заслужил... - проворчал Петр, задумчиво трогая пальцем воткнутую в макароны ложку. - Слушай, Иришка, я хоть ел вчера?
- О, Господи! - воскликнула Ирина из кухни. - Я-то откуда знаю?!
- А кто знать должен?
- Допьешься ты когда-нибудь, Петя, - последовал ответ из кухни.
- А причем здесь, - допьешься? - приподнял брови Петр. - Я тебе про Фому, а ты мне - про Ерему.
- Господи! Да откуда же я знаю, где тебя вчера черт носил? - спросила Ирина, раздельно проговаривая каждое слово.
- Логично, - хмыкнул Петр и взял, наконец, ложку в руки. - Даже удивительно для женщины... Действительно, где меня вчера черт носил? - это даже для меня самого загадка... С утра, вроде бы, все помню. А потом - как в тумане... Прямо аномалия какая-то получается.
- Надеюсь, что у тети Софьи делал, ты помнишь? - после некоторой паузы поинтересовалась Ирина.
- Ой, лучше не напоминай, Ирина, - серьезным голосом ответил Петр. - Вот про это - прошу тебя! - не надо! Правда! Нормально сидим... ругаемся-пререкаемся... Чего тебе еще нужно?!
Как ни раздражена была Ирина, но по той интонации в голосе мужа, с какой произнесена была последняя фраза, она почувствовала, что эту тему трогать не стоит.
- Ох, допьешься ты когда-нибудь, Петя, - только и сказала она.
Петр ответил не сразу. Он закинул в рот макароны, прожевал вяло, проглотил и, сдерживая улыбку, выдал:
- Что я, с получки и выпить права не имею?!
Вроде бы ничего особенного Петр не сказал, но в голосе его звучала какая-то нехарактерная для него интонация. Да и сам тембр голоса изменился, точно Петр пусть и неумело, но зато очень старательно копировал голос другого человека.
- Чего, чего? - спросила Ирина; как и многие женщины, она в большей степени реагировала не на смысл сказанного, а на ту интонацию, с какой была произнесена фраза. Петр, довольный произведенной реакцией, засмеялся.
- Да это же из "Афони", Ирка!
- Какой еще Афони? - не поняла Ирина.
- Ты даешь, жено! - обрадованно захохотал Петр. - Кино, говорю... Про Афоню...Там еще Куравлев с Леоновым играют. Неужто не помнишь?
Ирина задумалась на секунду, вспоминая. Но реакция ее, увы, была совсем не такой, на какую расчитывал Петр, произнося цитату из кинофильма.
- Сволочь ты все-таки, Петр! - воскликнула она. - Сволочь!
- Это еще почему?
- Сволочь, и все!
- Ну, сволочь, - с готовностью согласился Петр. - Ну, и ладно. Подумаешь... Мне - не привыкать.
Ирина вышла из кухни и, уперев руки в бока, встала в дверном проеме. Петр, как ни в чем не бывало, съел несколько ложек макарон, и только затем, словно бы только что заметив присутствие жены, спросил:
- Ну, и чего мы смотрим?
Ирина покачала головой, вздохнула и ушла в кухню. Петр поглядел ей вслед, подумал немного и ляпнул:
- Опять эта икра... Ну, не могу я на нее смотреть, проклятую!.. Хоть бы хлеба, что ли, испекла?..
Эту фразу Петр произнес, копируя чужие голос и интонацию. Очевидно, это была очередная цитата из кинофильма.
- Хлеб на столе, - донесся из кухни равнодушный голос Ирины.
- Я говорю, - повысил голос Петр, - что не могу я на нее...
- О, Господи! - воскликнула Ирина, обрывая супруга на полуслове. - Да поняла я, поняла уже! Опять за свое взялся?!
- Ну и молодец, что поняла, - сказал Петр. - А вот поняла ли ты, жено, что я хотел этим сказать?
- Что поставлено перед тобой, тому и радуйся, - как ни сдерживалась Ирина, но в голосе ее опять звучали истерические нотки.
- Нет, Ирка, правда, приготовила бы что другое, - миролюбиво попросил Петр. - А то, как ни придешь домой, - вечно эти дурацкие макароны...
- А ты не ешь, если они дурацкие!
- Да ты бы хоть картошки отварила, что ли? Или пожарила... Я на все согласный, только бы не макароны эти дурацкие!
- Лопай, что дают, - отрезала Ирина. Последовала длительная пауза, во время которой Петр ковырялся ложкой в тарелке.
- А я ведь, к твоему сведению, неплохо зарабатываю. В отличии от многих мужиков, - сказал он. - Могла бы и уважить добытчика.
- Неплохо зарабатываешь... И все пропиваешь!
- Кто это тебе сказал такую глупость? - изумился Петр. - Да ни копейки из заработанного не взял!
- Например, - три дня назад, - напомнила Ирина.
- Это когда это?
- А когда Васька твой к тебе приходил.
- Это единичный случай, - парировал Петр. - Если друг ко мне пришел, - на стол я поставить должен или нет?
- Ну да, единичный!.. - донеслось из кухни. - А на прошлой неделе без денег остались по чьей милости?
- А что, - по-моей, что ли? - возмутился Петр. - Оно мне нужно было, это пальто?! Все-равно всю зиму в ватнике хожу... Только на работу - да обратно... Так зачем же мне пальто?
- Я его, вроде бы, не себе, а тебе купила, - сказала Ирина, выглянув из кухни. - И потом, что значит, - все деньги потратила? На хозяйство я деньги отложила. Которые ты и пропил... Скотина.
- Пропил... - хмыкнул Петр. - Ну, уж и пропил... Подумаешь... Всего-то триста рублей несчастных... И еще обзывается. То же мне, нашла из-за чего страдать!
- Всего-то триста рублей! - передразнила супруга Ирина. - Да ты хоть знаешь, что такое для других эти триста рублей?! Несчастных, как ты говоришь!
- Я что ли, по-твоему, виноват в том, что со страной эти уроды сделали? - помолчав, спросил Петр. Он опять помолчал, нахмурился и добавил: - И в том, что я, в отличии от других, работать умею?
- А так же пить, - подковырнула его Ирина.
- А что тебе не нравится? Что?! - ссора, обычная их утрення ссора после канунной пьянки, выходила за обычные рамки. - Деньги я домой приношу? Приношу. В отличии от всяких-прочих.
- Да уж лучше со всякими-прочими, как ты говоришь, жить! - в сердцах воскликнула Ирина.
- Вот и живи, - кто тебе мешает? - ухмыльнулся Петр. - Тем более - со всякими-прочими.
- Сволочь, - только и нашлась чем ответить Ирина.
- А-а, - не нравится?! - Петр, довольный, заулыбался. - Да я сейчас, если хочешь знать, только один звоночек сделаю, только один, и мне в десять раз больше привезут, чем твои сто рублей несчастных!
- Это кто это?
- Со мной еще за прошлый заказ не расплатились. Да и сейчас два новых появилось, - деловито ответил Петр. - А что, - денег в доме, действительно, нет?
- Нету, - коротко ответил Ирина.
- Значит, будут, - уверенно сказал Петр. Он помолчал и, опять копируя чужие голос и интонацию, добавил: - Если у вас на стройке несчастных случаев не было, значит - будут!
В кухне молчали.
- Ну, Иришка, - сказал Петр, - хватит дуться, в самом деле! Ну, правда, не хотел я!
- Ты это каждое утро говоришь.
- Ну, это ты зря... - протянул Петр. - Если бы каждое утро, - то давно бы уже лапти двинул. Каждый день так квасить, - этого даже мой организм не потянет.
Петр повел плечами, неизвестно кому демонстрируя свою физическую мощь. Впрочем, заметив, что зрителей в комнате нет, движение это он остановил, и принялся за макароны. Но - не кушалось что-то. Вроде бы и аппетит появился после выпитой в мастерской водки, и даже не аппетит, а настоящий голод, но... Нынешняя ссора с женой, все-таки, не была похожа на обычные их утренние размолвки.
- Я что, виноват, что ко мне с бутылкой всегда приходят? - спросил Петр, отставив ложку в сторону. - Я, может, сам-то пить не хочу... Да как же откажешь, если наливают?
- Все вы так говорите.
- Кто это - вы? - мрачно поинтересовался Петр.
- Вы, алкаши. Все у вас кругом виноватые. Одни только вы хорошие. "А как откажешь?.." - Ирина передразнила Петра, довольно похоже скопировав его голос.
- Давай, давай, бухти, - Петр криво усмехнулся, умело выдержал паузу, и добавил: - Бухти про то, как космические корабли бороздят просторы Большого театра...
- Господи!!! Опять!- воскликнула Ирина. - Опять началось! И ведь ни одного, ни единого слова своего! Все, все, где-то подслушал, запомнил... Ты хоть понимаешь, как это со стороны выглядит?
- Что?
- Да вот это твое вечное ерничество! Вот эти твои вечные фразочки из кино!
- Ну и как же? - поинтересовался Петр.
- Да вот так!
- Логично, - хмыкнул Петр.
На кухне молчали.
- Логично, говорю! - крикнул Петр.
- О, господи! - вскрикнула Ирина. - Ты же... Ты же... Я прямо не знаю, кто!
- Зато я знаю, - криво ухмыльнулся Петр. - Знаешь, кто я?
- Кто?
- Фантомас я, фантомас... - ответил Петр, опять копируя чьи-то голос и интонацию. - А еще - неандерталец. Сидит перед нами, понимаешь, сытый, откормленный, вообще... - Петр бросил ложку на стол, встал из-за стола.
- Ох, как ты мне надоел! - донеслось из кухни. - Как ты надоел! Хоть бы одно слово свое! Хоть бы одно!
- А чего? - людям нравится! - ответил Петр; он немного подумал и добавил. - В отличии от тебя. Что же мне теперь, - плакать, по-твоему?.. Все. Я пошел.
Некоторое время он ждал ответа. Ирина молча гремела посудой, гремела раздраженно, и, судя по всему, из кухни выходить не собиралась. Петр подошел к вешалке, надел пиджак, открыл дверь, но, переступив уже порог, остановился и позвал жену. Она не откликнулась.
- Иришка, слушай... - Петр глядел себе под ноги. - Да брось ты дуться, в самом деле! Думаешь, я сам ничего не понимаю? Да все я понимаю! Прекрасно понимаю! - Петр помолчал, ожидая ответа, но Ирина молчала. - Ну, хочешь, я сегодня не буду пить?.. То есть, постараюсь... Правда...
- Делай, что хочешь, - равнодушно ответила Ирина.
- Я постараюсь, Иришка, - словно и не услышав слов жены, сказал Петр. И вышел из дому.
На крыльце он остановился и, задумчиво оглядывая двор своего дома, закурил. Солнце уже жарило вовсю, тень, которую отбрасывал дом, стала короче и заметно сместилась. Обрезки досок и брусков в поленнице золотились под ярким солнечным светом. По-прежнему лежали у дальнего забора куры и утки; казалось даже, что за все это время, пока Петр сидел дома, они так и не двинулись ни разу. Воздух был безветренный, листья на яблонях и кустах смородины и малины в огороде висели неподвижно, мертво. Все бездвижно было вокруг. И только возле самого забора напротив крыльца неутомимо гонялся за легкой пушинкой котенок.
Был котенок неуклюжий еще, пузатенький, и такой же легонький, как и пушинка та, за которой он гонялся. Пушинка планировала над котенком, купалась в бездвижном жарком воздухе, опускалась медленно, точно дразня его, а он, выбрав момент, резво поднимался на задние лапы, и передними лапками молотил воздух, намереваясь поймать ее, невесомую, почти прозрачную. От движения воздуха, который производили лапки котенка, пушинка вскручивалась, взлетала вверх, а сам котенок в это время, присев на задние лапки, мгновения какие-то сидел, потряхивая головой, а затем, когда пушинка начинала опускаться вниз, вновь приподнимался, стараясь ухватить ее передними лапками.
- Черт, - бормотнул себе под нос Петр, глядя на забавы котенка, - и так все настроение с утра испортили... И ты еще тут.
Он сошел с крыльца и пошел к воротам. Подойдя к ним и открыв уже колитку, Петр вдруг приостановился и прислушался к чему-то. Он помедлил, глянул налево, опять помедлил, затем осторожно высунул голову наружу, оглядел улицу. И лишь после этого он вышел за ворота, и быстрым, спорым шагом двинулся вверх по улице.
Шел Петр на работу, в колхозную столярную мастерскую. Вернее, - в бывшую колхозную. Колхоз, некогда из передовых, давно уже дышал на ладан, да и назывался он теперь иначе. Хотя по старинке все колхозники, включая начальство, именовали его по-старому. Впрочем, называть-то они называли его по-старому, да многие дела здесь велись по-новому. Вернее, - никак не велись. Должно быть, отсутствие дел и считалось теперь новым способом ведения хозяйства. Чисто внешне, правда, все выглядело вполне пристойно, - исправно функционировало правление колхоза, что-то засевалось и даже убиралось по осени с полей, наверх, в район, слались победные реляции, но при ближайшем рассмотрении все дела - стояли. За исключением тех, разве что, которые могли принести и приносили сиюминутную выгоду самому председателю и его ближайшему окружению.
Столярной мастерской, где Петр, с перерывом на армейскую службу, проработал всю свою жизнь, новшества эти тоже коснулись. Она давно уже практически ничего не производила для нужд самого колхоза, зато интенсивно работала - "налево". Петр со своим напарником, и еще одна такая же пара умельцев, использовали помещение столярки и все станки и инструменты для своих собственных планов; судя же по документации столярная мастерская - простаивала. Эта, тайная, деятельность что Петра с его напарником, что второй пары умельцев, нигде документально оформлена не была, но зато в качестве своеобразной и нигде официально не зарегистрированной арендной платы, обе пары платили ("отстегивали") определенную сумму председателю колхоза. И тот в их дела не вмешивался, только исправно получал деньги, и немалые... По их, деревенским, меркам, конечно.
Дорогой Петр думал об утренней ссоре с женой. Вернее, - он старательно не думал о ссоре, но, как это и должно было быть, получалось все с точностью до наоборот. Поднимаясь вверх по улице, ведущей к ремонтной базе колхоза, где располагалась столярная мастерская, Петр, как это бывало с ним обычно, часто поглядывал по сторонам, на залитые солнечным светом дома и палисадники за низкими штакетниками, и даже улыбался приветливо, здороваясь с односельчанами, - словом, внешне все выглядело, как обычно. Правда, если бы кто из встретившихся ему по дороге на работу односельчан пригляделся к Петру чуть внимательней, он, несомненно, заметил бы некоторую настороженность в его взгляде, некий потаенный поиск, что ли, но только вряд ли кому из них пришло бы в голову приглядываться к Петру внимательно. В это, еще не предобеденное, но уже весьма позднее по деревенским меркам время большинство из односельчан Петра спешили домой для небольшой передышки после всех тех рутинных дел, которые в деревне летом начинаются засветло, а кончаются... Никогда они не кончаются.
Пройдя большую часть улицы, Петр незаметно для себя сбавил шаг и пошел медленнее. Неспокойно очень он себя чувствовал, никак не шла из головы эта утренняя ссора с женой. Вообще, как и в любой нормальной семье, без ссор у них с Ириной, конечно же, не обходилось. Поводов для ссор всегда было предостаточно, - иногда это были поводы до смешного мелкие, а то и просто детские, - но, если разобраться во всем этом хорошенько, основная, и особенно в последнее время, причина их коренилась в ежедневном, практически, пьянстве Петра. Ничего хорошего в этом, конечно же, не было, но к ссорам этим Петр давно уже привык, - во всяком случае, относился он к ним довольно спокойно, можно сказать, даже философически, считая их за неизбежное и даже в чем-то необходимое зло. Разве что, саднило иной раз на душе, с немалой силой саднило... Но да что же с этим сделаешь?
Вот и сегодняшняя утренняя ссора с Ириной ничем практически от обычных их утренних размолвок, вроде бы, не отличалась. Теми же самыми были слова Ирины, и точно так же, как это было всегда, Петр старательно ерничал в ответ. Словом, все, как-будто, было как обычно... Все. Даже чувство досады на Ирину за испорченное с утра настроение было привычным и потому не столь уже острым, как прежде. Но и в то же время чувствовалось нечто такое в поведении жены, чего Петр объяснить себе никак не мог. Нет, он, конечно же, ничуть не испугался, когда Ирина заговорила о разводе, - это были всего лишь слова, не более, - но вот та интонация, с какой они были произнесены, таила за собой нечто большее, чем простую угрозу. Тут уже было над чем призадуматься. Да и вообще, со всем этим надо было что-то решать. Вот только... Каким образом?
Петр свернул за угол, увидел метрах в пятистах впереди себя ворота ремонтной базы колхоза, но кроме этого, увидел он еще того, кого меньше всего сегодня видеть хотелось. Навстречу ему неторопливым, прогулочным как-бы шагом двигался некто Филочкин, одного, приблизительно, возраста с Петром мужичонка, суетливый, дерганный и злоехидный. Обычное радостное оживление, которое всякий раз охватывало Петра при виде ворот ремонтной базы, было напрочь испорчено.
С детских лет еще Петр недолюбливал Филочкина, как, впрочем, и Филочкин - его самого. С годами эта взаимная неприязнь приняла устойчивый характер, но если в детстве во многом была она обусловлена принадлежностью к разным компаниям, то во взрослой жизни обоюдная нелюбовь объяснялась несколько иным образом.
Еще в недавнем своем прошлом Филочкин был запойным алкоголиком. Запивал он регулярно, с переодичностью раз в два-три месяца, и пил затем неделями, пил по-черному, теряя счет дням, а бывало и неделям. Пил до тех пор, пока не подвергли его той хитрой процедуре, в народе известной как "кодировка". И все бы ничего, но после того, как Филочкина закодировали, он, как и большинство алкоголиков, насильственным образом оторванных от любимой своей игрушки, резко изменился.
Филочкин и в прежней-то своей, нетрезвой, жизни человеком был не из самых приятных, - злым, ехидным и на язык непотребным, но после того, как подвергли его кодировке, стал он еще злее и ехиднее, точно все, природой заложенные в нем отрицательные качества, заострились и приобрели более наглядные выпуклость и зримость. Но даже и это все, в общем-то, было ничего, ведь причина такого изменения в характере и поведении Филочкина лежала на поверхности, и даже человеку недалекому была вполне понятна. Ну, нельзя человеку пить, вот он и бесится от зависти! Во всяком случае, сам Петр все это понимал прекрасно, и в глубине души Филочкина немного жалел, а жалеючи, прощал ему многое. Но одного он ему простить не мог.
В трезвой своей жизни стал Филочкин несказанным ханжой. Во всем у него теперь были виноваты одни алкаши и пьяницы, - а к таковым он относил не только тех, кто пил по-настоящему, но и тех, кто всего лишь по праздникам к рюмочке прикладывался. Плохо в стране - алкаши виноваты. Колхоз развалился, - тоже они, пьяницы чертовы, тому виной и причиной... Тема пьянства стала для Филочкина излюбленной темой. Оседлав своего излюбленного конька, мог Филочкин разглагольствать долго. Не часами, конечно, но очень близко к тому. И со слов его выходило так, что если бы вдруг наступила всеобщая трезвость, то все-все вокруг, как по мановению волшебной палочки, изменилось бы к лучшему.
Смешно все это было слушать... Смешно и грустно. Ладно бы кто другой, но ведь все это говорил человек, который сам в недалеком прошлом пил так, что чертям было тошно! Вот этого Петр ни понять, ни простить не мог. Вернее, понимал он прекрасно, что ханжество Филочкина, как и все остальное, рождено все тою же завистью, во многом неосознанной, но, даже понимая это, ханжества Филочкину Петр простить не мог.
После того, как Филочкина закодировали, обоюдная неприязнь между ним и Петром усилилась, хотя до открытых столкновений, правда, дело никогда почти что не доходило. Так, - обменивались только взаимными и, чаще всего, тщательно замаскированными колкостями при встрече, словно бы негласно соревнуясь в остроумии.
Увидев Петра, Филочкин как-будто обрадовался, и даже ускорил шаг. Петр же поморщился и тоже ускорил шаг, но с тем, что бы побыстрее пройти мимо своего недруга.
- Здорово, Петруха, - поздоровался Филочкин, протягивая руку для рукопожатия.
- Кому Петруха, а кому и Петро Николаевич, - холодно ответил Петр, но протянутую ладонь все-таки пожал, хотя и вяловато. Он хотел было уже быстро пройти мимо, но Филочкин задержал его руку в своей, остановил.
- Слышал, слышал, чего ты вчера отчебучил, - не обращая внимания ни на холодок в голосе Петра, ни на вялое его рукопожатие, ехидным голоском сообщил Филочкин и, выдержав паузу, добавил: - Петро Николаевич.
- Это чего это я отчебучил? - спросил Петр, уже предчувствуя, и даже больше того, - зная, что услышит в ответ.
- Как это чего? - радостно оскаблился Филочкин. - Да вся деревня уже в курсе, как ты тетке Софье подсобил!
Филочкин, ехидно улыбаясь, смотрел на Петра. Секунду, наверное, но очень долгую секунду Петр молчал, чувствуя, что краснеет, как всегда с ним бывало в минуты опасности или же когда охватывала его ярость.
- Что, Петро Николаевич, неприятно? - ехидно произнес Филочкин, заметив, что Петр краснеет. - Никак не пропил еще совесть-то?
- Грешно смеяться над больными людьми, - сделав над собою усилие, попытался отшутиться Петр, и шагнул, чтобы пройти мимо Филочкина.
- Вот и я то же самое... - начал было и осекся Филочкин. - Ты это о чем?
- Это уж как хочешь, так и понимай, - ответил Петр. - На что тебе голова дана? Что бы только кушать в нее? - Петр шагнул вперед.
- Нет, ты погоди! - остановил его Филочкин, не готовый, по-всему, к такому повороту разговора. - Погоди, Петро Николаевич! Ты на что это намекаешь-то?
- А я и не намекаю, - ответил Петр. - Чья бы корова мычала, говорю, а твоя бы молчала!
- Ишь ты, тоже мне, Эзоп какой выискался, - раздраженно сказал Филочкин и тут же сочел нужным пояснить: - Эзоп, да будет тебе известно, это такой баснописец был. Древнегреческий.
- Спасибо тебе, свет Филочкин, - Петр картинно поклонился ему, - что пояснил. А то бы так и помер неучем.
- Вот-вот, - невпопад заявил Филочкин. - А то, паразиты, только и знаете, что водку свою глушить! Нормальным людям житья от вас, сволочей, нет! Тебя как нормального человека попросили помочь, а ты что?
- На себя посмотри, энцеклопедист хренов!
- А чего мне на себя смотреть? - Филочкин заулыбался. - Я, в отличии от тебя, зла никому не делаю.
- Добра от тебя тоже не дождешься, - парировал Петр, и опять попытался пройти мимо Филочкина.
- Вот погоди, - сказал Филочкин в спину Петру. - Младший-то приедет на похороны, так он тебе покажет, алконавт чертов!
Петра затрясло, он остановился, до хруста сжал кулаки, но развернулся к Филочкину не сразу. Несколько секунд он стоял без движения, с закрытыми глазами; губы его беззвучно шевелились. Затем Петр обернулся к Филочкину, и уставился на него злым взглядом.
- Слышь ты, орел! - негромко и раздельно произнес Петр, как гипнотизер удерживая взглядом глаза Филочкина. - Хочешь, я тебе один очень хороший совет дам?
- Ну? - настороженно спросил Филочкин, невольно отодвигаясь от Петра на небольшой, но все ж таки заметный шажочек. Такой реакции от Петра он явно не ожидал.
- Так вот, - так же раздельно произнес Петр. - Будешь рядом с моим домом, - проходи мимо. И желательно - не отглядываясь.
- Ой, ой, ой, - торопливо ответил Филочкин, в то же время отодвигаясь еще на один шажок, - напугал, то же мне! Нужен ты мне больно...
- И, вообще, - держись от меня подальше! - выкрикнул Петр, повернулся и пошел дальше. Филочкин посмотрел ему вслед, крутанул пальцем у виска, чему-то улыбнулся неприятной улыбкой, и тоже пошел дальше своею дорогой. Но, пройдя метров десять, он приостановился, оглянулся, задумчиво посмотрел на Петра, который в это время на ходу прикуривал сигарету, чему-то улыбнулся опять своею неприятной улыбкой, и пошел дальше, уже не обрачиваясь.
Здание столярной мастерской располагалось в глубине ремонтной базы колхоза. Кроме столярки на территории ремонтной базы находились еще множество других подсобных и производственных помещений, большей частью заброшенных, ветхих уже. Здания все это были старые, тридцатилетней, а то и больше давности постройки. Окна в большинстве из них были повыбиты, местами черные проемы заложили кусками фанеры или картона, местами - оставили так. Кирпичные стены зданий, когда-то полностью покрытые штукатуркой и беленные, во многих местах обнажились; штукатурка отваливалась от стен и падала на землю не кусками даже, а целыми пластами. Во многих местах, в основном на углах зданий, обнаженная кирпичная кладка понемногу крошилась и осыпалась, зубатилась щербинами.
Зайдя на территорию базы через центральные въездные ворота с одной створкой (вторая валялась неподалеку, в траве), Петр прошел мимо пустой сторожки с выбитым окном, затем миновал поочередно слесарку и целый ряд гаражей, и, завернув за угол последнего гаража, вышел к столярке. Уже издалека услышал он звук циркулярной пилы, работающей в столярной мастерской. Услышав этот звук, Петр досадливо поморщился, сплюнул в сердцах, бросил недокуренную сигарету, и быстро прошел к скособоченной двери столярки.
Напарник Петра, Игорь, небольшого роста коренастый паренек лет двадцати, только-только после армейской службы, стоял спиной к нему и с усилием толкал вперед длинную, метров в пять, доску, одномоментно налегая на нее руками сверху, с тем, что бы центробежная сила вертящегося диска циркулярки не вытолкнула доску вверх. Появления Петра в столярке Игорь не заметил; шумно было очень. Он как стоял спиной к нему, и весом, и силой налегая на пропускаемую через циркулярку доску, так и стоял до тех пор, пока Петр не окликнул его... А Петр окликнул Игорька не сразу. Некоторое время он стоял, с грустноватой улыбкой наблюдая за напарником. Циркулярная пила надсадно визжала, опилки фонтанчиком били вверх и веером разлетались затем во все стороны, а Петр все стоял, не окликая напарника. Если кого и рад был видеть сегодня Петр, - то лишь его, Игорька, напарника своего.
Вообще-то, Петр всегда предпочитал работать в одиночку. До появления Игоря он так и работал. Не то что бы Петр был жаден до денег, - скорее, наоборот, - просто правило у него такое было: всякую работу, которую можно выполнить без чужой помощи, делать одному. Только для Игоря он сделал исключение. О чем и не жалел впоследствии ничуть. Хотя поначалу, надо признать, все выглядело несколько иначе. Если честно, Петр согласился взять Игоря к себе в обучение только потому, что тот, как и он сам, вырос без отца.
Игорь доводился Петру дальним, через седьмое колено, родственником. Но дело даже не в родственных чувствах было. Почитай полсела у Петра в родственниках ходило, и что? С некоторыми из них Петр так и вообще не здоровался... Да и какое там между ними было родство? Так, седьмая вода на киселе... Просто на удивление хорошим пареньком оказался Игорек. Надежный, безотказный, готовый всегда и безо всякой просьбы помочь любому, даже малознакомому человеку, пусть и в ущерб своим собственным интересам, вызывал он у Петра немалую симпатию. Вообще, какой-то странной и удивительной старомодностью отличались и поведение, и характер Игоря. Например, до сих пор, несмотря на не очень-то большую разницу в возрасте, обращался он к Петру на "вы", и от привычки этой Петр никак не мог его отучить. Да и во всем остальном Игорь был точно такой же. Во всяком случае, среди сверстников своих смотрелся он белой вороной, точно немного запоздал он с рождением и попал не в то время, где ему легче было бы жить, среди себе подобных... И было еще кое-что, что роднило Петра с Игорем. Но об этом ни сам Петр, ни Игорь никогда промеж собой не говорили. С самого начала, не сговариваясь, старательно избегали они больной для них темы. И не только самой темы, но даже и намека на нее...
Но кроме того, что и сам по себе человеком хорошим был Игорь, он и столяром еще оказался на редкость толковым. То есть, не столяром еще, конечно, но со способностями к этому нехитрому на первый взгляд ремеслу. Дерево, его структуру, Игорь не то что бы понимал, а - чувствовал. А это было самое главное. Всем же премудростям и хитростям ремесла его можно было научить. Тем более, что работы Игорь не чурался. Скорее, даже наоборот, - ни минуты не мог сидеть без дела.
Петр дождался, пока Игорь не доведет начатое дело до конца, и только когда тот положил разделенную надвое доску на пол по левую сторону станка, а затем наклонился к небольшому штабелю досок по правую сторону станка за новой доской, он окликнул его.
- А чё это вы здесь делаете, а? - с приглуповатой улыбкой на лице прокричал Петр напарнику, хотя тот в мастерской был один. Игорь вздрогнул, быстро обернулся и, увидев Петра, расплылся в широкой и доброй улыбке. Он чуть помедлил, и выключил станок. Еще секунду, наверное, Игорь стоял, улыбаясь своей доброй улыбкой, но затем вдруг улыбку с лица убрал и, нахмурив брови, замахал на Петра руками:
- Иди, иди отсюда, мальчик!!!
Петр, довольный, засмеялся. Вслед за ним засмеялся и напарник, и двинулся навстречу Петру, на ходу вытягивая руку для рукопожатия.
- Здрасьте, дядя Петя, - сочел нужным скрепить словом рукопожатие Игорь.
- Здорово, здорово, братишка, - в свою очередь поприветствовал напарника Петр и, нахмурив брови, взглянул за его спину, на станок. - Слушай, Игорек, шутки шутками, но дело делом! Все это, конечно, хорошо, но я тебе сколько раз говорил, - в одиночку доски не пропускай! Мы с тобой как договаривались?
- Так ведь, дядя Петя, - ответил Игорь, смущенно потирая пальцем кончик носа, - дело стоит... Я ждал, ждал вас...
- Тебя, - поправил Игоря Петр.
- Тебя... - послушно поправился Игорь. - Я же как лучше хотел, дядя Петя.
- Как лучше... - проворчал Петр. - А вот случится что, - кто отвечать будет? Пушкин, что ли? Это ведь тебе не шуточки! Все это происходит очень быстро, Игорек. Раз - и нету пальца. А то и двух... - проговорив последнее слово, Петр вдруг нахмурился.
- Сроки поджимают, дядь Петя, - помолчав, сказал в оправдание Игорь. - Вчера простаивали... И сегодня... Я сегодня с утра зашел к тебе, дядь Петя. А тетя Ирина говорит, - спит еще...
- Вот и сидел бы спокойно, не дергался. Взял бы учебник, почитал. Готовиться ко всему надо загодя, а не с бухты-барахты делать, - сказал Петр. Игорь учился на заочном отделении строительного института. - Ты не смотри что время такое. Весь этот бардак все-равно когда-нибудь закончится. Учись, пока возможность есть. А то смотри, - станешь таким же, как я... Алхимиком!
- Ну, вы тоже скажете, дядя Петя... Алхимиком! - засмеялся Игорь.
- Скажешь, - хмуро поправил напарника Петр.
- Скажешь... - послушно поправися Игорь и тут же сообщил: - Ледомский только что уехал.
- И чего? - вяло поинтересовался Петр.
- Да так... Спрашивает, - когда рамы готовы будут?
- Когда надо, тогда и будут, - ответил Петр. - Подождет, буржуйская морда, ничего с ним не случится. Ладно, пошли молотить.
- Хорош, - с радостью согласился Игорь. Он помялся немного и, хотя и неохотно, но все-таки сообщил: - Он, кстати, задаток привез.
- Сколько?
- Ну... Половину. Как и договаривались, - настороженно ответил Игорь, отводя взгляд в сторону.
- Половину, говоришь... - задумчиво произнес Петр, потирая лоб. - А чего так таинственно?
- Чего таинственно? - не понял Игорь.
- Я говорю, - чего так таинственно говоришь об этом?
- Да так... - ответил Игорь, не поднимая глаз. - Тетя Ира попросила, если деньги появятся, ничего не говорить об этом.
- Ишь, заговорщики! - шутливо ругнулся Петр. Он взглянул на Игоря, - тот по-прежнему смотрел в сторону, как-будто и дела ему никакого не было до всего этого, но во всей фигуре его чувствовалась напряженность и ожидание. Какое-то еще время Петр смотрел на своего напарника, что-то решая, потом сказал: - Ладно, держи при себе. Пошли молотить.
Петр снял пиджак, повесил на вешалку, и, пройдя к станку, встал со своей стороны. Он наклонился к штабелю заранее приготовленных и аккуратно разложенных и уже размеченных толстых и нешироких досок, почти брусков. Эти доски должны были пойти на изготовление оконных рам, но для этого в первую очередь следовало разделить их циркулярной пилой надвое.
Предварительно включив станок, Игорь повторил движение Петра, вместе они слажено подняли верхнюю доску, положили ее на нерабочую металлическую плоскость. Игорь свой конец доски отпустил, Петр помедлил мгновение, собираясь с силами, затем отшагнул от станка назад и одновременно увел за собой назад доску, оставив только самый конец ее на рабочей плоскости станка. Он примерился и повел торец доски к крутящемуся диску. Станок круто завизжал, взбрызнул опилками, Петр приостановился, подмигнул напарнику, но тут-же посуровел, и надавил на доску. Как только диск циркулярки стал вгрызаться в доску, ее стало ощутимо задирать вверх. Петр весь напружинился, подобрался и привычно надавил на доску. Когда доска, разделенная пропилом надвое, миновала четверть, за свою сторону доски взялся Игорь. Осторожно придерживая доску обеими руками (поначалу - только напряженными пальцами), он стал выравнивать ее движение, следя глазами за засыпанной уже опилками толстой карандашной чертой посредине.
Спустя минуту доска была разделена надвое. Напарники положили оба бруска по другую сторону станка, и наклонились за второй доской. Игорь уже поднял было доску со своей стороны, но Петр почему-то медлил.
- Нет, так не пойдет, - сказал он, разгибаясь и взглядывая на Игоря, но в тоже время мимо него. Он выключил станок и, вытаскивая из кармана сигареты, сказал: - Ты, Игорек, вот что. Ты, Игорек, сбегай-ка...
- Куда? - вопросом перебил его напарник.
- Сам знаешь куда, - нарочито грубо ответил Петр, за грубостью этой пряча свое смущение перед напарником.
- А может, не надо, дядя Петя? - неуверенно спросил Игорь, стыдливо глядя себе под ноги.
- Надо не надо... - опять нарочито грубо ответил Петр. - Делай, что тебе говорено!
Игорь ничего не ответил, только улыбнулся доброй своей и чуть беспомощной улыбкой. Петр взглянул на него и, изменив свои голос и интонацию, воскликнул:
- Хэх, молодежь!!!

"Младший"

"...то жить легко, и думаешь о смерти,
как о последней капле горького вина".
К. Никольский. "Когда поймешь..."

Как ни был пьян Петр, а Николая он узнал сразу же, хотя и стоял тот спиной к нему. Да и то сказать, - как не узнать было эту невысокую, коренастую фигуру с широко расставленными короткими и плотными ногами, с мощным торсом и широкими надежными плечами, и с характерным наклоном крупной головы, посаженной на короткую бычью шею? Ведь даже незнакомые, случайные люди запоминали Николая с первого взгляда, запоминали не лицо его, а именно фигуру, - приземистую, уверенно держащую ногами землю. Ничем, как-будто, не примечательна была эта фигура, ничем, но чувствовалось тем не менее в ней нечто такое, что человеку словами выразить было практически невозможно, но что странным образом отличало ее ото всех остальных, и что даже ненаблюдательного человека понуждало выделить ее из общего ряда и запомнить.
Николай стоял рядом с крыльцом, разговаривал с Ириной. Ирина увидела Петра первой, и выражение лица ее, до этого приветливое, моментально поменялось, стало злым и в тоже время, как ни странно, равнодушным. Не по стуку калитки даже, а именно по этому, мгновенному изменению выражения на лице своей собеседницы угадав появление хозяина, Николай начал было уже оборачиваться к воротам, но радостный крик Петра опередил его.
- Хо! - воскликнул Петр. - Никак, - Младшой к нам зашедши?! Сколько лет, сколько зим!
Николай обернулся и, увидев Петра, радостно и в тоже время сдержанно заулыбался. Петр едва держался на ногах, и если бы не напарник его, Игорь, который с трудом удерживал тяжелое тело старшего своего товарища, то, скорее всего, он давно бы уже оказался на земле. Петр, уяснив причину улыбки на лице Николая, оттолкнул было Игоря в сторону, намереваясь добраться до крыльца своим ходом, но тут же качнулся назад и невольно, что бы не упасть, схватился за створку ворот. Игорь прыснул, но в то же мгновение смешок свой оборвал, и снова ухватил Петра за туловище.
- Ну, чаво, чаво смяёшься? - намеренно утрируя, заворчал Петр на напарника. - Маладой ишчо, чтобы смеяться! Вот доживи до моих годов, тады и смейся!
- Опять нажрался... - безо всякого выражения в голосе произнесла Ирина, словно бы только констатируя этот очевидный факт.
- И нажрался! - мгновенно отреагировал Петр. - А что?! Имею на то полное право!
Ирина ничего не ответила супругу, только отмахнулась от него рукой, и пожаловалась Младшему:
- И вот так - каждый день... Хоть ты ему что-нибудь скажи, Младший!
- Понапраслину возводят, не слушай ее, Младшой! - огрызнулся Петр. - Каждый день... Конечно - каждый день!.. Ты, Ирка, вместо того, что бы бухтеть не по делу, лучше на стол накрой! Чего у тебя человек за порогом стоит? Хозяйка называется, тоже мне!.. А ты, Игорек, - сбегай!
- Куда? - словно бы не понимая, о чем идет речь, спросил Игорь.
- Сбегай туда, - ухмыляясь, сказал Петр, - не знаю куда. Принеси то, чего не знает никто...
- Я тебе сбегаю, я тебе так сбегаю! - воскликнула Ирина. - На ногах не стоит, а туда же - сбегай!..
- Кто это - на ногах не стоит?! - удивленно приподнял брови Петр. Ирина, не отвечая, смотрела на него. Исподлобья.
- Это я, что ли, на ногах не стою? - не получив ответа, спросил Петр и снова оттолкнул Игоря в сторону, пытаясь продемонстрировать свое умение передвигаться на своих двоих. И вновь, как это было чуть ранее, у него ничего не вышло. Игорь, как и в первый раз, успел подхватить его в самый последний момент. Петр насупился, и вместе они пошли к крыльцу.
Былинкой степной покачиваясь из стороны в сторону, при помощи Игоря Петр добрался до крыльца, и остановился в полуметре от Николая, не переставая покачиваться. Николай, по-прежнему молча, с улыбкой глядел на своего друга. Вообще, за все это время он не то что ни одного слова не произнес, но и даже рта ни разу не разомкнул.
- Ну, чего улыбаешься, чего улыбаешься-то? - шутливо-бранчливым тоном спросил Петр. - Улыбается и улыбается... Вот погоди, Младший, - через час ты у меня сам такой будешь!
- Сволочь... - негромко и опять без выражения произнесла Ирина.
- Я тебе деньги принес, а ты ругаешься, - переключился на жену Петр. Он немного помолчал, а затем, изменив голос и интонацию, заявил:
- А я тебе духи купил! Марки "Москва"! - он пошарил в карманах, ничего в них не нашел и заявил: - Нету!.. Потерял!..
Несколько секунд хитроватым взглядом Петр рассматривал всех, словно бы призывая их включиться в предложенную им игру. Ирину последнее заявление супруга ничуть не рассмешило, но Николай с Игорем засмеялись. Эта привычка Петра говорить цитатами из старых советских кинофильмов была им хорошо известна. И засмеялись они, должно быть, не самой фразе, произнесенной Петром, а той картине, которая моментально возникла у них перед глазами, когда услышали они цитату, произнесенную Петром.
- Совсем женщина от рук отбилась. - вздохнул Петр, сокрушенно качая головой. - Шуток даже не понимает.
Не переставая улыбаться, Николай, по-прежнему молча, разглядывал Петра. Затем, не сговариваясь, одновременно, они шагнули навстречу и крепко обнялись, и какое-то время стояли так, поколачивая друг друга кулаками по спине. Но стоило только им разнять объятья, как Петра тут же повело в сторону. Николай, стремительно выбросив руку в сторону и вверх, ухватил своего друга за плечо и удержал его от падения. Несколько мгновений он придерживал Петра рукой, затем усмехнулся, и все так-же придерживая друга крепкой своей рукой, подвел к скамейке у забора, усадил на нее. Петр всему этому не воспротивился... И даже - не попытался.
- Здрасьте, дядя Коля, - поздоровался с Николаем Игорь. Николай мельком взглянул на него, кивнул головой, протянул руку.
- Устал я что-то сегодня, - пожаловался Петр, ерзая и устраиваясь поудобней на широкой и длинной скамейке, почти лежанке. (В таковом качестве, кстати, она частенько и использовалась. И чаще всего в известно каких ситуациях... Если, конечно, погода на дворе позволяла). Он достал из кармана сигареты, закурил и, подняв голову, увидел, что Николай внимательно рассматривает его.
- Ну, чего ты, Младший, смотришь-разглядываешь? - спросил Петр, пыхнув сигаретным дымом. - Подумаешь - напился... Как-будто ни разу не видел? Садись...
Николай, разглядывая Петра, по-прежнему молчал и улыбался. Но глаза его оставались серьезными, внимательными. Вообще, серьезной, нешуточной силы и мощи у него был взгляд... Петр с самого начала старательно избегал взгляда Николая, но тут вдруг наткнулся на него, и так и застыл, точно прикованный к нему невидимой цепью. Так, молча, они смотрели друг другу в глаза довольно продолжительное время, затем Петр увел взгляд в сторону, и заговорил:
- Ну, чего ты, Младший, привязался?.. Ты видишь, - Чапай сидит, курит? Значит, - и ты тоже проходи, садись, закуривай... Видишь, - Чапай сидит, чай пьет? И ты тоже проходи, садись, чай пей... Видишь, - Чапай сидит, супец наворачивает? И ты тоже проходи, садись... - ради пущего эффекта Петр выдержал небольшую паузу, обвел всех хитроватым взглядом, и закончил: - ...и закуривай!
Николай с Игорем сдержанно засмеялись, но Ирина поморщилась.
- Началось... - устало прокоментировала она. - К тебе в гости пришли, а ты что?
- Это ты где гостей увидела, Ирка? - удивился Петр. И даже огляделся недоуменно. - Это Младший, что ли, по-твоему, гость?
- А кто же еще?!
- Младший, - заявил Петр, - это не гость!
- А кто же тогда?!
- Младший - это... - Петр помолчал, подыскивая подходящее слово, и, не найдя его, сказал просто: - Младший - это Младший!
...Младший - только так, а не иначе называли Николая практически все родственники его, друзья и знакомые. Словно бы все они давно и напрочь позабыли настоящее имя его - Николай. Причем, очень часто получалось так, что человек, назвав Николая - Николаем, тут же невольно конфузился, точно совершил он непозволительную и, больше того, наказуемую ошибку. Как-то впору оно было Николаю, это прозвище, точно ладный костюм сидело оно на нем, дополняя весь его облик.
Прозвище это закрепилось за Николаем еще в самом раннем детстве. Мало кто называл его по имени, разве что родители, да еще, уже много позже, племянники и племянницы его многочисленные. С приставкой "дядя", конечно. Ну, и малознакомые люди еще... А так, буквально все вокруг обращались к нему не по имени, а по прозвищу. Даже жена его, Светлана, и та в разговоре частенько забывалась, и называла супруга - Младший. На что Николай никогда не то что бы не обижался, но даже и внимания не обращал. Скорее, наоборот, - когда кто-то по забывчивости обращался к нему по имени, он нередко откликался на свое имя не сразу, а когда все-таки поворачивал свое лицо к собеседнику, то долю секунды держалось на нем выражение некоторого недоумения.
Сказать наверняка, почему появилось и закрепилось за ним это прозвище, было трудно. Можно было бы назвать причиной возникновения этого прозвища то, что Николай был последним ребенком в своей семье. То есть - самым младшим. Но, если рассудить здраво, в каждой семье есть младшие дети, однако редко когда их называют так. Разве что - в досужем разговоре, да и то с тем только, что бы уточнить, о ком, собственно, идет речь.
Скорее всего, возникновение этого прозвища объяснялось тем, что Николай совершенно не был похож на старших своих братьев. Ни внешне, ни внутренне. Старшие его братья, Венеамин, Михаил и Сергей, с детства росли не сказать что бы тихонями, но все-таки на редкость спокойными и послушными ребятами. В отличии от Николая, который рос хулиганистым, задиристым и непоседливым подростком. Если старших его братьев чаще всего можно было застать за книгой (вот разве что только страстью к чтению, пожалуй, и был похож на старших своих братьев Николай), или во дворе, где они помогали родителям по хозяйству, то Николай почти все свое время проводил на улице, где верховодил компанией таких же, как он сам, сорвиголов и башибузуков. Да и внешне братья разнились весьма и весьма. Старшие были худощавые, не сказать, что бы очень высокие, но и не низкие. Николай же был невысок, приземист, с огромной грудной клеткой, широкими плечами и мускулистыми руками.
И вот еще что... По части кулачных боев Николай был большим докой, чем тоже заметно отличался от старших братьев. Небольшого роста, приземистый, но крепкий, осадистый и увертливый, он с легкостью одерживал победы над куда более физически сильными соперниками. Даже над теми, кто был выше его на голову... Но и даже несколько соперников проблемы обычно для Николая не составляли. Ну, а если все-таки доставалось ему на орехи, то, залечив ссадины и синяки, он находил и снова вступал в бой со своим обидчиком или обидчиками. Если с победой не выходило и на этот раз, то и в этом случае он все-равно не отступал. И до тех пор это продолжалось, пока он не одерживал полной победы над обидчиками... Неукротимый он был, одним словом. Вот эта неукротимость, способность идти во всем до самого, пусть даже и гибельного конца, и была, пожалуй, одной из главных особеностей его характера.
Старики в селе говорили, что и нравом своим, да и внешностью Николай пошел в своего деда Алексея, былая известность которого в округе, как знатного кулачного бойца, да и вообще человека своеобразного, давно перешла уже в область преданий и легенд, и стала понемногу забываться. На одной из таких легенд стоило бы остановиться, что бы если не объяснить, то хотя бы проиллюстрировать характер деда Николая.
Как-то по зимнему времени пришлось Алексею возвращаться домой из районного - тогда уездного - городка в родное село. Для пешего человека, даже в то время, когда люди были более привычны к пешему передвижению, расстояние это было немалое. Что-то на середине пути обогнали Алексея на двух санях пять или шесть мужиков (количество оных всегда варьировалось, в зависимости от состояния и настроения, в каковых пребывал рассказчик) из соседней с его селом деревеньки. И все бы ничего, но только один из тех мужиков по недомыслию своему, да и на беду, но не только на свою, а всех остальных своих спутников, бросил обидное словечко в адрес Алексея...
Пять или шесть верст гнался за своими обидчиками Алексей. А когда догнал, то задал всем шестерым хорошую взбучку... И ведь не то удивительно в этой истории, что шесть верст он за ними гнался, да по трудной зимней дороге вдобавок, и даже не то, что сумел он в конце концов догнать их и всей честной компании шишек да синяков наставить... А удивительнее всего в этой истории было то, что они, вообще, удирали от него! Ведь было их, повторяю, шестеро... Шестеро - против одного!
Любимой поговоркой Алексея была такая, - " Если не черт, - однова, свалю!". Как рассказывали все те же старики, не существовало на свете ничего и никого, чего или кого он боялся. Ну, или хотя бы - опасался. В лес, например, за дровами, Алексей всегда ходил исключительно один и исключительно ночью, объясняя эту особенность тем, что в этом случае никто ему помехой в деле не будет, по крайней мере. Да и во всем остальном он был - одиночкой. Только в самых редких ситуациях, когда деваться ему уже действительно было некуда, обращался он за помощью к людям. В остальном же, все, что мог, Алексей всегда предпочитал делать в одиночку.
Но каков на самом деле был дед Николая, - сказать очень сложно, потому что фигура эта большей частью была мифическая, и, как полагается в подобных случаях, обросла она за долгое время массой таких подробостей, что и не разобрать уже было, - где правда, а где ложь. Сам Николай, как и отец его, что-либо определенное по этому поводу сказать не могли; пройдя без единой царапины Первую Мировую и Гражданскую войны, Алексей погиб в результате не столько трагической, сколько нелепой случайности, когда отцу Николая было всего три года.
Одним словом, неизвестно было, что составляло основу характера Алексея. Про Николая же можно было сказать, что всегда двигало им до болезненности просто обостренное чувство справедливости. Во всяком случае, в драку без особой нужды, а главное, по собственной инициативе, он практически никогда не влезал.
Вот история, весьма характерная и показательная для Николая. Как-то вечером возвращался он домой и стал невольным свидетелем того, как с добрый десяток парней молотят одного. Пройти спокойно мимо явной несправедливости Николай не мог. Не разбираясь, в чем тут дело, бросился он в эту свалку, что бы защитить того паренька, причем, не то, что бы не разбираясь, но и не задумываясь над тем, кто это был. Но десять человек даже для Николая было чрезмерным количеством противником. Чувствуя, что с такой сворой даже ему не совладать, Николай тогда поступил следующим образом: он просто взял и лег на того парня, защитив его собственным телом от пинков и ударов. Заметив это, парни поневоле вынуждены были остановиться и прекратить избиение. Николая они знали. И знали очень хорошо. А еще лучше они знали, что неукротимый он, и что если не сегодня же, то уж назавтра всем им наверняка перепадет, и нешуточно... Впрочем, эта история только одна из многих. Но она, пожалуй, наиболее показательная изо всех, ей подобных.
- Пойдемьте в дом, - сказала Ирина. - Сейчас я все разогрею, чайник на плиту поставлю...
- Да погоди ты со своим чайником, - отмахнулся от жены Петр. - Так, Младший, - я что-то не понял!
Николай вопросительно взглянул на Петра.
- Не зрю энтузиазма на твоем лице!
Николай все так же молча и вопросительно глядел на Петра.
- Ну, чего смотришь? Пить-то мы сегодня будем или не будем? - нарочито грубым тоном спросил Петр и, вновь не получив ответа, обратился уже к жене: - Или ты, Ирка, уже расстаралась? За ради дорогого гостя-то?
Ирина промолчала, только улыбнулась неизвестно чему.
- Если улыбается, значит, расстаралась, - недовольно хмыкнул Петр, по-своему истолковав улыбку жены. - Тоже мне, друг человека называется...
- Чего, чего?! - подозрительно глядя на мужа, спросила Ирина.
- Друг человека, говорю... То есть - жена... А что, - не так, что ли? - ухмыльнулся Петр и зачастил, зачастил, с тем, очевидно, что бы Ирина не смогла вставить ни словечка в дальнейший его монолог. - Хотя бы раз, хотя бы один только разочек, мужу дорогому бутылку поставила! Мол, на тебе, Петенька, выпей с устатку, добытчик ты наш дорогой! Так ведь нет, - не было такого ни разу! А как Младший пришел, - так это она пожалуйста, рада стараться!.. Нет, ну это же надо! Вот я и говорю, - тоже мне, друг человека называется!
Ирина, сделав над собою усилие, обидное замечание супруга оставила без комментариев, но только вновь на лице ее появилась улыбка, и вновь по улыбке этой нельзя было разобрать, чем вызвана она.
- Еще улыбается... Смотри у меня, женщина!!! - притворно-грозным голосом воскликнул Петр, увидев, что его провокационное замечание не возымело желаемого действия. - Я, конечно, не Отелло, но я ведь тоже, понимаешь, мужик! Я ведь тоже взревновать могу!.. Отвечай мне, как на духу, жено, - было или не было?
- Чего, - спросила Ирина, щуря глаза, - было или не было?
- Да не то, что ты думаешь... - снисходительно глядя на жену, сказал Петр. - Я спрашиваю, - раскурочила ты свои запасники или нет?
И захохотал, взглядом призывая Николая с Игорем поддержать его. Но неумная эта шутка Петра возымела совсем не то действие, на которое он, судя по всему, рассчитывал. Николай досадливо поморщился, Игорь виду, что сомнительная шутка старшего товарища ему не понравилась, как-будто бы и не показал, но и не засмеялся тоже. Ирина же и вовсе - покрутила пальцем у виска, и повернулась спиной к супругу, как бы показывая этим маневром всю глубину своего возмущения... И снова улыбнулась. Мстительно так улыбнулась.
Петр осекся, крякнул с досадой, помолчал.
- Да ладно вам, други... - сказал он. - Ну, неудачно я пошутил... Подумаешь... И со мной такое случается. Как говорится, - и на старуху бывает проруха.
- Вернее, - и на Петруху, - поправил его Николай; это были первые слова, произнесенные им за столь долгое время.
- Во! - одобрительно кивнул головой Петр. - Младший признаки жизни подает!.. Иришка! Да ты что, - обиделась?
Он подмигнул Николаю с Игорем, а затем, в ожидании ответа уставился на жену. Но Ирина даже и не думала оборачиваться к супругу. Возможно, для того лишь, что бы не увидел он мстительной улыбки на ее лице.
- Избушка, избушка, - подумав, попросил Петр, - а поворотись ко мне передом, да к лесу задом.
Ирина не отреагировала.
- Иришка, нет, ну так трудно, что ли, ответить?! Ты только ответь, - есть у тебя или нет? Чтобы лишней суеты не было, - не выдержал Петр. - А то ведь смотри, - сама потом ныть начнешь!
Ирина по-прежнему стояла, не обрачиваясь. По некотором размышении такое поведение супруги Петр воспринял как разрешение и, больше того, - как руководство к действию.
- Картина под названьем, - ноль вниманья, фунт презренья... Или, если гора не идет к Магомету, то вышеозначенный киляет к ней сам... Ну, ладно!.. Игорек, - сказал он, вытаскивая из кармана и протягивая деньги своему напарнику, - как говорится, - не в службу, а дружбу!
Игорь бросил потаенный взгляд на Ирину, но та, как стояла спиной ко всем до провокационного заявления мужа, так и после него не обернулась. Он вздохнул, и нехотя, обреченно протянул руку.
- Если магазин закрыт, - деловито проинструктировал напарника Петр, вручая ему деньги, - тады сам знаешь, куда бежать. Возьмешь литруху... Да не... - Петр глянул в сторону Николая, хмыкнул, но того, что хотел сказать, не сказал. - Ну, и пивка на остальные. Подожди. Это в том случае, если магазин будет открыт. А если оный будет закрыт, тогда...
- Это лишнее, - с нажимом в голосе сказал Николай.
- О, Младший разговорился, - отметил Петр, не обратив, правда, внимания ни на смысл слов, ни на тон, с каким они были произнесены. Он взглянул на Николая, улыбнулся, но тут же отвернулся к напарнику, намереваясь добавить что-то еще к ранее сказанному.
- Это лишнее, Петруха, - с еще большим нажимом в голосе повторил Николай, видя, что первое замечание его не возымело действия.
- Так, я что-то не пойму! Ты-то, Младший, чего выступаешь! Что лишнее?! - не понял Петр. - Пиво, что ли?
- Все - лишнее.
- Почему это лишнее? - удивился Петр.
- А потому что Младший - не пьет! - с немалым злорадством в голосе ответила за Николая Ирина. Говоря это, Ирина прямо так и сияла, так и светилась от никому, кроме нее самой непонятного счастья, что, казалось, еще немного, и она, совсем как маленькая девочка, не выдержит и покажет супругу язык... Да еще прибавит неизменное детское - "бе-бе-бе!".
- Не понял... - Петр озадачено почесал рукой в затылке. - Это как это?
- Да вот так, - ответила Ирина, - не пьет, и все тут! Бросил.
Ирина, ехидно улыбаясь, смотрела на мужа, с немалым удовольствием, видать, наблюдая за тем, как вытягивается и каменеет от изумления его лицо. Некоторое время Петр молчал, переваривая сообщение жены. Затем он посмотрел на Николая и спросил:
- Это что - правда?
- Правда, - коротко и просто ответил Николай.
Петр склонил голову, опять поразмышлял.
- Ну, как бросил, - так и начнет, - деловито рассудил он. - Я и сам сто раз бросал, знаю как это делается. Вот чуть не каждый вечер беру и бросаю... А утром - опять за это дело! Игорек! Да ты что, - все еще здесь?!
Игорь оглядел всех, вздохнул и повернулся к воротам.
- Игорь, - чуть не взвизгнула Ирина, - не слушай его!
- Молчи, женщина! - прикрикнул на жену Петр и, обращаясь к напарнику, добавил: - Это ты ее не слушай, Игорь!
- Петр, - едва сдерживая себя, начала было говорить Ирина, но ее остановил Николай.
- Подожди, Ирина, - попросил он и, глядя на Петра, проникновенным голосом спросил: - Петруха, тебе что сказано было?
- Младший, хоть ты мне настроение не порть, - с досадой в голосе попросил Петр. - Ты-то чего выступаешь, в самом деле?
- Петруха, - коротко и тихо сказал Николай. Вернее - приказал... И ничего больше не добавил. Но и этого оказалось достаточно для того, чтобы Петр замолчал. Он секунду глядел на Николая, затем склонил голову и задумался.
- Ты что, Младший, - спросил он, поднимая голову, - закодировался, что ли? Так бы сразу и говорил... А то - бросил... Если закодировался, тогда, конечно... Тогда настаивать я не буду... Закодировался?
- Для всех, - да, - после некоторой паузы ответил Николай.
- Как это? - не понял Петр.
- Долго объяснять, - сказал Николай.
- Что-то я ничего не пойму, - помотал головою Петр, - ты закодировался или нет?
- Сам бросил, - ответил Николай. - Но для всех - закодировался.
- А чего шифруешься-то? - подумав, с некоторой обидой в голосе спросил Петр.
- Да так... - неопределенно ответил Николай, помолчал и с видимой неохотой, но все-таки добавил: - Лишние вопросы возникают.
- Это в каком смысле? - поинтересовался Петр; он уже немного отошел от первоначального шока, вызванного сообщением Ирины, и прежняя, пусть и несколько натужная веселость как-будто бы вернулась к нему.
- Да в самом прямом, - опять как-то нехотя сказал Николай. - Как-будто ты сам ничего не понимаешь?
- Не-ка, - по-детски ответил Петр, по-детски же как-то отрицательно мотнув головой. И только по хитроватому прищуру глаз его было понятно, что все это сделано было отнюдь не случайно, а с подвохом. Николай усмехнулся, качнул головой, и объяснил причину своего поведения:
- Если говоришь, что сам бросил, то тут же начинается - брось, мол, Младший, да ты чего... В смысле - давай, выпьем. Ну, а если говоришь, что закодировался, тогда... - начатую фразу Николай не закончил, махнул только рукой.
- Вот, вот, все они такие, алкаши чертовы. Сами не живут. и другим не дают, - поддержала Николая Ирина и тут-же не преминула напомнить мужу: - Ты сам-то, Петя, что недавно сказал?
Петр молча оглядел всех.
- Гады вы гадские, - сказал он, сокрушенно покачав головой. - Все на одного, да?
- Так, - нетерпеливо сказала Ирина, не дослушав супруга. - Игорь, - давай сюда деньги.
Игорь с видимым облегчением вручил деньги Ирине, и тут же повернулся, с явным намерением покинуть двор. Петр с удивлением проследил за тем, как деньги перекочевали из руки напарника в руку жены, а затем исчезли в кармане ее халата, и уже хотел было возмутиться, но внимание его отвлек напарник.
- Я пойду, дядя Петя, - сказал Игорь, уже занося ногу для первого шага. - До свиданья.
- Стоп! - остановил его Петр. - Игорек, ты куда?
- Домой, - пожал плечами Игорь.
- Домой... А чего дома делать?
- Дела, дядя Петя.
- Дела... Может, посидишь с нами, Игорек?
- В самом деле, куда ты, Игорь? - тоже попыталась остановить Игоря Ирина. - Ты ведь голодный, наверное?
- Да нет, тетя Ира... - смущенно улыбнулся Игорь. - Нормально все.
- Голодный, голодный, - уверенно заявила Ирина. - Как-будто я не знаю его, паразита. - Она мотнула головой в сторону мужа. - Если запьет, то и сам ничего не ест, и о других не думает.
- Нет, нет, тетя Ира, и не уговоривайте, - торопливо и чуть смущенно ответил Игорь. - Я пойду. Маме еще по хозяйству помочь надо. И... Дела, в общем. До свидания.
Он торопливо повернулся, быстро, точно убегая, миновал двор, и вышел за ворота. Все посмотрели, как закрылись ворота за Игорем, помолчали.
- Уше-ел Коля... - изменив интонацию и голос, сказал Петр, и хитроватым своим взглядом оглядел жену и Николая. Но те на его фразу никак не отреагировали.
- Ушел Коля, я говорю! - повторил Петр, но уже обычным своим голосом, правда, чуть обиженным.
- Ой, да поняли мы, все поняли, - снисходительно глядя на мужа, сказала Ирина. - И когда только это прекратится?
- Когда надо, тогда и прекратится, - как-будто бы обиженно, но в то же время с какой-то донельзя довольной улыбкой, буркнул Петр. - Если шуток не понимаешь, так и говори.
- Как ребенок, честное слово, - покачала головой Ирина,
- Тю... Как ребенок... - вытянув губы, повторил Петр и внезапно оживился. - А где, кстати, отличник? Почему это с радостным криком не летит он в крепкие отцовские обьятья?
- На улице, где же ему еще быть? - ответила Ирина. - Часа два назад они с Васькой рыбачить ушли.
- Рыбачить... - с грустноватой мечтательностью в голосе повторил Петр. Он помолчал, что-то вспоминая, а затем спросил: - А помнишь, Младший, как мы с тобой на рыбалку ходили? Да с утра, да по зорьке... Хлеб да огурец, да на весь день! Вообще, помнишь, как здорово было в детстве?! А, Младший?! - проговорив все это, Петр толкнул Николая рукой, призывая откликнуться. Толкнул он его сильно, так сильно, что любой другой человек мог бы и упасть, но Николай от этого толчка даже не качнулся. Как валун, небольшой, но увесистый, вросший в землю, стоял он крепко и надежно на коротких своих и плотных ногах.
- Да... - протянул он с непонятным выражением в голосе и усмехнулся.
- Эх, вернуть бы то время! А, Младший?! - воскликнул Петр, не обратив внимания на эту усмешку Николая. - Да не вернуть, а - вернуться! Хотя бы на часок только один! И все! И больше ничего не надо! Полжизни бы за это отдал!!!
- Да ты и сейчас недалеко от ребенка ушел, - с усмешечкой заметила Ирина.
- Ведь какое времечко было! Какое времечко, а, Младший?! Скажи!!! - необращая внимания на ехидное замечание жены, продолжил Петр. - Ведь не понимали своего счастья, дураки! Все взрослыми торопились стать!.. А зачем?! Ни забот тебе никаких не было, ни хлопот, - ни-че-го! Живи и радуйся! А тут - только и делай, что думай, думай... За себя думай, за этого думай... А-а... - он махнул рукой. Все помолчали.
- А ведь носится сейчас где-нибудь, поросенок... И то же, небось, время торопит, все побыстрее взрослым хочет стать, - как-будто даже с обидой в голосе сказал Петр. - Счастья своего не понимает...
- Кто? - не поняла Ирина.
- Кто, кто... Лешка, кто же еще... - ответил Петр. - Эх, все бы отдал, что бы вернуться туда! И не просто так вернуться, а так, что бы все заново! Что бы все знать, что со мною было, но что бы ничего этого не повторить! Глядишь, все по-другому бы сложилось...
Петр вдруг замолчал, обвел Ирину и Николая хитроватым взглядом, в котором в тоже время читалось какое-то нехарактерное для него выражение тоски. И воскликнул:
- Я ведь кем хотел стать?! - Петр смолк, оглядел Николая и Ирину, словно призывая их подыграть себе.
- Ну, и кем же ты хотел стать? - вздохнув, спросила Ирина.
- Химиком я хотел стать, вот кем! А кем я стал? - он снова замолк и вновь окинул взглядом Ирину и Николая, призывая их снова подыграть себе.
- Ну, и кем же ты стал? - вновь подыграла супругу Ирина.
- Алхимиком я стал, вот кем! - победно воскликнул Петр.
- Это уж точно, - засмеялась Ирина. - Только самогонку еще не сподобился гнать... А так, ты точно - алхимик.
- Вот еще, - обиженно проворчал Петр, - делать мне больше нечего, только самогонку гнать...
После этого они на некоторое время замолчали. Петр закурил, и как-то весь понурился, поник, точно все предыдущие кривляния отняли у него слишком много сил. Николай, глядя на Петра, тоже достал сигарету и закурил. Ирина оглядела друзей, на мгновение взглянула на Николая с таким выражением лица, точно собралась что-то спросить у него, но в самый последний момент, видимо, передумала, отвела взгляд в сторону.
- Пойдемте в дом, ребята, - нарушила, наконец, молчание Ирина. - Чего на улице стоять? Пойдемте.
- А чего дома-то делать? - уныло спросил Петр.
- А здесь что делать? - вопросом на вопрос ответила Ирина.
- Да ты посмотри, Иришка, на улице как хорошо! Чудо! Чудо просто! А дома что? Духота, жарынь... - уныло закончил Петр и, словно бы в подтверждение своих слов, медленно и значительно обвел весь двор рукой. Ирина с Николаем, как зачарованные, проследили за движением руки Петра.
А на дворе, и впрямь, - на диво как хорошо было! Стояла та, недолгая предвечерняя пора после знойного летнего дня, когда ничто еще, как-будто, не предвещает ухода дневной жары, но и тем не менее чувствуется уже в воздухе, пусть и неявственно еще, томная вечерняя прохлада, которая должна будет вскоре снизойти на истомленную землю, чтобы даровать ей недолгий отдых на короткую летнюю ночь и столь короткое же утро. Небо с редкими облаками налилось уже густой вечерней синевой и как-будто стало ниже, а на востоке, уже подкрашенное красным золотом, оно и вовсе - словно припало к земле, приникло к ней доверчиво, как человек щекой к подушке.
Весь двор уже погрузился в констрастно густую тень, и только крыша бани, вернее, тот скат ее, что повернут был к заходящему солнцу, светился чистым золотом. На пороге курятника в глубоком оцепенении стояла белая курица с мазком синей краски на боку, словно бы размышляя над нелегким вопросом, - зайти ли ей в курятник или же выйти на улицу. Она качнулась, дернув головой, переступила с лапки на лапку, и снова замерла, продолжая решать свой нелегкий, почти гамлетовский, вопрос. Отовсюду слышались звуки вечерней деревенской жизни. Мычание коров, близкое и далекое, подрагивающее, как-бы мерцающее блеяние овец, редкое ленивое взлаивание собак, хрипловатое гоготание взбаломошных гусей и вкрадчивое, деликатное покрякивание уток, - все эти звуки, густые, протяжные, сливались в один неумолчный гул, в котором чувствовалась усталость и в то же время, как ни странно, некоторое оживление, словно бы всё и вся вокруг радовалось, предчувствуя близость недолгой летней ночи и короткого отдыха от дневной жары. Во всем, буквально во всем чувствовались усталость и сладкая неземная истома. Яблоневые и вишневые деревца в саду, кусты смородины и крыжовника стояли поникшие, бездвижные, с подвернутой кверху, белесой, изнанкой листьев. Неяркие простенькие цветы, посаженные в палисаднике перед домом Петра, безвольно свисали на тонких своих стебельках, почти касаясь земли. В жарком еще воздухе висел тяжелый кладбищенский запах малины, кустами которой порос небольшой огородик между двором Петра и соседским двором.
- Вот я и говорю, - чего дома-то делать? - спросил Петр.
- Тебе покушать надо, вот чего, - с материнской заботой ответила Ирина. - Сам же потом на желудок жалуешься...
- Да ну... - отмахнулся Петр. - Лучше проникнитесь, господа, трепетностью минуты! Проникнитесь! Вот ни на какой город я все это не променяю! Ни за какие коврижки!
Словно бы в ответ на это заявление Петра из хлева послышалось требовательное, утробное мычание коровы.
- Ой! - всплеснула руками Ирина. - У меня же Машка стоит до сих пор недоенная!
- Хе, а сама говорит! - непонятно к чему, но с довольной ухмылкой сказал Петр, и вдруг заинтересовался: - А чего это Машка дома делает, кстати? Ты что же это, - в стадо ее сегодня не выпустила, что ли?
- Почему это не выпустила? - как-будто бы даже возмутилась Ирина.
- А почему она дома?
- А где же ей еще быть?
- Как где? В поле, конечно. Рано же еще, - Петр продемонстрировал жене свои наручные часы.
- А я-то здесь причем? - возмущенно сказала Ирина, даже и не глянув на часы супруга. - Это пастухи наши сегодня перепились, скоты, раньше времени стадо в деревню пригнали... Вернее, это еще вопрос, - кто кого пригнал, - добавила она с брезгливой усмешечкой.
- Вот ведь... Алкаши чертовы, - проворчал Петр. - И где только денег раздобыли?
- Кто бы говорил, - подначила супруга Ирина и помолчав, напомнила утреннее, довольно похоже при этом копируя его голос: - Иль не в Рассее-матушке живем? На что, на что, а на это дело...
- Цыть, женщина! - шутливо-грозным тоном прикрикнул на жену Петр. - Цыть, говорю!
Ирина вздохнула, но вздохнула - с улыбкой, и снова пригласила друзей пройти в дом.
- Ирина, я есть не хочу, - отказался Николай. - Да и, вообще, мне пора идти. Я же на минутку только зашел.
- Так хоть чаю попьешь, - сказала Ирина.
- Вот ведь заладила, - чай, чай... - вполголоса бормотнул Петр.
- А что в этом такого?
- Это у вас, у женщин, чуть что - чай, чай... Только и знаете что чаевничать чуть ли не каждые пять минут, - ответил Петр и, взглянув исподтишка на Николая, добавил: - А нам, мужикам, кое-что покрепче чаю треба.
Ирина тяжело вздохнула, покачала головой, но словесно последнее заявление мужа на этот раз никак не озвучила. Она взглянула на Николая, и снова позвала друзей в дом.
- Да нет, ребята, я пойду, наверное, - сказал Николай, бросая окурок под ноги. - Я же на минутку только зашел, проведать. Может, завтра зайду, когда все успокоится. То есть, не может, а точно зайду. Я же только послезавтра уезжаю... А то пошли со мной, Петруха.
- Я ему пойду... Я ему так пойду, - пообещала Ирина, не давая ответить супругу. - И так он у вас делов понаделал... Ввек теперь не расхлебать.
- Да нормально все, Ирина, - заступился за друга Николай. - Все давно уже забыли.
- Забудешь такое, как же. На всю деревню срам, - сказала Ирина. - Ведь мало того, что делов вчера наворотил, так он еще вечером к вам зашел. И заседал чуть не до полуночи... Как только совести хватило!
- Ябеда-корябеда... - по-детски надув губы, сказал Петр. И, хитровато сверкнув глазами, потупился. Смущенно.
- Ой, дитё... - покачала головой Ирина. - Ну, какое же ты дитё!
- Да я же ненарочно, Ирка, чего ты, в самом деле, взъелась? - глядя себе под ноги, сказал Петр. - Я же к тете Софье только прощения зашел попросить. Ну, а там уж получилось... Как всегда, в общем.
- Я все знаю, Ирина, - сказал Николай. Петр с некоторым испугом взглянул на Николая, затем снова потупился. А Николай тем временем продолжил: - Ты не ругай его, Ирина. Петрухе как раз только спасибо нужно сказать.
- Да это за что же?! - вскинулась Ирина. - Младший, ты-то его с какой радости защищаешь?! Ему что, - памятник за все его фокусы прикажешь поставить?
- Это долго рассказывать, Ирина, - уклончиво ответил Николай. Он помолчал, печально глядя в одну точку, потом вздохнул и все ж таки, по-прежнему продолжая глядеть в одну точку, в нескольких словах передал Ирине вчерашний ночной разговор Петра со своей матерью.
- Понимаешь, Ирина, - закончил он свой рассказ, - никого в тот момент рядом с мамой не оказалось. Кроме Петрухи.
Ирина молча и с немалым изумлением в глазах взглянула на мужа; тот сидел с низко опущенной головой и, противу ее ожидания, ничего не говорил. Только наливались густой малиновой краской уши его, и все ниже и ниже опускалась голова.
- Но все-равно, - сказала Ирина после недолгой паузы. - Как бы там ни было, а только никуда он не пойдет.
- А я и не претендую, - серьезно сказал Петр, поднимая голову; несколько мгновений он серьезно и печально смотрел на жену, и на лице его еще заметна была краснота, но затем в глазах его запрыгали чертенята и он, не своим голосом заканючил: - Ну, мам, ну, можно, я пойду на улицу? Я там хорошо себя буду вести, правда! Ну, мам, ну можно я на улицу пойду...
- А ведь взрослый человек, вроде бы, - вздохнув, пожаловалась Николаю Ирина. - Что он, что Лешка, - оба одинаковые. Только одному десять, а второму - тридцать шесть.
Услышав столь обидное для себя самого заявление жены, Петр довольно ухмыльнулся, но тут же состряпал печальную и одновременно каверзную рожицу и дернул Ирину за полу халата:
- Мам, мам, пришей мне пуговицу... Ну, мам, мам, ну, пришей мне пуговицу!
- Ой, детё! Ну, какое же ты дитё, Петр!!! Да когда же это кончится?! - в сердцах воскликнула Ирина и, обращаясь к Николаю, сообщила: - Представляешь, Младший. - он теперь на мультфильмы перешел!
- Чего - на мульфильмы? - не понял Николай.
- Да вот... Раньше он хоть из кино фразочки свои лепил, - принялась объяснять Ирина. - А теперь совсем в детство впал. Нет, Младший, ты только представь себе, - взрослый человек, вроде бы, а мультфильмы цитирует!
- Стареем, стареем, брат Селезнев... - как бы в подверждение слов жены ввернул очередную цитату Петр и, подумав, добавил, уже с серьезным выражением лица: - Что же мне теперь, - плакать, что ли?
- Да слышала я уже все это, - махнула рукой на супруга Ирина.
- Да ладно тебе, Ирина, - заступился за друга Николай. - Каждый по своему с ума сходит.
- Да, тебе хорошо так говорить, - с обидчивой, просто по-детски обидчивой интонацией в голосе возразила Ирина. - А мне каждый день вот это слушать приходится.
Ирина внезапно осеклась, номолчала, что-то сосредоточенно обдумывая.
- Слушай, Младший, - удивленно разглядывая гостя, сказала она. - Я что-то совсем не узнаю тебя.
- В смысле? - с улыбкой спросил Николай.
- Какой-то ты другой стал... Какой-то такой... Такой... Я даже и не знаю, как это сказать, - Ирина замолчала, продолжая удивленно разглядывать Николая.
- Это потому, что они не пьют-с, - вместо Николая ответил заметно повеселевший Петр и, продолжая ерничать, слегка измененным голосом добавил: - Знаю я вас... Лютики-цветочки, зайчики-платочки... Привет, ромашки, понимаешь...
Ирина громко вздохнула и возвела глаза к небу, словно призывая его в свидетели своего долготерпения. Затем она взглянула на Николая, и показав глазами на супруга, покрутила пальцем у виска.
- Но ничего, это дело легко поправимое, - тем временем продолжил Петр, нимало не обратив внимания на жестикуляцию жены. - Сейчас вот ке-ек возьмем с Младшим бутылочку! Да ке-ек напьемся! Да ке-ек набьем мордень коту!
Услышав последнее слово, Николай вздрогнул и побледнел. Секунду, или что-то около того, он напряженно высматривал что-то вдали, не замечая, казалось, ничего вокруг себя.
- Какому еще коту? - не поняла Ирина, но, впрочем, тут же сообразила. - Опять ты, Петя, со своими шуточками...
Она уже собралась было добавить что-то еще, но ее опередил Николай.
- Подожди, Ирина, - попросил он, и взглянул на Петра. - Петруха, - ты кота нашего помнишь? Рыжего такого.
- Еще бы... А что?
- Умер он вчера, - сообщил Николай, опустив голову.
- Как это умер? - опешил Петр. - Я же только вчера ночью его видел! Он еще у гроба лежал.
Он осекся, помолчал, переваривая сообщение Николая, затем, нахмурив брови, заговорил:
- Вон оно что, оказывается... Слушайте, братцы, а я даже и не знал, что такое может быть! Что бы собака, - это я еще понимаю... Но что бы кот?! Да еще вот так! Иришка, помнишь, я тебе утром говорил про кота?
- Да, говорил, - вспомнила Ирина.
Петр задумался, изумленно покачивая головой. Задумались и Николай с Ириной. Молчание длилось до тех пор, пока из хлева вновь не донеслось протяжное, возмущенное мычание коровы. Впрочем, она и все это время помыкивала призывно, сигнализируя хозяйке, что пришла пора дойки, но тут, видно, доведенная ее невниманием до полного исступления, и вовсе взревела, затрубила Иерихонской трубой.
- Иду, иду! - крикнула Ирина в сторону хлева, а затем, оборотясь к друзьям, сказала: - Так, ребята, все. Я пошла.
- Я тоже пойду, - торопливо сказал Николай.
- Подожди, Младшой, - попросил Петр. - Куда ты? Ну, хоть пяток минут еще посиди.
- Петя, - мягко, но в тоже время достаточно твердо сказала Ирина. - Ну, что ты в самом деле? Не будь ребенком. Ты что, - не видишь, что человеку надо идти? И вообще... Устроил здесь представление. Нашел время, тоже мне. Совсем, что ли, без понятия?
- Какое еще представление? - наигранно приподняв брови, изумился Петр.
- А то ты не понимаешь?
- Не-ка, - шутовски качая головой, ответил Петр.
- О, Господи! - вздохнула Ирина. - Опять дурака валять начал. Ты знаешь, кто ты?
- Ну?
- Петрушка, вот ты кто.
- Во, ишо и обзывается. А я тебе говорю, цыть! Цыть я тебе говорю, женщина! И вообще, не встревай, когда мужики промеж собой разговаривают! - с шутливой интонацией прикрикнул на жену Петр, но затем вдруг посерьезнел, и с некоторой неохотой, точно переламывая что-то внутри себя, признался: - Младший, у меня разговор к тебе... серьезный.
- Надолго? - немного подумав, спросил Николай.
- Не знаю, - ответил Петр и обернулся к жене. - Иришка, ты на стол только собери... И все такое прочее. А мы здесь подождем, перекурим пока.
- Про все-такое прочее, - забудь! И гляди у меня, Петр! Если насчет выпить начнешь, то - во! - притворно-грозным, но только на первый взгляд притворным тоном предупредила супруга Ирина и, продемонстрировав ему напоследок свой небольшой кулачок, двинулась к крыльцу. Петр посмотрел супруге вслед и, скорчив рожицу, показал ей язык... Но стоило только Ирине исчезнуть за дверьми, как вся напускная его и натужная веселость разом сошла с него, соскользула, как змеинная кожа. Он посидел немного со склоненной головой, затем исподлобья взглянул на Николая совершенно трезвыми, и как-будто больными... да, - больными глазами, и снова опустил голову.
- Чего ты, Младший, все стоишь? - серьезным и чуть печальным тоном спросил он, глядя себе под ноги. - Садись... В ногах правды нет.
Николай взглянул на Петра, присел рядом с ним на скамейку. Оба достали сигареты, закурили, но заговоривать никто из них не торопился... Покурили, помолчали...
- Это все хорошо, конечно... Но, как говорится, шутки шутками, - начал разговор Петр. - Извини, брат, за представление.
- Какое еще представление?
- Какое, какое... Да которое я устроил. Самому даже противно, - Петр поморщился и сплюнул. - Но ты же меня знаешь, Младший. Если перепью, - то заносит меня. Ничего я с собой поделать не могу... В ефтом отношении. - Он криво усмехнулся. - А если честно...
- Брось, - приказал Николай.
- Хорош, - согласно кивнул головой Петр, но немного погодя добавил тем не менее: - Нет, Младший, все-таки надо договорить. Расставить, что называется, все точки над "и". Что-бы непоняток между нами не оставалось.
Петр помолчал и начал:
- Я ведь почему весь этот балаган устроил? Да только потому...
- Петруха, - перебил его Николай, - и так все ясно, можешь не говорить.
- Да только потому я всю эту бодягу затеял, что неловко себя чувствую, - словно бы и не заметив замечания своего друга, торопливо продолжил Петр. - То есть, не то, что бы неловко... То есть, и неловко тоже... Вот вроде бы все понимаю, а поделать с самим собой ничего не могу. Да ты что же, Младший, думаешь, - я настолько пьян, что бы на ногах не устоять?!
- Ничего я не думаю.
- А я вот, наоборот, - весь день сегодня думаю, - сказал Петр, затем кривовато усмехнулся, и добавил: - Думаю и думаю... Вот, думаю, приедет Младший, да как навернет мне по полной программе за все мои фокусы...
- Дурак, - коротко сказал Николай.
- Дурак, - с легкостью, и даже с видимым удовольствием согласился Петр. - Но ты пойми меня, Младший! Я ведь и сам до сих пор не пойму, как все это получилось... А все она, зараза!
- Кто?
- Да водка, кто же еще?! Нажрался я позавчера, Младший. Как поросенок нажрался! Нет, - даже хуже! Как свинья натуральная! - с азартом воскликнул Петр, точно самоуничижение доставляло ему немалое удовольствие. - Знаешь ведь как у нас заведено: чуть что, - сразу бутылка. Утром один заявился с бутылкой, - пришлось выпить. Потом - второй приехал... И с этим бутылку уговорили. Хотя все это, конечно, отговорки... Дал бы ты мне по морде, что ли?! -неожиданно закончил свою тираду Петр.
- А лучше - в глаз, - Николай усмехнулся, но тут же усмешку с лица убрал: - Вот что, Петруха, еще одно слово об этом... И ты у меня точно дождешься. Все, - кончай ныть. Проехали.
- Хорошо... - потерянно ответил Петр, отворачиваясь от друга. - Хотя выговориться, конечно же, не мешало бы.
- Петруха!
- Все, все, молчу... - с гримасой пообещал Петр, но все-таки не выдержал и спросил: - Последний вопрос только.
- Ну?
- Остальные как ко всему этому отнеслись?
- Да нормально, - уклончиво ответил Николай. - Катя только ворчит. Но, вроде бы, тоже успокоилась... Да ты же знаешь ее, заполошную. Ей лишь повод был, а поворчать она мастерица.
- Это уж да... - согласился Петр. Некоторое время они молчали, докуривая сигареты. Николай о чем-то думал, Петр искоса поглядывал на него, поерзывал на скамейке нетерпеливо.
- Но дело, в общем-то, даже не в этом, - все-таки не выдержал и снова принялся за свое Петр. - Это все - так... Ботва, одним словом. Что там другие думают, - дело десятое. В общем, - Младший, ты не в обиде на меня?
- За что? - со вздохом спросил Николай.
- Да за все.
- Какие могут быть обиды, брат? - сдерживаясь, спросил Николай и, после некоторой паузы, добавил: - Если на кого и стоит мне обижаться, - то разве что на самого себя.
- Ты-то здесь причем? - с досадой спросил Петр.
- Это не важно, Петруха. Я и сам еще до конца во всем не разобрался, - Николай помолчал, что-то обдумывая. - Понимаешь, глупо как-то, по-дурацки совсем все получилось... Совсем не так, как должно было быть.
- А как должно было быть? - осторожно поправил друга Петр, выдержав перед этим небольшую паузу.
- Не знаю, - задумчиво ответил Николай. - А тебе, Петр, я только спасибо могу сказать.
- Это еще за что?! - от удивления Петр даже привстал со скамейки. - Это за все мои фокусы, что ли?
- За то, что зашел к нам, и маму успокоил, - объяснил Николай. - Я же тебе говорил, что она мне все рассказала.
- Все?
- Все. И как ты вчера вечером пришел, когда она осталась одна... И о чем вы говорили... - Николай помолчал. - Хотя, это не ты, а все мы рядом с ней должны были быть. Или хотя бы один из нас. Ведь все всё знали, все! И никого рядом не оказалось! Кроме тебя.
Несмотря на похвалу, Петр почему-то покраснел, стыдливо потупился, потом с досадой проворчал:
- Тоже мне, блин, Исусик нашелся...
- Ты это о ком?
- О ком, о ком... - проворчал Петр. - О себе самом, конечно же. Дорогом и любимом... О ком же еще-то?!
- Зря ты так, Петр, - серьезно сказал Николай. И даже, как-будто, с ноткой осуждения в голосе.
- Зря не зря... - проворчал Петр. - Не люблю я этого, как-будто не знаешь.
Николай взглянул на своего друга с тем выражением лица, какое возникает в том случае, когда между собеседниками возникает некоторое недопонимание или путаница. Впрочем, уточнять, к чему относилось последнее замечание Петра, он не стал.
- Словом, Петр, - сказал он, - не бери в голову.
- Здорово живешь! Не бери!.. - возмутился Петр, но тут же осекся, видимо, почувствовал всю нелепость этого восклицания в своих собственных устах, да еще в такой ситуации.
- Грызет ведь, Младший, - пожаловался он. - И ладно бы еще чужие люди были. Да если бы даже и чужие, - все-равно неприятно. А тут...
Николай вздохнул, помолчал.
- Ладно, Петр, - проехали. Не бери в голову. Успокойся, - все нормально, - сказал он, поднимаясь со скамейки. - Извини, брат, но мне пора.
- Успокойся... - начал было ворчать Петр, но тут же вскинулся, с некоторым запозданием заметив, что Николай собирается уходить.
- Младший, - попросил он. - Посиди еще немного. Хоть пять минут.
Николай взглянул на часы, нахмурился и перевел взгляд на родительский дом, фрагмент крыши которого с резным коньком на венце виднелся за крышей соседнего дома, затем с сомнением посмотрел на своего друга.
- Ладно, Петр, - согласился он. - Но только пять минут.
- Спасибо, Младший, - поблагодарил друга Петр. - Хотя насчет пяти минут, - не обещаю. Все-таки выговориться мне надо... Пойми, брат.
- Вот ты говоришь, - успокойся, - заговорил Петр, когда Николай присел на скамейку. - А как это сделать, ты можешь мне сказать? Что для меня дядя Гриша значил, ты сам прекрасно знаешь. А я... Меня, как путного человека, помочь попросили, а я что? Я не то что с этим... с этим делом опростоволосился! Я, скотина, даже бутылку с твоей матери взял, когда она пришла... Посмел взять!
- Какую еще бутылку? - Николай удивленно приподнял брови, затем нахмурился, дернул желваками.
- Какую, какую... - с досадой ответил Петр, отворачиваясь. - Как-будто не понимаешь...
Петр стал закуривать; закуривал он долго, ломая спички и чертыхаясь вполголоса. Николай некоторое время сидел, пронзительно глядя на Петра и подергивая желваками.
- Ладно, - наконец, сказал он. - Всякое бывает.
- Да я пьяный был, как... Как и не знаю кто! Если бы трезвый, - да разве взял бы? - стал оправдываться Петр. - Черт, кажется, это уже становится нехорошей традицией. Ну, хочешь, - я эту бутылку отдам?
Николай протяжно вздохнул, тяжело качнул головой.
- Ну, дурак, - охотно озвучил вздох Николая Петр. - Младший, веришь, нет, а давно я себя так паршиво не чуствовал, правда. Глупостей со вчерашнего дня я столько наделал, что и за год не наворотить!
- Ладно, Петр, - сказал Николай, - забыли. Если все так глупо получилось, то чего уж теперь.
- Что-то еще случилось? - спросил Петр; хотя ничего впрямую Николай ничего не сказал, но в интонации его послышалось нечто такое, что и заставило, очевидно, Петра задать этот вопрос.
- Да ничего не случилось, - поморщился Николай. - Говорю же, - глупо как-то все. Старики еще эти...
- А что старики?
- Да так... - уклончиво ответил Николай, но по некотором раздумьи сочел нужным пояснить: - Ворчат, что не по обычаю это, не по православным канонам, то есть, - на второй день покойника хоронить. А мы что, - виноваты, что такая жара на улице стоит?! И... В общем, сам понимаешь. - Он махнул рукой, не желая говорить об этой, неприятной стороне смерти.
- Да оно и понятно, Младший, - поддакнул Петр. - Жара в последние дни на редкость какая стоит. Но и стариков, Младший, тоже понять можно. Старики, сам знаешь, это народ такой, что... Словом, старики, - они и есть старики. - Не найдя более точного определения, Петр поневоле отделался общим местом, и, видимо, сам остался недоволен этим, потому что, закончив фразу, недовольно поморщился и вздохнул.
- Опять же, попяра этот... - с досадой продолжил Николай, даже не дослушав Петра. - Всю жизнь как обходились без него, а тут - надо же! - оказывается, нельзя! И ладно бы еще человек как человек был! Слушай, где вы, вообще, такого нашли?
Стоило только Николаю упомянуть о сельском священнике отце Константине, как лицо Петра мгновенно преобразилось, из грустного, даже печального, стало оживленным и злым.
- Это чего там еще батюшка наш Констянтин свет Иванович натворил? - поинтересовался он, не ответив на заданный вопрос.
- Неважно, - ответил Николай, с некоторым удивлением взглянув на Петра.
- А все-таки? - прищурив глаза, не спросил даже, а просто потребовал Петр.
- Это долго рассказывать, - неохотно ответил Николай и снова спросил: - Откуда он, вообще, такой взялся?
- Из центра прислали, вестимо, - ответил Петр, опять переходя на обычный для него ернический тон, - откуда же еще? По разнарядке, ага. Как это у них там называется, - епархия? Или как там? А вообще, я не знаю, Младший. Мне все эти религиозные дела по барабану, сам знаешь. Так чего он натворил, говоришь?
- Неважно, - ответил Николай, с неудовольствием глядя на оживленное и злое лицо друга.
Петр немного помолчал в ожидании более обстоятельного ответа, и вдруг громогласно воскликнул:
- Эх! Почем опиум для народа?!
Не успел он закончить свое восклицание, как из дома, гремя оцинкованным ведром, вышла Ирина.
- Чего, чего? - заинтересовалась она, услышав последние слова супруга.
- А чё слышала! - огрызнулся Петр, как-то неуловимо, в один миг принимая свой прежний, дурашливый и нетрезвый облик.
- Петя, я же тебя сколько раз просила, - сказала Ирина, раздраженно и даже зло глядя на мужа. - Все, что угодно можешь говорить, а только вот эту тему при мне не затрагивай. Просила я тебя?
- Ну, просила, - хитрыми глазами рассматривая жену, ответил Петр.
- Если сам не веришь, так хоть других не трогай, - в сердцах добавила Ирина.
- Так почем опиум для народа?! - кривляясь, возопил Петр.
- Ох, Петя, дождешься, - пообещала Ирина.
- Это чего это я, интересно, дождусь? - заинтересовался Петр.
- Увидишь, - не объясняя, ответила Ирина.
Вместо ответа Петр запрокинул голову и показал небу язык. А потом ехидно поинтересовался:
- Ну, и чё, - наказал он меня, Боженька твой?
- А еще взрослый человек называется, - усмехнулась Ирина. - Ну, и что ты этим доказал, кроме своей собственной дурости?
Но Петр, видно, и сам уже почувствовал, что с последними жестом и фразой своими он хватил лишка. После замечания жены он заметно покраснел, крякнул, нервно поелозил на скамейке. Ирина насмешливо наблюдала за ним, ожидая ответа.
- Давай, давай, бухти, - сказал Петр, не найдя ничего лучшего.
- Я там все приготовила, - сказала Ирина, не сочтя даже нужным отреагировать на угрозу мужа. - Не засиживайтесь здесь, ребята. А то все остынет.
И зашла в хлев, все так же погромыхивая ведром. Несколько секунд Петр тяжело смотрел на хлев, потом ругнулся вполголоса:
- Вот ведь зараза!
- И часто у вас так? - спросил Николай.
- Что? - Петр глянул на Николая раздраженно, точно не узнавая друга, но в тоже самое мгновение взгляд его заметно смягчился. - Да нормально все, Младший. Не обращай внимания. Обычные семейные склоки. Как-будто у самого так не бывает.
- Понятно... - протянул Николай.
- И вообще, - сказал Петр, - я что-то ничего не пойму: в такой день, - а мы все о пустяках каких-то болтаем... И что мы за люди такие?!
- Да, - разом помрачнел Николай, - тут ты прав.
- А с другой стороны... Жизнь есть жизнь. Что бы ни случилось, - кипит, бурлит. Ну, что, - зайдем в дом? - спросил Петр.
- Мне идти надо, - напомнил Николай.
- Да на пять минут только, Младший, - с надеждой сказал Петр. - Ну, сколько мы уже с тобой не виделись? Целый год, считай... Это ведь даже и подумать страшно!
- Хорошо, Петруха, - после секундной паузы, во время которой он бросил взгляд на крышу родительского дома и почему-то поморщился, согласился Николай. - Все-равно, и там мне места нет.
- Ты чего это, Младший? - опешил Петр. - Как это, дома - и места нет?!
- Слушай, Петруха, - не отвечая на заданный вопрос, сказал Николай, - а я ведь почти что и забыл этот звук.
- Какой еще звук? - спросил Петр,
- Да вот, послушай.
Петр прислушался, но ничего особенного, видимо, не услышал, недоуменно покрутил головой.
- Ну, и чего? - спросил он.
- Не слышишь?
- Это смотря что, - Петр внезапно вздрогнул, обернулся и уставился на родительский дом Николая. - Это не там?
- Да вон же, вон, - Николай кивнул головой в сторону хлева. - Слышишь, - в сарае Ирина корову доит?
Из хлева доносилось слегка приглушенное, но все-таки хорошо слышимое, частое и звонкое стрекотание струек молока о стенки оцинкованного ведра. Моментами это музыкальное, с определенным ритмом звучание струек молока сливалось в одно, становилось глуше и мягче, но спустя какие-то мгновения, впрочем, звук становился прежним, попеременно-раздельным.
- Ты тоже, Младший, даешь, - с разочарованной и в тоже время облегченной интонацией в голосе произнес Петр. - Нашел на что внимание обращать. А я-то думаю, может, что-то важное...
- Тебе этого не понять, - как-будто бы даже обиделся Николай.
- Тоже верно, - не стал спорить Петр. Хлопнув ладонями по коленям, он поднялся со скамейки и позвал за собой друга: - Ну, что, Младший, - погнали наши городских?
- Погнали... - эхом откликнулся Николай, но со скамейки не поднялся. Он все еще прислушивался к тем звукам, что доносились из хлева, и какая-то неопределенная полуулыбка играла на его лице. Петр помедлил немного, ожидая, что Николай подымется со скамейки, но тот все сидел, повернув лицо к хлеву. Петр подумал, и снова присел на скамейку.
- Слушай, Младший, - сказал Петр и, довольно умело воспроизводя кавказский акцент, добавил: - Я тэбэ одын умный вэшч сейчас скажу... Толко ты нэ обыжайса, да?
- Ну?
- Что-то я тебя совсем не узнаю, - сказал Петр, уже обычным своим голосом.
- Как это? - спросил Николай.
- Да ты сам на себя не похож. Как-будто подменили тебя.
- С чего ты взял?
- Нет, - продолжал гнуть свое Петр. - все-таки какой-то ты не такой стал...
- Какой - не такой?
- Сдержанный какой-то... Не знаю.
- А что - это плохо? - подумав, спросил Николай.
- Да как тебе сказать? - подумав, ответил Петр. - Хорошо, наверное... Да только непривычно как-то.
- Ничего, - усмехнулся Николай, - привыкнешь.
- Конечно, привыкнешь... - проворчал Петр. - Как же к этому привыкнуть, если ты раз в год приезжаешь?
Николай на это ничего не ответил, снова стал слушать, как Ирина доит корову. Петр понаблюдал за Николаем, затем, сдерживая невольную улыбку, покачал головой, и бодро поднялся со скамейки. Ничего не говоря, он двинулся к крыльцу. Шел он чуть вразвалочку, и чуть медленней, чем обычно, и даже слегка раскачивался при ходьбе, но все-равно это ничуть не было похоже на ту нарочито пьяную походку, какой он проследовал к скамейке, когда появился во дворе собственного дома с полчаса тому назад. Стоило только Петру отойти от скамейки на пару шагов, как Николай очнулся, и посмотрел ему вслед. Заметив измененную походку Петра, он тоже едва сдержал невольную улыбку, покачал головой, но затем нахмурился, поднялся с скамейки и двинулся следом за своим другом.
- Вот едрить твою раскудрить! - возмущенно воскликнул Петр и остановился сразу же за порогом. - Вот ты скажи мне, Младший, - ну, и кто же она после этого?!
- Ты чего, Петруха? - не понял Николай и быстро оглядел переднюю комнату, пытаясь понять, что могло вызвать возмущенный возглас друга. В то же время во взгляде его читалось выражение той необременительной и светлой печали, с какой человек обычно осматривает то место, с которым у него связано очень много воспоминаний, и где он не бывал очень долгое время.
- Да ты сам только посмотри, чего она делает! - с еще большим возмущением воскликнул Петр.
Николай, больше уже ничего не спрашивая, проследил за взглядом своего друга. Обеденный стол, который так напряженно рассматривал Петр, был накрыт для ужина. На подставке с краю стола стояла кастрюля с супом, рядом - накрытая крышкой большая сковородка. Кроме этого, стояли еще на столе две пустые суповые тарелки, и большая тарелка с салатом, и еще две тарелки поменьше, одна со шпротами, вторая - с нарезанной на дольки колбасой. Но то, что привлекло внимание Петра, и что вызвало не удивление даже, и а остолбенение, стояло в центре стола. Бутылка водки.
- Провокация, - сказал Петр, зачарованно глядя на бутылку. - Явная провокация!
Быстро пройдя к столу, он взял бутылку в руки, и стал внимательно рассматривать ее.
- Смотри-кось ты, - сообщил он, поднимая голову и взглядывая на Николая, - Иришка даже пробку сама отвернула... Это, надо так понимать, что бы я не мучился, значит, не утруждал себя. Заботливая какая стала, это же надо!
Николай молча наблюдал за действиями друга.
- Где логика, спрашивается?! - воскликнул тем временем Петр, оборочиваясь к Николаю. - Еще полчаса назад бухтела из-за моего пьянства, а теперь, на тебе, - бутылку на стол выставила! А ведь утром снова начнет бухтеть... Непременно начнет! Что я пьяница, и прочее... Я ее что, - не знаю, что ли? - Он взглянул на Николая, но тот ничего не ответил.
- Где логика, спрашивается?! - снова спросил Петр. - Ты можешь мне объяснить, Младший? Нет, где логика?! Ну, - бабье! Сначала они сами наливают, а потом ходят, и всем плачутся, что мужики ихние - сплошь алкаши да пьяницы.
- Так ты не пей, - посоветовал Николай, - что бы повода не давать.
- Не пей... Легко сказать, - не пей!
На шум из горницы в переднюю комнату выбежал котенок, завертелся у самых ног Петра, закружился волчком, очевидно, выпрашивая подачки в виде лакомого кусочка с обеденного стола.
- Ну, а тебе-то чего от меня надо? - спросил Петр, отодвигая котенка ногой. - Ты-то чего ко мне привязался?
Котенок вновь подобрался к ноге Петра, стал тереться о нее, не оставляя надежды выпросить что-нибудь вкусненькое со стола.
- Вот зараза! - воскликнул Петр, сильным движением ноги отбросив котенка в сторону. Тот обиженно мяукнул, но без промедления двинулся обратно к хозяину.
- Котенок-то здесь причем? - с невольной улыбкой спросил Николай.
- Да так, - хмуро ответил Петр. - С самого утра мне настроение испортил.
- Котенок?! Каким это образом? - недоуменно спросил Николай, разглядывая котенка, - пушистого, умилительного и немного смешного, какими и бываеют, впрочем, все живые существа в этом возрасте.
- Ассоциация, - после некоторой паузы, нехотя, объяснил Петр. - Как увидел его утром, когда проснулся, так про кота вашего почему-то сразу вспомнил... Ну, и сам понимаешь...
- Понятно, - помрачнел Николай.
- И все-таки, - что мы за люди такие, а, Младший? Ты не знаешь? И я не знаю... - спросил и сам же себе ответил Петр, серьезно, без обычной своей ернической интонации в голосе. Котенок опять уже вертелся у самых его ног, настойчиво терся, крутой дугой выгибая спину, и Петр, поставив бутылку на стол, поднял его на руки, стал гладить. - Человек ведь умер... И не просто так человек... Тут бы нет, - остановиться, подумать... А мы тут черт-те чем занимаемся!
Они помолчали, думая каждый о своем... А скорее всего, - каждый об одном и том же, но только - каждый по-своему.
- Эх, жизнь! - воскликнул Петр, но тут же устыдился всей тривиальности восклицания, и смущенно, исподлобья, взглянул на Николая, проверяя его реакцию. Тот, нахмурив брови, по-прежнему думал о своем, не обращая внимания на друга. Петр покашлял, помолчал, все поглядывая исподлобья на Николая.
- А ты что, Младший, - как бы невзначай поинтересовался Петр, продолжая поглаживать котенка, - точно завязал с этим делом?
- С каким? - как-будто бы не понял Николай.
- С каким, с каким, - усмехнулся Петр. - Не притворяйся. Как-будто не понимаешь.
- Ну... Завязал. А что?
- Да так... Удивительно просто. Младший - и не пьет, - уклончиво ответил Петр и, помолчав, спросил: - И давно?
- Больше года уже, - ответил Николай.
- Жалко... - совсем по-детски вытянув губы, протянул Петр.
- Чего жалко?
- Жалко, что не пьешь. Вот с кем бы я сейчас выпил с радостью, - так это с тобой, - довольно оживленно произнес Петр. - А то, веришь-нет, с кем только в последнее время пить не приходилось! Каких только уродов не было! Поговорить не с кем! Главное-то в этом деле - поговорить... Слушай, Младший, а может, сделаешь для меня исключение?
- Нет, - коротко, жестко отрубил Николай. Но несмотря на всю жесткость, с какой было произнесено это слово, явственно послышался тем не менее в голосе Николая испуг.
- Жалко, - снова повторил Петр, сосредоточенно обдумывая что-то. После этого он осмотрел стол и проворчал: - Заботливая ты моя... Все приготовила, а самое главное забыла. Иди отседова, кому говорено. - Петр опустил котенка на пол, и зачем-то ушел в горницу. Спустя полминуты он вернулсяв переднюю комнату, неся в руках две рюмочки.

*****

- Да так, - откровенно позевывая, ответил Петр, - настроение мне испортили, вот я и взял бутылочку... А чего?.. Слушайте, чего вы мне нотации читаете? Ну, Ирка, ладно, - ей простительно. Ей, как говорится, по должности полагается... Жена как никак. Друг человека.
- Я те дам - друг человека! Получишь у меня сейчас... по должности! - незамедлительно отреагировала Ирина. Петр отмахнулся от нее вялым движением руки, зевнул и продолжил:
- Ну, а ты-то, Младший! Ты-то чего ко мне привязался? Как-будто не знаешь, как это происходит? Раз - и ты в дамках! Как говорится, - вот наш ответ Чемберлену... Ну, а потом уже я разогнался. Даже и сам не заметил как... А лучше бы я ему в глаз засветил! - неожиданно закончил он.
- Кому это? - с испугом спросила Ирина.
- Да неважно... - нехотя ответил Петр и снова зевнул. - Есть тут... всякие-разные. Мир, как говорится, не без добрых людей.
- Вечно вы себе оправдание находите, - проворчала Ирина.
- Кто это - вы? - зевнув, поинтересовался Петр.
- Вы, алкоголики, - ответила Ирина. - Кто же еще?
- Младший, хоть ты ей скажи! - обратился за помощью к другу Петр. - Где это она алкоголика увидела?
- Вот он, - опередила Николая Ирина, который расскрыл было рот, - передо мной лежит... Ложись спать, Петя! Ведь зеваешь уже, мочи нет на тебе смотреть!..
- В самом деле, Петруха, - поддержал Ирину Николай, - ложился бы ты спать.
- А я что, по вашему, делаю? - спросил Петр и довольно хмыкнул. - Я что - сижу, что ли?
Втроем - Петр, Ирина и Николай - они сидели в спальной комнате. Вернее, это Ирина и Николай сидели, а Петр полулежал на расстеленной кровати. Произнеся последнее замечание, он приподнял голову с подушки, оглядел Ирину с Николаем саркастическим взглядом, и голоском тоненьким, дребезжащим, весьма похожим на старческий, воспроизвел:
- Эх, вы-и-и...
И снова откинул голову на подушку. На эту, скорее всего, очередную киноцитату, произнесенную Петром, ни Ирина, ни Николай словесно никак не отреагировали. Они только переглянулись между собой и улыбнулись. Правда, улыбки их отличались. Улыбка Ирины была мстительной, Николая - грустноватой.
Он, Петр был пьян, и пьян уже по-настоящему, без дураков. Во всяком случае, играть в опьянение, как делал он это с час тому или чуть больше назад, ему уже не нужно было. Бледноватый цвет лица, замедленные, неуверенные движения рук и ног, слегка заплетающийся язык, - все говорило о том, что теперь он пьян нешуточно.
- Эх, вы-и-и... - снова протянул Петр все тем же дребезжащим и противным старческим голоском, и снова никто ему не ответил. Он полежал немного с полузакрытыми глазами, затем опять зевнул во всю пасть и, одурело потряхивая головой, приподнялся и сел на кровати.
- Ой, ну, когда же ты уснешь-то наконец! - неприязненно воскликнула Ирина, отворачиваясь от мужа. Она сидела на диване, на коленях держала котенка, поглаживала его рукой, отчего тот, прядая ушками, жмурился и, пусть и неумело еще, но мурлыкал.
- Что-то меня на сон пробило, - пожаловался Петр, не обратив внимания на восклицание жены, и снова зевнул, - широко, так что звучно хрястнула челюсть. - Нет, вы только поглядите, что деется!
- Пить надо больше, - неприязненно посоветовала Ирина. Петр на это ничего не ответил, потянулся было снять носки, но тут же остановил это движение, и снова откинулся на подушку. Но лежал он недолго, опять зевнул широко, и снова, точно сопротивляясь неотступной сонливости, опять приподнялся и сел на кровати.
- Младший, а, Младший, - позвал он Николая.
- Что? - Николай, который сидел на стуле рядом со столом, вполоброта к Петру, поднял голову и взглянул на друга.
- Не знаю... - ответил Петр, одурело потряхивая головой.
- Оставь человека в покое, - сочла нужным вставить словечко Ирина. - Чего ты к нему привязался?
- Цыть, женщина... - привычно ответил Петр и, широко зевнув, свесил голову.
Николай еще раз взглянул на друга, едва слышно вздохнул, украдкой посмотрел на настенные часы, и перевел взгляд на стол. На столе, ближе к стене, стояла небольшая цветная фотография в простенькой деревянной рамочке на подставке. Николай снял эту фотографию со стола и, поднеся ее к самому лицу, стал рассматривать.
Судя по блеклым цветам и нечеткому, размытому изображению, фотография эта была очень старая, двадцатилетней, приблизительно, давности. На фотографии были запечатлены Петр, худой еще, нескладный и долговязый подросток, и еще один паренек одного, приблизительно, с ним возраста. Сняты они были в полный рост, одеты в светло-песочного цвета армейскую форму с большими накладными карманами на брюках и куртках, непохожую на обычную полевую форму Советской Армии, которую было принято носить в то время; такого же песочного цвета кепки с короткими козырьками были залихватски сдвинутые на затылок. Оба с показной небрежностью держали в руках автоматы Калашникова с рожками, перехваченными изолентой крест-накрест, и улыбались, глядя в объектив фотоаппарата, тоже небрежно, нарочито небрежно. Позади них, чуть поодаль, стоял БТР с двумя изломанными тенями на броне, из-за его корпуса высовывался нос еще одного. За носом второго БТРа виднелся фрагмент головы и тела еще одного солдатика в точно такой же форме. И больше ничего на фотографии не было. Только висело надо всем этим высокое бледно-голубенькое, почти бесцветное небо без единого облачка, небо чужое, нездешнее.
Петр поднял голову и, заметив, что Николай рассматривает фотография, разом помрачнел. Это резкое и ничем, как-будто, необъяснимое изменение в настроении мужа не осталось незамеченным Ириной. Тревожным взглядом она осмотрела его мрачное, хмурое лицо, совсем непохожее на то, каким оно было еще несколько секунд назад, отложила котенка в сторону и быстро поднялась с дивана. Пройдя к кровати, она присела рядом с мужем, приобняла его и вполголоса стала уговаривать ложиться спать. Николай проследил глазами за Ириной, что-то быстро обдумал, и поставил фотографию на место.
- Да все нормально, Иришка! - воскликнул Петр, отбиваясь от жены, и засмеялся. - Чего ты?! Сейчас я лягу спать... Только Младшого до ворот провожу, и лягу... А то, действтельно, чего-то я не того... Сам не пойму. - Он опять широко, с хрустом, зевнул.
- Ну, ладно, ребята, - сказал Николай, поднимаясь со стула, - мне пора. В общем, давай, Петруха, ложись спать, и... И больше не пей. Я завтра еще зайду, тогда и поговорим. До завтра.
- Погоди, Младшой, я хоть провожу тебя! - воскликнул Петр и попытался приподняться с кровати, но тут же повалился обратно.
- Что это со мной? - недоуменно покрутив головой, спросил Петр.
- Что, что... Пить надо больше, - смеясь, ответила супругу Ирина и покрепче обхватила его.
- Поговори еще у меня, - проворчал Петр, и вновь попытался встать.
- Лежи, Петруха, не вставай, - не останавливаясь, торопливо и с некоторым раздражением в голосе бросил Николай, проходя через всю комнату к двери.
- А проводить? - жалобно спросил Петр.
- Проводит он, - покачала головой Ирина и засмеялась. - На ногах не стоит, а туда же...
- Цыть, женщина, - по своему обыкновению беззлобно ругнулся на жену Петр. - Цыть, кому говорено!.. Младшой!
- Все, Петруха, - до завтра. Ирина - до свидания, - еще раз попрощался Николай и поспешно вышел из спальной в горницу. Вернее - выскочил. В горнице, впрочем, он приостановился и, с выражением досады и немалого раздражения на лице, которое теперь, когда он остался один, уже можно было не скрывать, торопливо достал из кармана сигареты и спички.
- Эх, вы-и-и... Люди-человеки, - услышал он за спиной пьяный голос друга. Николай взглянул на сигарету в руке и устремился в горницу, но в тоже мгновение был остановлен Ириной.
- Младший, - крикнула она вдогонку Николаю, - ты подожди меня там, пожалуйста.
- Зачем? - спросил Николай, останавливаясь в дверях горницы.
- Я тебя хоть до ворот провожу... - начала было объяснять Ирина, но внимание ее, видимо, отвлек супруг: - Ноги, ноги!.. О, Господи!!! Мало мне одного Лешки, так я еще за тобой следить должна?!
- Вы у меня там смотрите! - не обращая внимания на ворчание жены, воскликнул Петр, дурашливо смеясь. - А то, если чего-этого, то и я того-этого!
- Ой, дурак... Ну и дурак, - безо всякого вырадения в голосе прокомментировала восклицание мужа Ирина. - Все, ложись.
- Ну, дурак, - подтвердил высказывание жены Петр. - А кто шуток не понимает, тот еще больший дурак!
Это заявление Петра осталось без ответа. Только слышался из спальной шум и громкий скрип кровати под немалой тяжести телом Петра. Николай, все еще стоя на пороге горницы, наклонил голову, крепко потер ладонью лоб.
- Младший, - ты на меня не в обиде, брат? - крикнул Петр.
- Ой, да когда же ты заснешь-то наконец?! - ответила за Николая Ирина. - Ложись!
- Когда нужно, тогда и засну! А ты лучше помолчи! - ответил жене Петр и снова позвал Николая: - Младший!
- Нормально все, Петруха! - крикнул Николай в спальную. - И не пей больше! Завтра зайду, проверю!
- Есть, командир! - крикнул Петр и смолк, наконец. Но, вопреки ожиданию Николая, в спальной опять послышалась возня и приглушенное ворчание Ирины, и дурашливый смешок Петра. Николай вышел в переднюю комнату, но сигарету, хотя в передней комнате было ощутимо накурено, закуривать все-таки не стал. Разминая пальцами сигарету, он хмуро посмотрел обеденный стол. Бутылка на столе была пуста на три четверти, но зато все остальное было почти нетронуто. Только остывщий уже борщ, налитой в одну из тарелок, рдянной по краям и покрытый в центре желтоватой наледью застывшего жирка, да несколько шкурок от колбасы возле этой же тарелки, да еще, пожалуй, опрокинутая рюмка рядом, показывали, что еще совсем недавно за столом сидели. Николай обернулся, взглянул на дверь, прислушался, затем шагнул раз-другой к столу, и остановился, пристально глядя на бутылку. Крепко потерев ладонью лоб, он сделал глотательное движение, затем усмехнулся.
Спустя минуту в переднюю комнату вышла Ирина. Услышав ее легкие и быстрые шаги, Николай вздрогнул, обернулся, почему-то слегка покраснел, но тут-же справился со смущением и вопросительно взглянул на нее. Ирина утвердительно качнула головой и слегка улыбнулась, безмолвно сигнализируя, что благоверный ее, наконец-то, уснул, но шуметь в эти, первые минуты его сна, все-таки, не стоит. Не сговариваясь, они вышли из дома, и, сойдя с крыльца, остановились.
Уже опускались первые сумерки, листва деревьев казалась черной, но воздух вокруг был еще желтым, золотистым, он словно лучился внутренним светом, отдавая последнее перед нескорым, но неминуемым наступлением ночи. На сиреневом небе, ближе к горизонту, пучились, медленно поднимаясь все выше и выше, небольшие и темноватые понизу облака, немного похожие на стадо, устало бредущее в гору.
- Наверное, дождь ночью будет, - сказал Николай, прикуривая сигарету и бросил исподлобья изучающий взгляд на Ирину.
- Это вряд ли, - отозвалась Ирина, прищуренными глазами глядя на облака. - Вторую неделю уже вот так: к вечеру глядишь, - облака собираются, а утром - на небе ничего нет...
- А похоже... - не стал спорить Николай.
Они помолчали. Ирина, похоже, не знала с чего начать тот разговор, ради которого она попросила своего гостя задержаться, а Николай, не то что бы догадываясь, а почти наверняка зная, какую проблему она хочет обсудить с ним, заговаривать тоже не торопился. Ирина шумно вздохнула, бросила осторожный взгляд на Николая, но ничего не сказала, опустила голову, и как-то по-детски стеснительно провела несколько раз кончиком ступни по земле, вычерчивая небольшую дугу. Николай движение это заметил, и едва-едва сдержал невольную улыбку. Тут-же, видимо, с тем, что бы Ирина ненароком не заметила выражения его лица, он стал закуривать, низко-низко склонив голову.
- Как-бы Петруха посреди ночи не проснулся, - сказал он секунду спустя, когда, сильно откинув голову назад, сделал первую затяжку.
- Не проснется, - уверенно сказала Ирина.
- А если?
- Не проснется, - еще более уверенно ответила Ирина, и усмехнулась. - Я ему туда демидрола бросила. Чтобы крепче спалось.
- Вон оно в чем дело, оказывается... - протянул Николай и удивленно глянул на Ирину. - А то даже Петруха удивился, - с какой это радости ты ему бутылку поставила. Да еще открытую.
- А что же мне прикажешь делать, Коля? Ведь каждый божий день вот такая вот история! - в сердцах воскликнула Ирина. - А если он посреди ночи проснется, так это вообще никому покоя не будет! Ни Лешке, ни мне!
- Неужто каждый день? - усомнился Николай.
- Каждый, - хмуро подтвердила Ирина, отворачиваясь.
- Понятно... - протянул Николай, затягиваясь сигаретным дымом. - Вообще-то, я тебя понимаю, Ирина... И все-таки, это не выход.
- Ну и пусть, - раздраженно ответила Ирина, глядя в сторону. - Он сам во всем виноват.
- И давно ты так? - после некоторого раздумья спросил Николай.
- В первый раз сегодня попробовала, - призналась Ирина. Она помолчала и, глянув исподлобья на Николая, добавила в свое оправдание: - Посоветовали.
- Посоветовали... - Николай качнул головой. - Уж эти мне советчики. А ты не переборщила с этим делом?
- Ой, да что с ним случится-то?! - раздраженно воскликнула Ирина и, слегка покраснев, отвернулась. Николай поднес сигарету к губам, несколько раз подряд затянулся, все время покачивая головой, затем лицо его приняло несколько озадаченное выражение.
- Ирина, - позвал он жену друга и, после того, как она обернулась и вопросительно взглянула на него, спросил: - Слушай, а если бы я выпил?
- Чего - выпил? - не поняла Ирина.
- Твоего зелья?
Лицо Ирины удивленно вытянулось, она немного помолчала, переваривая это предположение Николая.
- Но ты же не пьешь? - спросила она с надеждой.
- Мало ли что не пью?.. А если бы?
- А я как-то и не подумала об этом, - смущенно хихикнув, призналась Ирина, но тут же торопливо заговорила, - с тем, видимо, что бы за разговором эта неловкая ситуация поскорее позабылась. - Поговорил бы ты с ним, Младший. Может, хотя бы тебя он послушает.
- Поговорить-то я, конечно, могу, - после некоторого молчания ответил Николай. - Да вот только... Будет ли толк?
- Не знаю, - подумав, честно ответила Ирина.
- Вот видишь, Ирина, - ты же сама все прекрасно понимаешь, - сказал Николай и торопливо, боясь, видимо, того, что Ирина перебьет его, продолжил: - Думаешь, - со мной профилактических бесед никто не проводил? Еще как проводили... А помнишь, - ты сама как-то целый час над душой висела? И что? Привело это хоть к какому-то результату?
Ирина вздохнула, помолчала.
- Но надо же что-то делать, - сказала она, несколько раздосадованно. - Ведь сопьется же.
- Петруха-то? - усмехнулся Николай и помолчал, что-то трудное в себе преодолевая, а затем пошутил: - Сумлеваюсь я, однако...
- Ну, зачем ты его защищаешь, Младший? Зачем? Он ведь уже алкаш готовый! Ты разве не видишь?
- Кто это алкаш? Петруха?! - удивленно приподнял брови Николай.
- А кто же еще?! - запальчиво воскликнула Ирина.
- Вот тут ты ошибаешься, Ирина, - с усмешкой, грустноватой, впрочем, сказал Николай. - Петруха, к твоему сведению, обыкновенный пьяница. Всего лишь. На алкаша он, извини меня, не тянет.
- Господи, какая разница-то? Нет, по-моему, никакой разницы.
- Не скажи, Ирина, - все время иронично усмехаясь, быстро проговорил Николай. - Разница очень большая. Как между профессионалом и любителем. Это я тебе как профессионал говорю. Алкаш, он пьет, потому что не может не пить. А пьяница, он, хочет - пьет, не хочет - не пьет.
- И ты туда же, Младший, - разочарованно и с некоторой ноткой осуждения в голосе произнесла Ирина, отворачиваясь и обиженно наклоняя голову. Несколько времени Николай молчал, разглядывая собеседницу.
- Нет, - сказал он, - поговорить-то с Петрухой, я, конечно, поговорю. Это ты, Ирина, не беспокойся. Завтра приду и поговорю. Не для того, что бы он пить бросил, - это, по-моему, утопия... А что бы вот так, как сейчас, квасить перестал. Если честно, мне и самому все это подозрительным кажется. Только, знаешь, Ирина, - бесполезно все это. Пока человек сам ничего не поймет, все разговоры ни к какому результату не приведут. По себе знаю.
- Но надо же что-то делать! - повторила Ирина и пытливо взглянула на Николая, словно бы призывая этим взглядом продолжить разговор, но тот замолчал. Он докурил сигарету, поискал взглядом подходящее место, куда можно было бы бросить окурок, и не найдя такового, одним сильным щелчком пальца сбил тлеющий кончик сигареты на землю, окурок же оставил в руке, намереваясь, видимо, выбросить его позднее.
- А может, и мне второго родить? - задумчиво, точно ни с Николаем советуясь, а с самой собой, спросила Ирина. - Как Светланка?
- А ты уверена, Ирина, - с большим сомнением в голосе спросил Николай, - что это поможет?
- Не знаю, - вздохнула Ирина и с надеждой спросила: - Но ты же именно поэтому пить бросил?
- Антошка, - ответил Николай, - это только одна из причин. Главная, но только одна из нескольких. Ты пойми Ирина, в жизни так не бывает, что бы причина была одна. Всегда есть одна главная причина, и еще масса побочных. И еще неизвестно, что из этого важнее.
Ирина с изумлением взглянула на Николая, и уже собралась было то ли возразить ему, то ли просто что-то сказать, но тот уже продолжил:
- И потом, Ирина, - требовательно глядя в глаза собеседнице, спросил он. - Что это значит, - второго родить?
- Как это что значит? - покраснев, пожала плечами Ирина. - Что значит, то и значит. Может, хоть после этого Петька пить бросит. Ты же бросил. Что бы ты там ни говорил.
- Да совсем я не о том, Ирина! Разве детей с какой-то целью заводят? - спросил Николай, поясняя свою мысль. - Ты что, Ирина?! Ты же верующий человек, как-будто? Или я ошибаюсь?
Ирина густо покраснела, опустила голову, постояла так, а когда подняла голову, лицо ее было по-детски обиженным, а глаза поблескивали, влажные.
- И что же мне делать? Ведь это же... я не знаю - спросила она, тревожно глядя на Николая. Тот долго молчал, опустив голову и, как-будто, даже и не собираясь отвечать на заданный вопрос, потом пристально взглянул на Ирину.
- Каждый выбирает сам, - с трудом произнес Николай. - Извини, Ирина, вот ты просишь у меня совета... А что я тебе могу сказать? Самому бы кто посоветовал, как жить дальше.
Ирина покусала губы, опять опустила голову, задумалась. Николай посмотрел на окурок в руке, вздохнул и достал новую сигарету, но сразу не закурил. просто оставил в руке.
- А я думала, что у тебя все хорошо, - сказала она, поднимая голову.
- А кому сейчас легко? - ответил Николай, пытаясь придать голосу ироническую интонацию. Вышло это у него неубедительно, он слегка покраснел и поморщился. Они помолчали.
- Ты подожди немного, Ира, - попросил Николай, покручивая и разминая сигарету пальцами, - может, и образуется все. В конце концов, Петруха, не самый худший из мужиков.
- А что, что образуется?! - с истеричными нотками в голосе вскрикнула Ирина. - Что может образоваться-то, Младший?! Ведь это уже... Я прямо не знаю!
- Действительно... - нехотя подтвердил Николай. - Это все слова, только слова...
- Устала я, Коля, - призналась после некоторого молчания Ирина. - Да и не верю я, что Петька пить бросит.
- Все может быть, все может быть, - продекламировал с усмешкой Николай, в очередной раз пытаясь придать голосу ироническую интонацию, - жена нам может изменить, но что бы столяр бросил пить, - такого не бывает... Извини, Ирка. Глупый стишок. Неумный... Так, к слову просто вспомнился.
- Да ничего, ничего... - поспешила успокоить Николая Ирина, отворачиваясь, тем не менее, от него.
- А с другой стороны, Ирка, - поспешно сказал Николай, - все познается в сравнении. Ты только не подумай, что я Петруху защищаю, из мужской солидарности там, и прочее...
- А с чем сравнивать-то? - поворачивая лицо к Николаю и взглядывая на него, спосила Ирина.
- Не с чем, а с кем, - уточнил Николай. - Ты его с другими мужиками сравни. В сравнении с ними Петруха - ангел.
- Конечно, ангел, - откровенно надсмехаясь, сказала Ирина. - Крыльев ему только не хватает. А так он, - точно, ангел!
- Ну, хорошо, хорошо, - смутился Николай. - Это я, конечно, лишка хватил. Но ты, Ирина, все-таки сравни его с другими мужиками. Ты хотя бы тем можешь утешиться, что ничего плохого Петруха в пьяном состоянии не вытворяет.
- Ну, конечно... - беззлобно, скорее, по наработанной за долгие годы привычке проворчала Ирина.
- Да нет, правда, Ирина, - торопливо заговорил Николай. - Ты на других посмотри, - один жену колотит, детей своих. Второй, если жену и детей не трогает, все пропивает. Третий, так и вообще, и то и другое успевает делать... А Петруха - он просто безвредный пьяница. В конце-то концов, Ирина, он тебя хоть раз пальцем тронул?
- Как-будто в этом дело.
- Не скажи... - усмехнулся Николай. - Нет, он тебя или Алешку хоть раз тронул?
- Да нет, конечно, - пожала плечами Ирина. - Еще бы он меня тронул. А тем более Алешку.
- Вот видишь? И деньги Петруха домой приносит. Зарабатывает-то он неплохо.
- Не в деньгах же дело, Младший, - возразила Ирина. - Хочется-то чего-то большего. Пусть уж лучше без денег, но только бы и без водки. А он - каждый день, - Господи! каждый божий день! - на бровях приходит! Разве об этом я мечтала, когда замуж за него выходила?! Да ведь это же... Это... Это же предательство самое настоящее с его стороны! - нашлась она, наконец.
После этой фразы, произнесенной Ириной и произнесенной с настоящей, выстраданной болью, они замолчали. Николай посмотрел на крышу родительского дома, фрагмент которой виднелся за крышами двух соседних домов, задержал взгляд на затейливой резьбе венца, затем незаметно взглянул на Ирину, оглядел ее всю, и, нахмурив брови, закурил, наконец.
- Да, предательство, - произнес он задумчиво, выпустив первый клуб сигаретного дыма, и крепко потер ладонью лоб. - Предательство. Если честно, - это и есть самое что ни на есть настоящее предательство с нашей стороны. Но с другой стороны... Ирина, только ты не подумай, что я оправдываюсь... То есть, что я их оправдываю.
- Кого это - их? - уточнила Ирина.
- Кого, кого, - с извинительной улыбкой ответил Николай. - Себе подобных, кого же еще?
Ирина вопросительно взглянула на Николая, все еще не понимая, очевидно, кого он имеет ввиду.
- Нас, мужиков, - ответил Николай на этот немой вопрос.
- И что?
- Ирина, - сказал Николай, - я тебе тут много чего могу наговорить обо всем этом. Времени подумать у меня много было. Знаешь, когда не пьешь, очень много времени свободного появляется. И мыслей тоже... Избыток. Прямо не знаешь, куда от них деваться. - Он усмехнулся, затянулся пару раз, и продолжил: - Ирина, ты Петруху не осуждай. Петруха - нормальный, обычный мужик. А по здравом размышлении получается так, что нам, мужикам, сейчас куда как труднее, чем вам, женщинам.
- Что, что? - недоуменно переспросила Ирина, несколько озадаченная таким поворотом разговора.
- К Петрухе мы еще вернемся, - не отвечая на вопрос собеседницы, пообещал Николай. - Обсудим особености его гнусной личности. Если не сегодня то завтра. А если серьезно... Знаешь, Ирина, есть такая поговорка хорошая: там где Марья гнется, Иван ломается.
- И что?
- Да ничего, - ответил Николай и заговорил горячо, убежденно. - Просто выходит так, что мы мужики, куда слабее вас, женщин, оказались. А может, и были... Не знаю. Я лично к такому выводу пришел. Видишь, какая странная штука получается, Ирина. Вы, женщины, каким-то образом приспособились ко всему этому бардаку, а вот мы, мужики, не сумели. Понимаешь, выходит так, что мы, вроде бы, сильнее вас должны быть, а на поверку вышло так, что сильнее именно вы, а не мы оказались. Ты понимаешь?
Ирина, не отвечая, глядела на него изумленно.
- Как бы это тебе получше объяснить! - воскликнул Николай. - Эх, мне бы язычок такой ловкий, как у Сереги! (Это был один из старших братьев Николая.) Вот бы кто тебе все это расписал, разложил по полочкам. А я что?.. Я больше руками привык действовать... - Николай помолчал, обдумывая что-то. - Вот тебе один пример. Пусть даже он и покажется тебе смешным. Просто мне он ближе всего. Именно потому, что я больше руками привык действовать. - Он улыбнулся, как-бы показывая этой улыбкой, что последняя, несколько косноязычная фраза, произнесена с умыслом.
- Ну, ну? - поторопила Николая Ирина.
- Ты же знаешь, Ирка, когда-то я дзю-до занимался. А в дзю-до один из главных принципов - мягкость, гибкость... Знаешь, как вообще дзю-до возникло?
- Нет, - ответила Ирина, пряча улыбку.
- Шел человек зимним днем, увидел вишневое дерево под снегом, - увлеченно, словно бы и не заметив улыбки собеседницы, заговорил Николай. При этом он как-то незаметно для самого себя расставил пошире ноги, опустил широкие свои, надежные плечи, словно изготовясь к схватке с невидимым противником. - Увидел он, что одна веточка под снегом прогнулась до самой земли, да так сильно, что вот-вот сломается. Там, рядом с этим деревом, очень много поломанных деревьев стояло. Больших, здоровенных таких, крепких на первый вид. Так бы этот человек и прошел мимо деревца, но в этот самый момент веточка дрогнула, и снег соскользнул с нее. И веточка осталась целой...
- Ну и что?
- А то, что принцип этот, принцип гибкости и мягкости, и был положен в основу дзю-до.
- Ну, а к нашему разговору это какое отношение имеет? - спросила Ирина.
- Какое? Да самое прямое. Вот так и вы, женщины, как та веточка вишневая, - гнетесь, но не ломаетесь. Ну, а мы, мужики, совсем как те большие деревья, - вроде бы крепкие на вид... Но только на вид, до первого настоящего ненастья.
- Да уж какое там ненастье? - возразила Ирина. - Чего ты, Младший, выдумываешь-то?
- Какое, говоришь?.. - переспросил Николай и взгляд его стал суровым, жестким. - А такое, что над страной нашей пронеслось... Понимаешь, Ирина, мужик, - я имею ввиду, нормальный мужик, настоящий, - он добытчиком должен быть. Он семью должен содержать, ты понимаешь, Ирка? А может он это сейчас сделать? Нет. Ему такую развеселую жизнь эти бляди устроили, что и на себя самого он заработать не может. Подожди, подожди, Ирина, - торопливо сказал Николай, заметив протестующее движение Ирины. - Подожди. Я тебе на своем собственном опыте все это могу сказать. Понимаешь, - вот получишь зарплату, взглянешь на эти несчастные гроши, на которые не то что месяц, - недели не прожить... И что? На душе, знаешь, как во рту с похмелья. И что же остается делать? Вперед, до магазина. Или до ларька... Как это Петруха сказал, - наш ответ Чемберлену? Да ты подожди улыбаться, Ирина, оно ведь так и получается. Выпил, проблему, естественно, не решил, но зато как-будто бы полегчало на душе на какое-то время. Быстро к этому привыкаешь. Привыкаешь - и ломаешься. Незаметно так. Вроде бы еще совсем недавно нормальным человеком был, а вдруг приостановишься, призадумаешься... и ужаснешься, - да в кого же я, Господи, превратилсято?! В кого?! Если, конечно, в голове хоть что-то сталось, что бы подумать, - добавил он с нехорошей усмешкой на губах.
- Но не в деньгах же дело, - упрямо возразила Ирина, выслушав монолог Николая.
- Нет, конечно, - согласно кивнул головой Николай. - Вернее, - не только в них одних. Я тебе еще много чего сказать могу.
- Например?
- Например? - переспросил Николай и вдруг заговорил быстро и зло. - А вот как, например, нормальному мужику на все это блядство смотреть, которое вокруг нас сейчас творится? На начальство, которое зажралось и ничего вокруг себя замечать не хочет? Я, вообще, не пойму, о чем они думают? Они, что же, верят, что все это будет продолжаться вечно? И что, если вспыхнет пожар, их кто-то спасет? Так ведь никто их не спасет. Не мной сказано, - нет ничего страшнее русского бунта, - бессмысленного и беспощадного. - Николай оборвал свой монолог, несколько раз нервно затянулся и продолжил: - А на этих молодцов бритоголовых как смотреть? Ирина, ты меня достаточно хорошо знаешь, - я человек не боязливый. Но даже я иногда задумываюсь, - а стоит ли встревать, если что-то не то видишь. Все-таки у меня семья. Как они без меня будут? Вот и... молчишь, одним словом. Вообще, во что мы превратились? - неожиданным вопросом закончил он свой длинный монолог. Ирина молча смотрела на него. Николай опять затянулся сигаретным дымом несколько раз подряд и продолжил, уже несколько более спокойно:
- Вот и получается, Ирина, что легче всего купить себе за энное количество денег иллюзию собственного всемогущества. Знаешь, - выпил, и ты на какое-то время чем-то навроде Бога становишься. Все легко, все у тебя хорошо... Пока не наступит похмелье. А вообще, их счастье, что водка в России есть. Иначе уже давно бы здесь зажглось.
- Какой ты злой стал, Младший, - удивленно сказала Ирина.
- Просто я Родину люблю, - ответил Николай и усмехнулся. - Можешь посмеяться.
- Чему? - резонно спросила Ирина.
- Тому, что Родину люблю, - жестко ответил Николай, дернув желваками. - А то у нас в последнее время, если скажешь, что Россия для тебя не пустяк, - как на придурка все смотрят... Ладно, это к нашему разговору не относится.
Они помолчали. Николай раздраженно докурил сигарету, о чем-то думая, затем взглянул на крышу родительского дома и, сделав видимое усилие над собой, перевел взгляд на собеседницу.
- Ирина, - сказал он уже спокойным тоном, - я не думаю, что у нас теперь пьют больше, чем пили десять или двадцать лет назад. Другое дело, что пьют теперь по иным причинам, нежели тогда. Коротко говоря, спивается тот, кто пьет с горя.
- Какое уж там горе, - возразила Ирина.
- Да не скажи..., - продолжил Николай, даже и не отратив внимания на возражение собеседницы. - Ирина, я тебя прекрасно понимаю, но вот что хочу сказать, - ты хотя бы не осуждай Петруху. Ему тоже нелегко. И ты еще не забывай все-таки, что человек Афганистан прошел. Такое, сама понимаешь, бесследно не проходит. Петруха не очень любит об этом рассказывать, но несколько раз, по-пьяни, он все-таки проговаривался... Понимаешь, Ирина, это даже слушать, - и то страшно. Я лично и не знаю, как бы я со всем этим жил.
- А что Афганистан? Это всего лишь удобная отговорка, - отмахнулась Ирина. - Вон Игорек, - не пьет же.
- Какой Игорек? - не понял Николай.
- Напарник Петькин, - пояснила Ирина. - Ну, тот паренек, который его приволок сегодня.
- Он-то здесь причем? - удивленно приподнял брови Николай, не совсем понимая, должно быть, какая может быть связь между молодым напарником Петра и Афганистаном.
- Он год почти как из Чечни вернулся, - объяснила Ирина. - Петька его к себе только потому и взял.
- Вон оно что, - сказал Николай, сразу же уяснив для себя внутреннюю логику фразы, произнесенной Ириной несколько ранее. - Досталось пацану... А ведь не скажешь.
- А ты говоришь, - Афганистан, - сказала Ирина. - Игорек-то, видишь, вполне нормальным человеком вернулся оттуда.
- Наверное, поляки правы, - задумчиво произнес Николай.
- Какие еще поляки? - не поняла Ирина.
- Что? - переспросил Николай, отрываясь от размышлений.
- Поляки-то здесь причем?
- А, поляки... - ответил Николай. - Есть у них поговорка хорошая: плохого костел не исправит, а хорошего и черт не совратит. Это я к тому, что настоящего человека ничем нельзя сломать... А что, правда, ничего такого за ним не водится?
- Нет, ничего, - ответила Ирина. - Молчун он только страшный. Слово клещами не вытянешь.
- Да... - протянул Николай и замолчал. Во время этого молчания он покручивал один из потухших окурков пальцами, наблюдая, как высыпается из него табак, точно песчинки в песочных часах. Затем, когда табак из этого окурка высыпался полностью, тоже самое он начал проделывать и со вторым. Замолчал он, похоже, надолго. Ирина некоторое время терпеливо ждала, но затем не выдержала:
- А если бы не Антошка, - спросила она, возвращаясь к началу разговора, - тогда бы ты пить не бросил?
- Не знаю, - после некоторого раздумья честно ответил Николай.
- И что - не тянет совсем?
- Почему же не тянет? - усмехнулся Николай. - Еще как тянет... Временами. Сегодня, например, я бы с удовольствием выпил. Вернее, - нажрался... Что бы ни о чем не думать. Но я же на хлебе Светланке поклялся, что больше - ни капли! А хлеб - это для меня святое!.. Ты не улыбайся, Ирина, - добавил он, заметив улыбку на ее лице. - В жизни человека должно быть хоть что-нибудь святое! Даже если это - иллюзия! И даже если это смешно выглядит... Иначе и жить незачем. - Дернув желваками на скулах, закончил Николай.
- Да я и не улыбаюсь. - поспешно сказала Ирина, изумленно глядя на Николая. - Мне просто удивительно.
- Что - удивительно?
- Да как тебе сказать... - Ирина помолчала, обдумывая ответ. - Ты здорово изменился, Коля. Вроде бы смотришь, - Младший перед тобой стоит... А стоит тебе только рот раскрыть, - и как-будто совсем с другим человеком разговариваешь.
Николай взглянул на Ирину, кривовато усмехнулся, но слова ее оставил без комментариев. Он отвернулся и посмотрел на крышу родительского дома. При взгляде на резной конек дома глаза его стали печальными.
- В общем, Ирина, мне надо идти, - сказал он, быстро оборачиваясь к собеседнице. - Завтра договорим. Если возможность будет. Ну, и твое желание.
- Еще немного обожди, Коля, - попросила Ирина. - Пожалуйста.
- Ирина, - меня и так уже дома потеряли. Я же только на пять минут заскочил, проведать.
- Ну, хоть пять минут!
- Ладно, - нехотя согласился Николай и потянулся за сигаретами. - Только на одну сигарету... Хорошо?
- Хорошо! - с радостью откликнулась Ирина и, с мечтательной интонацией в голосе добавила: - Светланка, наверное, счастливая теперь...
- Вот уж чего не знаю, Ирина, того не знаю. Я у нее не спрашивал, - посмеиваясь, ответил Николай, смешком и улыбкой своими показывая Ирине, что последняя фраза, нарочито приглуповатая, произнесена с умыслом.
- А чего тут спрашивать-то? - не заметив иронии в голосе Николая, сказала Ирина. - Тут и без вопросов все ясно.
- Не скажи... - ответил Николай, переходя на серьезый тон. - На первых порах ей тоже не очень сладко пришлось.
- Это почему это? - удивилась Ирина.
- Так я беситься начал.
Ирина вопросительно взглянула на Николая.
- Ирка, тут понимаешь какая штука получается... несколько странная, бцть может, но вполне закономерная, - после некоторой паузы принялся за объяснение Николай. - Я же привык все проблемы свои решать за счет спиртного. Случилось что-то - выпил. Опять что-то лучилось - опять выпил... Возникшую проблему это, само собой, не решает, но зато как-будто бы полегче становится. А тут это средство из моей жизни исчезло. Ну, и раздражительность появилась, как следствие. Я же тебе говорил, - на все это блядство трезвыми глазами смотреть трудно. Во всяком случае, для меня. Ни с того ни с сего заводишься. Буквально - с полуоборота. И понимаешь, вроде бы, что уж кто-кто, а Светланка-то здесь совсем не причем, но и поделать с собою ничего не можешь... Так и воевали, пока полностью не привык без водки жить.
- И все-равно она счастливая, - убежденно сказала Ирина, выслушав Николая. - Уж лучше это, чем водка.
- Может быть, - согласился Николай. - Тем более, что теперь это уже неактуально.
Ирина уже собралась было сказать что-то еще, но Николай упредил ее.
- Все, Ирина, до завтра, - попрощался он, поворачиваясь к воротам.
- До завтра, Младший, - полувздохом ответила Ирина, и тут же поправилась: - До свидания, Коля.
Николай, видимо, весьма удивленный последней фразой собеседницы, дернул было головой назад, что бы взглянуть на нее, но движение это все-таки сдержал и, поспешно захлопнув собой калитку, пошел к родительскому дому. Шел он неторопливо, с низко опущенной головой, что-то обдумывая на ходу. Не останавливаясь, он достал из кармана сигарету, но закуривать ее сразу же не стал, а по давней своей привычке принялся разминать пальцами.
Родительский дом Николая отстоял всего за два двора от дома Петра, так что идти до него было всего ничего. Во всяком случае, уже спустя минуту он преспокойно мог войти во дворик, знакомый с детства, и пройти в дом, где, скорее всего, многие, обеспокоенные его долгим отсутствием, уже начинали тревожиться. Но возле заброшенного соседского дома Николай остановился, подумал немного и, придя к нелегкому, судя по всему, решению, подошел к палисаднику, сплошь заросшему высокими кустами сирени. Придерживаясь рукой за старенькую скособоченную ограду, он задумчиво оглядел одну из веток, потрогал ее зачем-то рукой, отщипнул один листок, пыльный, темно-зеленый, и, поднеся его к самому носу, принюхался. Затем, не убирая листка от носа и все как-будто бы принюхиваясь к слабому и кисловатому запаху, он исподлобья долго рассматривал сквозь густую листву сирени (палисадник перед следующим домом был засажен цветами, так что обзора он не закрывал) ворота родительского дома. На скамейке возле ворот кто-то сидел, но рассмотреть поточнее, кто это был, мешали все те же густые ветки сирени. Николай поморщился, вздохнул, катнул желваки на скулах, подумал немного, и присел на скамейку, врытую в землю у самой ограды палисадника.
Хотя бы на одну только, и по возможности неторопливо выкуренную сигарету ему следовало остаться одному. Остаться, что бы ни на кого больше не отвлекаясь, задуматься над тем, над чем за всей сегодняшней суетой и большей частью пустыми и досадными разговорами, по-настоящему, обстоятельно, задуматься было некогда.
Как это ни горько было осознавать, но это было правдой, - подумать о смерти отца, и даже не столько подумать, сколько хоть в самой малой степени осознать всю необратимость этой утраты за всей суетой и делами этого дня у Николая не было времени. Вернее, не столько даже самого времени, сколько того необходимого душевного равновесия, в одном котором только и можно хоть что-то осознать. Разве что утром, за рулем "Жигуленка", когда вместе с женой и детьми он ехал в деревню из дальнего своего городка, Николай еще как-то пытался думать о смерти отца, давно, впрочем, ожидаемой, но и там его постоянно отвлекала от этих размышлений Светлана, которая, видимо, считала, что разговорами своими она поможет мужу отвлечься от неизбежных и тяжелых мыслей о смерти отца. Да и Антошка, полуторагодовалый сынишка Николая, большой любитель поспать в машине, утром был почему-то необычайно активен, но активен не так, как обычно; шалун и озорник, он почему-то в это утро то и дело пускался в плач и надсадный рев, словно бы не самое лучшее настроение отца передалось и ему, несмышленышу.
И вот, ненароком, вроде бы, но появилась у Николая возможность посидеть в одиночестве, еще совсем недавно трудном и невыносимом подчас, но с некоторых пор необъяснимо привлекательном, а в этот день и просто необходимом. Следовало только немного успокоиться и забыть о разговоре с Ириной, а затем, обретя столь нужное в эти минуты душевное равновесие, подумать о том, о чем подумать по-настоящему сегодня не было возможности. Но как ни старался Николай успокоиться после недавнего разговора, разговора в большей степени вынужденного, необходимое спокойствие и отрешенность ото всех лишних в эту минуту мыслей и чувств никак к нему не приходили. Не только потому это происходило, что в той или иной степени касался давешний разговор судьбы одного из самых близких его друзей, помочь которому при всем своем желании он был не в силах, но и потому, что Ирина, скорее всего даже и не подозревая об этом, затронула больную для Николая тему. Хотя сам он еще какое-то время назад склонен был полагать, что тема эта для него утратила всякую актуальность.
Не пил Николай что-то около года. Может - чуть больше... Во всяком случае, сам он подсчет этому времени не вел с самого начала, когда принял решение не пить. Будучи от природы человеком неглупым и наблюдательным, по некотором размышлении Николай весьма верно рассудил, что таковой подсчет, направленный, как-будто бы, на подтверждение собственной силы и правоты, приведет к прямо противоположному результату. Потому что каждый день, опущенный в копилку трезвости и строго подсчитанный, будет только томить его, изводить душу, лишний раз напоминая об упущенной возможности выпить... Так зачем же было каждый день напоминать себе о том, от чего он бесповоротно отказался?
Вспомнив о сигарете, уже основательно измятой, он прикурил, наконец, сильно откинув голову назад, затянулся горьковатым дымом, и снова замер.
Одной из главных причин пьянства Николая, пусть и неосознанной во многом, было мучительное, гнетущее и неотступное чувство одиночества, пожалуй, присущее ему в большей степени, нежели всем тем, кого он знал. Не то что бы среди незнакомых, но даже и среди самых близких ему людей он всегда и очень остро ощущал свои обособленность и отчужденность. Чувство это, тягостное и порою невыносимое, не оставляло его ни на минуту, и только водка, как и вообще любой другой спиртной напиток, на короткое время опьянения давала ему некую, но весьма правдоподобную иллюзию единения если не со всеми людьми, то уж с собутыльником или с собутыльниками - наверняка. Именно это восхитительное и ни на что непохожее ощущение запомнилось ему с того самого вечера, когда они с Петром попробовали спиртное в первый раз, именно оно, а не физическая тяга к алкоголю, тянуло его к бутылке, внутри которой находилось пусть и обманчивое, но все-таки освобождение от неотступного чувства одиночества. Большой молчун в трезвом состоянии, Николай, подвыпив, становился неутомимым говоруном; не то чтобы жить становилось лучше, жить становилось веселей, - в этом отношении он не был похож на остальных ему подобных, - но с каждой выпитой рюмкой собутыльник, кто бы он ни был, становился ближе и понятней Николаю, и понемногу возникала между ними очень тонкая и едва уловимая связь, которой, к сожалению, невозможно было достичь ничем, кроме как алкоголем... Во всяком случае, иного пути Николай не знал. Только этим, в основном, и привлекал его алкоголь, и только поэтому, пусть и совершенно незаметно для самого себя, он пристрастился к нему.
Так появилась и закрепилась тяга к спиртному, которая со временем, подкрепленная привычкой и некоторой природной предрасположенностью к нему, только усиливалась. Впрочем, в первое и довольно продолжительное время пристрастие к выпивке ни ему самому, ни окружающим особенно не досаждало, - только с течением времени алкоголь стал для Николая почти неразрешимой проблемой. Совершенно незаметно, исподволь, обычные вечеринки или празднества стали затягиваться на два, а то и на три дня, и со временем это превратилось в нехорошую традицию, на которую, впрочем, внимания он поначалу не обращал. Да и без вечеринок и многочисленных празднеств поводов для выпивки всегда находилось больше чем предостаточно, потому что главным в этом деле было желание, а не повод. Поводы, если возникало желание, всегда находились с легкостью и в избытке, - если не у него самого, то у кого-нибудь из окружающих, всегда.
Но особенно сильно Николай начал пить с того времени, когда распалась та великая страна, в которой он родился и жил, а на географическом пространстве, ею занимаемом, стараниями людей с непомерными и, что самое прискорбное, с неподтвержденными амбициями, возникло разом полтора десятка государств новых, в которых и труба была пониже, да и дым пожиже. Всю величину и все значение этой утраты Николай осознал много позже, - поначалу же, как и большинство своих бывших и нынешних сограждан, обманутых кучкой говорунов, он жил наивной надеждой на жизнь лучшую, которую те обещали, суля изобилие колбасы, красочных наклеек и прочих материальных благ. Стоило только изменить все то, чем жили родители Николая, да и сам он, как все это, с кукишом в кармане и с камнем за пазухой обещанное, должно было явиться неизвестно откуда, как по мановению волшебной палочки. Во всей грандиозности этого обмана, - нет, шарлатанства! - Николай разобрался только несколько времени спустя, когда вместе со всеми проделал путь от надежды - к отрезвлению. То есть, - когда наступило похмелье... Ведь не от одной же водки оно бывает?!
Вместе с наступлением новых времен появились проблемы материального характера, и проблемы немалые, спасения от которых Николай, как и большинство мужчин в России, искал и находил только в алкоголе, и только в нем одном. Количество проблем от этого, само собой, не уменьшалось; скорее, наоборот, - нерешенные, они увеличивались в геометрической прогрессии, и чем больше их становилось, тем больше Николая тянуло к спиртному, единственно которым только и можно было отгородиться теперь от всего, что творилось вокруг. Если раньше он искал и находил в спиртном средство от одиночества, то теперь к этому добавилось желание забыть обо всех своих проблемах... Или хотя бы отложить на время их решение.
Впрочем, трудности материального характера для Николая не были главной претензией к новой действительности. Главным было нечто иное. Пусть страна стала другой, - пусть! - но люди-то в ней остались прежние, и людям этим были навязаны совершено иные правила игры, нежели те, к которым они привыкли и в которых были воспитаны. Понятия добра и зла в новой стране с ее невнятным социальным обустройством поменялись местами. Честь, совесть, порядочность, наконец, - все эти несложные и ничего, на первый взгляд, - но только на первый! - незначащие понятия в новой стране оказались не то что бы невостребованными или лишними, а просто смешными. Чтобы стать успешным человеком в этой, новой, стране требовалось обладать качествами прямо противоположными тем, в которых Николай был воспитан родителями, да и не только ими одними. Теперь надо было быть холодным, жестоким и изворотливым, теперь надо было предавать или, как минимум, отворачиваться в нужный момент. Дружба, любовь, преданность, - теперь уже ничего не значили, а иногда и вовсе становились опасными для жизни. Обладатель подобных качеств оказывался на обочине новой действительности... И больше того - вызывал откровенные насмешки со стороны людей успешных. Все, буквально все, что составляло для Николая основу его собственной жизни, незаметно рушилось и приходило в упадок. Работа, которую он любил и которая вдруг стала считаться если не постыдной, то чем-то вроде этого, потому что не приносила большого денежного дохода, семья, интересы которой он невольно предавал... Глядеть на все это трезвыми глазами было трудно, практически невозможно. И что же ему оставалось делать? Да и не только ему одному. Только пить, пить, пить... Иначе было - не выдержать.
За неполный десяток лет непрерывной и ожесточенной борьбы с алкоголем все почти вокруг Николая разрушилось. Успел он сменить за это время множество профессий, и всякий раз это происходило не по собственному желанию. Поменялся за это время и весь круг его знакомых; даже самые близкие друзья Николая, за редким исключением, один за другим превратились именно что в знакомых и, наоборот, просто знакомые, но определенного сорта, стали ему чем-то навроде друзей. Но главной потерей для него стала утрата семьи. Вернее, - едва-едва непроизошедшая утрата. Уже подано было Светланой заявление о разводе, и даже неожиданная и, естественно, незапланированная беременность ничуть не поколебала ее решимости. Что, в общем-то, показалось Николаю удивительным, но что не только от спиртного его не отвратило, но даже и призадуматься не заставило. Смысла в жизни он уже не видел, а на самого себя давно махнул рукой. Процесс распада личности, до определенного момента сдерживаемый его природной силой и стыдом перед близкими, в тот момент, видимо, зашел уже так далеко, да и к тому же так резко ускорился, что спасти его могло только чудо.
Так оно и вышло, - лишь на самом краю пропасти он сумел остановиться, когда с ужасом взглянул на самого себя, точнее, на то, что осталось от него (это был один из тех нелегких и только российским алкоголикам, пожалуй, известных дней, когда даже физическое изнеможение отступает перед изнеможением душевным. И обязан был этим Николай своему сыну, при первом же взгляде на которого он ощутил давно и, казалось бы, навсегда утраченное чувство стыда. Принятое решение было нелегким, но с рождением сына, Антошки, в жизни Николая появился навсегда, как ему казалось, потерянный смысл, что и поддержало его нешуточно, особенно на первых порах. Это маленькое, плаксивое и слабое существо, при одном только взгляде на которое теплело в груди, нуждалось в его защите и заботе. А ради этого - жить стоило.
Не заметив того, Николай машинально достал вторую сигарету, прикурил ее прямо от курка.
Странно, но уже спустя самое короткое время - буквально, через месяц, - жизнь стала налаживаться. Вроде бы и незаметно совсем, но отступал понемногу привычный туман последних десяти лет, и жизнь приобретала ясно очерченные контуры. На прежнем месте работы ему пошли навстречу, - помнили его там, все-таки, и помнили с не самой плохой стороны. Разрушенный семейный быт быстро наладился и чем-то стал похож на тот, который они с женой наладили в первые годы их совместной жизни, когда алкоголь еще не был проблемой для Николая. Да и сама Светлана, в последние годы, как и большинство жен алкоголиков, истеричная и сварливая, как-то на удивление быстро изменилась, помягчела, и даже к той невольной раздражительности Николая, присущей ему на первых порах трезвой жизни, как и большинству людей, резко бросивших пить, относилась с пониманием. Вообще же, жизнь в тот, первый, период трезвой жизни, чем-то напоминала Николаю их со Светланой медовый месяц, основательно подзабытый, как-будто, но не до конца, все-таки.
Но собственно воздержание от алкоголя, как выяснилось, было не самым трудным в трезвости, - от первой-то рюмочки Николай, как и большинство запойных алкоголиков, всегда удерживался с легкостью; смутные времена, о которых теперь и вспоминать не хотелось, наступали обычно на следующий день после канунной пьянки, когда, не протрезвев еще полностью, он вливал в себя первую рюмочку для поправки здоровья. Труднее, особенно на первых порах, было выдержать другое: вместе с трезвостью пришло то, от чего он, в сущности, искал спасения в алкоголе, - одиночество. Настоящее одиночество, трудное, мучительное, и во многом уже осознанное, оно тем более было сильным, что все друзья его и знакомые по-прежнему пили. А трезвый, как известно, пьяного не разумеет... От этого одиночества нельзя было теперь заслониться алкоголем, как делал он это прежде, и оно, неотступное, преследовало его по пятам, не давая ни покоя, ни передышки. И только когда Николай брал на руки сынишку и прижимал его к груди, на какие-то мгновения он чувствовал, что в этом мире он не один.
С того самого времени, как он бросил пить, жизнь стала задавать ему слишком много вопросов. Впрочем, она, эта самая жизнь, и прежде задавала ему множество вопросов, но тогда от них у Николая было очень хорошее укрытие - алкоголь. Да и не было у него, если честно, времени на поиск ответов в тот период жизни, потому что, в основном, оно уходило на поиск того средства, с помощью которого он и спасался от этих вопросов... Но если от вопросов теперь не было отбоя, то с ответами на них дело обстояло прежним образом. Проще говоря, - ответов на эти вопросы не было... Как не было их, впрочем, и раньше. А если же они все-таки находились, то, как правило, всегда вызывали вопросы новые, более сложные. Но от всего этого, - и от тоски уже вполне осознанного одиночества, с которым он не то чтобы смирился, а принял как должное, и от вопросов было одно хорошее средство - труд. Постоянный, неустанный труд, единственно которым он и спасался в последнее время... Благо, к труду он был привычен с детства, и никогда его не то чтобы не чурался, а, наоборот, - любил. Ну, и плюс природное чувство юмора, которое даже в самые трудные минуты жизни практически никогда ему не изменяло.
Впрочем, как это ни удивительно, спустя некоторое, хотя и довольно продолжительное время, к неотступному этому чувству одиночества Николай привык, и, что еще более удивительно, оно уже не было столь томительным и тягостным, как это было раньше, а, скорее, даже наоборот, - необходимым и в чем-то даже приятным. В этом одиночестве, особенно если под какую-либо немудренную физическую работу, под которую ему обычно думалось лучше всего, можно было неторопливо и обстоятельно поразмышлять о чем-либо, прокрутить в памяти нечто важное, и, по некотором размышлении, прийти к какому-то решению, пусть даже и самому простому.
Из-за угла палисадника вышли и, недоуменно глядя на Николая, остановились паренек с девушкой, оба лет восемнадцати на вид, приблизительно. То ли шли они неслышно, то ли Николай слишком глубоко задумался, но только возникновение их перед ним получилось совершенно неожиданным. Но и для этой парочки пребывание Николая на скамейке, судя по всему, было неожиданностью. Паренек быстро осмотрел Николая, почему-то покраснел, потом покосился на свою спутницу, которая, в свою очередь, бросила на Николая довольно злой взгляд и потупилась. Несколько секунд Николай с пареньком молча разглядывали друг друга, затем, не сговариваясь, паренек с девушкой стронулись с места и пошли дальше мимо домов, но неохотно и медленно. Глядя им вслед, Николай усмехнулся, усмехнулся по-доброму, с пониманием, во всяком случае, затем оглянулся и внимательно оглядел этот заброшенный дом, перед воротами которого сидел.
Дом этот с заколоченными окнами, как помнилось Николаю, лет пять уже после смерти старухи Ермолаевой оставался без хозяина. А если брать в расчет то, что муж ее, дядя Вася, умер много раньше супруги, то без хозяина, то есть, без мужского надсмотра, без которого любое хозяйство неизбежно приходит в упадок, оставался он уже добрый десяток лет, если не больше. Когда-то чистенький, ухоженный, светлый, - таким, во всяком случае, он помнился Николаю по детству и юности, - теперь стоял этот дом заброшенный, неприютный, опустелый. Стены дома, обитые вагонкой, местами отодранной, с остатками то ли синей, то ли зеленой краски, почему-то приняли бочкообразную форму. Шиферная крыша дома, поросшая темноватой зеленью, с одной стороны - там, где скорее всего, просела стена, - шибко завалилась набок, как фуражка, сдвинутая набекрень. Сквозь частые и большие щели между досок, которыми были заколочены окна, сквозила мрачная чернота. Даже не заходя во дворик этого дома, Николай мог с уверенностью сказать, что зарос он давно никем не топтанной сорной травой в пояс, а то и выше, а все хозяйственные постройки во дворе, скорее всего, видом своим походили на дом.
Оглядев соседский дом, Николай невольно взглянул на дом родительский, но с того места, где он сидел, увидеть полностью его было невозможно. Впрочем, это и не нужно было ему; услужливые память и воображение вмиг дорисовали Николаю то, чего он не мог увидеть глазами. Но то же воображение, вообще, свойственное ему, в одно мгновение пририсовало к этой картине кое-что еще, отчего Николай невольно и крупно вздрогнул.
Родительский дом, дом, в котором он вырос, на этой, нарисованной воображением картине практически ничем не отличался от заброшенного соседского дома. Те же упадок и разруха чувствовались во всем его облике, те же окна, заколоченые досками, сквозь щели между которыми сквозила мрачная чернота, привиделись Николаю, и даже крыша родительского дома чем-то напоминала крышу дома Ермолаевых. Все это казалось таким реальным, что Николай даже оглянулся и вновь осмотрел заброшенный дом, словно бы намереваясь сверится с тем, что было нарисовано его воображением.
При этом, повторном, взгляде соседский дом почему-то показался ему много выше, чем он был на самом деле; неким фантастическим образом он словно бы вознесся над Николаем, и навис над ним как некое, но вполне реальное напоминание о том, что может, да и должно будет произойти в том случае, если... Думать об этом было тяжело, думать об этом не хотелось, но мысли уже приняли это, ненароком заданное направление, и поделать с этим ничего нельзя было. Николай отвернулся, глубоко, во все легкие, затянулся сигаретным дымом, сжал кончик фильтра зубами, и склонил голову...
Смеркалось уже. Докурив вторую сигарету, и вновь под не самые веселые мысли и, что самое досадное и обидное, мысли совсем не те, что были бы более уместны сегодня, Николай бросил окурок на землю, вдавил его ногой в землю, затер тщательно и лишь после этого поднялся со скамейки. Он оглядел напоследок заброшенный соседский дом и, выйдя из-за палисадника, пошел к дому родительскому, где ждали его, скорее всего, все те же самые пустые разговоры, что и весь этот день... Но деваться ему было некуда.

Остальные

"Политика, промышленноть, искусство,
наука, - все для меня в эти минуты было
ничем иным, как цветной эмалью, прикрывающей
ужас человеческой жизни."
А. Рюноскэ "Зубчатые колеса".

У ворот, на скамеечке, - скамеечке удобной, ладной, как и все в этом доме, сделанной руками отца Николая, - закинув ногу на ногу, в ожидательной позе сидел Филочкин. Николай кивком головы поздоровался с ним (как и Петр, Николай этого человека недолюбливал с детства, по тем же самым причинам, что и его друг), и хотел было уже пройти мимо, но Филочкин поспешно приподнялся со скамейки, протянул руку. Николай протянутую руку пожал, и снова двинулся было к калитке, но, уже тронув ручку ее, краем глаза заметил нетерпеливое движение Филочкина.
- Николай, а я ведь по твою душу, собственно, - торопливо проговорил Филочкин, уяснив, наконец, что Николай собирается пройти во двор. Николай остановился, что-то быстро обдумал. Еще несколько мгновений он стоял спиной к Филочкину, оборачиваться не спешил, что бы тот не смог разглядеть выражения крайней досады на его лице, затем, ничего не отвечая, подошел к скамейке и подсел к нему. Некоторое время сидели молча.
- Случилось что-то? - как-бы невзначай поинтересовался Николай, доставая из кармана пачку сигарет. Открыв пачку, он протянул ее Филочкину, предлагая закурить.
- Да нет, - ответил Филочкин. - Так просто, поговорить. Спасибо, не курю. Бросил. И тебе не советую, - добавил он, отказываясь от предложенной сигареты.
Опять помолчали.
- Чего в дом-то не заходишь? - спросил Николай.
- Да был я там, - ответил Филочкин. - Ушел.
- А чего?
- Да так, - неопределенно, видимо, не желая объяснять причины, ответил Филочкин. Он помолчал, но затем, с неприкрытой злостью в голосе, добавил: - Пьют же там.
- Ну и что?
- Противно.
- Чего противно-то? - не понял Николай; он как раз собирался прикурить сигарету, но услышав ответ Филочкина, удивленно замер и даже, как-будто, забыл о своем намерении закурить.
- Как это чего? - в свою очередь удивился Филочкин. - Человек ведь умер! А они - пьют...
- Так ведь традиция, - миролюбиво сказал Николай, пожимая плечами, - Чего же ты хотел?
- Традиция, - желчно повторил Филочкин, сплюнув себе под ноги. - Да разве так можно?
- А почему нельзя? - спросил Николай и, склонив голову, стал, наконец, прикуривать, в то же время исподлобья внимательно наблюдая за Филочкиным.
- Так ведь человек умер! Человек!!! А они - пьют, веселятся... Сейчас нальют зенки, - песни начнут орать! - торопливо, не скрывая раздражения и желчности в голосе, заговорил Филочкин. - Еще и спляшут, небось. А что, - с них станется! Вот я и говорю, - это что же, по-человечески?
- Васька, тебе-то какое дело до этого? - спросил Николай, не отвечая на заданный вопрос, обращенный, впрочем, не к нему, а, скорее, в никуда.
- Да меня просто злость берет смотреть на все это!
- Злость?
- Злость, - утвердительно кивнул головой Филочкин. - Да я что-то тебя не пойму, Николай! Да ты что?! Это же твой отец умер, а не кто-то чужой!
- Дело не в этом. Горевать можно по-разному, - ответил Николай и, подумав немного, спросил: - А ты что-то другое можешь предложить?
- Могу, - безаппеляционно заявил Филочкин.
- И?
- Вот что мне у мусульман нравится, - издалека начал Филочкин, - так это то, что не пьют они на похоронах. Нельзя потому что, - уважительно добавил он.
- Ну? - приподнял брови Николай.
- Точно тебе говорю! Религия им не позволяет, как-будто не знаешь? Я вот что думаю на этот счет, - совсем не ту религию наши предки выбрали, совсем не ту!!! Вот если бы приняли мы мусульманство, глядишь, не жрали бы водку килограммами, - Николай вздохнул, но Филочкин, точно и не заметив его вздоха, увлеченно продолжил: - Вот взять, к примеру, татар. Не пьют ведь на похоронах!
- Ты смотри-ко, - покачал головой Николай, пряча улыбку. Но последнее слово, вернее, не столько даже само слово, сколько та интонация, с какой оно было произнесено, выдали его. Видимо, уловив ироническую интонацию в голосе Николая, Филочкин несколько обиженно взглянул на него, помолчал, но все-таки продолжил:
- Вот это они правильно делают, что не пьют. Хотя и нерусские... По-настоящему, надо полагать, переживают... Не то, что мы. Нажремся, - а там хоть трава не расти!
- Ты уверен?
- Что - уверен? - не допонял Филочкин.
- Не что, а в чем, - поправил Филочкина Николай. - Ты уверен, что не пьют татары? На похоронах-то?
- Еще бы, - уверенно ответил Филочкин. - Я в газете про это читал. Я про эти дела сейчас много читаю.
- А, ну, если в газете, - тогда, оно, конечно... - не уточняя, про какие именно дела много читает в газетах Филочкин, сказал Николай, но и улыбки, как и невольной ехидцы в голосе сдержать он тем не менее не смог.
- А чего ты улыбаешься-то? - спросил Филочкин, заметив улыбку на лице Николая. - Я что, - не прав, что ли?
- Почему не прав? Может и прав... - Николай взглянул на собеседника, опустив глаза, подумал немного. Не то что спорить, но даже и разговаривать с Филочкиным, как и с любым человеком без чувства юмора, ему было трудно. Да и не хотелось, если честно.
- Вот я и говорю, - восприняв уклончивый ответ Николая как лишнее подтверждение собственной правоты, воодушевленно сказал Филочкин, - что совсем не ту религию наши предки выбрали. А вот выбери они мусульманство, тогда глядишь, все иначе было бы. Жили бы люди как люди, а не как свиньи...
- Причем же здесь религия, Васька? - не выдержал Николай. - Дело же совсем не в этом.
- А в чем же тогда? - высокомерно взглянул на Николая Филочкин. Николай, уже жалея, что ввязался в спор, вздохнул, но все-таки ответил. Хотя ответ он начал с вопроса.
- Ты Рината знаешь? - спросил он у Филочкина.
- Это сестры твоей, что ли, мужик? - чуть подумав, спросил Филочкин.
- Он самый.
- Ну, знаю. А что?
- Что? - Николай сощурился, мелкие лучинки собрались в уголках его глаз. - Был я на похоронах его брата. Нужно было помочь могилу выкопать...
- Ну-ка, ну-ка, - живо заинтересовался Филочкин, - расскажи! А то, знаешь, газеты газетами...
- Рассказать? - переспросил Николай. - На похоронах татары и в самом деле не пьют. Это ты, Васька, точно сказал. Но, заметь, не пьют они - в доме покойника, понимаешь? Зато в соседском доме, или в квартире, стол завсегда накрыт... Так, знаешь, по-соседски... Захотел выпить-закусить - и вперед. А так, конечно, на похоронах они не пьют...
- Значит, это какие-то не такие татары, - с досадой в голосе произнес Филочкин.
- Как это - не такие? - пряча невольную усмешку, спросил Николай. - А какие же тогда - такие?
- Такие? - переспросил Филочкин. Но, похоже, он и сам уже нешуточно озадачился, да и понял, наконец, всю смехотворность произнесенной фразы; довольно продолжительное время он молчал, размышляя над наиболее пристойным в этой неловкой ситуации ответом.
- А хоть бы и так, - сказал он с немалой досадой в голосе немного погодя. - Зато приличия соблюдают.
- Вот именно что, - усмехнулся Николай, - приличия...
После этого они очень долго молчали. Николай курил, а Филочкин с поджатыми губами смотрел себе под ноги, переживая, очевидно, неловкую ситуацию, в которую он сам же себя и загнал. Когда Николай, решив, что разговор на этом иссяк, собрался было уже встать и попрощаться, Филочкин заговорил снова.
- А ты, Николай, я слышал, тоже закодировался? - как бы невзначай поинтересовался Филочкин, внимательно вглядываясь в то же время в лицо Николая.
- В общем-то, да, - помедлив, ответил Николай; всякий раз, когда у него спрашивали об этом, он немного мешкал, поскольку врать не любил, но и в то же время жизнь себе, тратя время на ненужные объяснения, усложнять не хотел. - А что?
- Да так, ничего... - ответил Филочкин, но затем все-таки не выдержал и спросил: - Ну и как?
- Что - как?
- Как тебе трезвый образ жизни, я спрашиваю? - пояснил свой вопрос Филочкин.
- Нормально, - пожал плечами Николай. - А что?
- Да так... - неопределенно ответил Филочкин и вздохнул. - Не тяжело-то, говорю?
- А почему мне должно быть тяжело? - нехотя спросил Николай.
- Ну, как это почему? - заволновался Филочкин. - Как это почему?! Да ты что, Младший?! Да на всю эту пьянь трезвыми глазами смотреть, - это же сил никаких не хватит!
- Да нормально, - усмехнулся Николай.
- Конечно, - нормально! - желчно воскликнул Филочкин. - Да ты вокруг оглянись! Все водку жрут, все! Только и знают, паразиты, что с утра похмелиться, а к вечеру нажраться!
Николай с грустноватой усмешкой взглянул на своего собеседника, затем отвел глаза. Злость и раздражение Филочкина были вполне понятны ему, и не только понятны, но и поверены собственным опытом. Ведь и сам Николай в недалеком еще своем прошлом, после того, как бросил пить, особенно в первое, самое трудное время, подобно Филочкину частенько чувствовал внезапные и ничем как-будто бы не вызванные раздражение и злость не то что при виде пьяных, но даже и при одном только упоминании о них. Впрочем, точно так же бывало с Николаем и в те, очень редкие периоды трезвости, какие все-таки случались с ним в недавней его, но уже такой далекой, и как-будто бы и нереальной жизни. Даже в то время, стоило только Николаю протрезветь, как сам вид пьяного прохожего вызывал у него чувство отвращения и брезгивости. Но стоило только ему самому немного подвыпить, как все это мгновенно забывалось. И больше того, - пребывая в блаженном состоянии опьянения, он частенько ловил себя на той мысли, что все те брезгливые взгляды, какими награждали его окружающие, вызывают у него крайнее недоумение и протест; самому себе в этом состоянии Николай казался весьма и весьма симпатичным. В этой раздражительности, которую он испытывал при виде пьяных, как ясно понимал теперь Николай, сказывалась вполне определенная, но не вполне осознанная зависть, которую если не подавить полностью, то хотя бы контролировать можно было только разумом. Во всяком случае, как только Николаю уяснил себе настоящую причину тех раздражения и злости, которые охватывали его при виде пьяных, и устыдиться всей мелочности этого чувства, как все это не сказать что бы полностью исчезло, но и не тревожило уже его с той интенсивностью, как это было раньше.
- ...как увижу, так прямо сердце прихватывает, - продолжал тем временем разоряться Филочкин.
- Тебе-то до них какое дело? - осведомился Николай, с неохотой отрываясь от своих мыслей. - Пьют, - ну и пусть себе пьют... Тебя же они не трогают?
- Конечно, - не трогают! Проходу от них нет. Только выйдешь на улицу, так сразу же и начинается, - дай пятерочку, кинь рублишко, - чуть не взвизгнул Филочкин. - Вот погоди, - они еще и к вам припрутся!
- Кто?!
- Кто, кто!.. Алкаши наши деревенские, кто же еще?! А то я их не знаю? Они же завсегда тут как тут, если где что намечается. Навроде свадьбы или поминок. У них на эти дела чутье, знаешь, какое?!
- Как придут, так и уйдут, - усмехнулся Николай.
- Тебе-то хорошо так говорить, - горько вздохнул Филочкин, с уважением и завистью оглядев мощную, широкоплечую фигуру Николая, и тут же передернул своими узкими и хилыми плечами, как бы поясняя этим движением, что он подразумевал под произнесенной фразой. Николай, заметив это движение, усмехнулся, но промолчал.
- Алкаши чертовы! - со злостью воскликнул тем временем Филочкин. - Смотреть на них спокойно не могу! Как только увижу, так прямо трясти начинает. - Он помолчал, покосился на Николая. - Да один только Петр чего стоит!..
- Какой еще Петр? - уточнил Николай, уже понимая, впрочем, кого имеет ввиду Филочкин.
- Как это какой? Игнатьев, конечно, - пояснил Филочкин. - Какой же еще? А чего это он на поминки не пришел, кстати? Сам делов натворил, а теперь хвост поджал, даже нос показать боится?
- Каких делов?
- Каких, каких, - раздраженно ответил Филочкин. - А что он с гробом для для дяди Гриши учудил?! Да за такие дела морду бить надо!
Несколько секунд Николай смотрел в глаза Филочкину долгим своим и спокойным взглядом, затем, когда тот, не вынеся всей тяжести этого взгляда, отвел глаза в сторону, спросил:
- Затянулось, значит, предисловие-то? - и, сам того не заметив, сжал кулаки.
- Какое еще предисловие? - поднимая глаза, буркнул Филочкин. - Чего ты выдумываешь, Николай?
Николай ответил не сразу; сначала он взглянул на сжатые свои тугие кулаки (Филочкин проследил за его взглядом и побледнел), разжал их с большим усилием, затем усмехнулся.
- Васька, я же тебя не первый год знаю, все-таки. Поэтому слушай меня. Внимательно слушай, - как-будто бы спокойно сказал Николай, но за спокойной интонацией этой явственно чувствовалась угроза, точно так же, как это бывает в летний душный полдень, когда ничто, как-будто бы, не предвещает близкого ненастья, но чувствуется тем не менее в воздухе приближение грозы. - Ты не в свое дело не лезь. С Петрухой мы уж как-нибудь сами разберемся, хорошо?! Мало тебе за твой язычок в жизни попадало?
- Да я чего... - смутился Филочкин, злыми глазками востренько взглядывая на Николая, и тут же испуганно отводя глаза в сторону. - Я ничего... Его же как человека попросили, а он что?! Неужто душа у тебя не болит?
- Это уже не твое дело, что там у меня болит, - жестко отрезал Николай, вставая со скамейки. Не прощаясь с Филочкиным, он зашел во двор родительского дома и демонстративно захлопнул за собой калитку, показывая этим, что проходить следом за ним не стоит. Там, во дворе, скрытый от Филочкмна высокими воротами, Николай закурил, и постоял немного за калиткой, прислушиваясь к тому, что происходит по ту сторону ворот, и в тоже время пытаясь унять в себе ту злость, которую вызвал в нем недавний собеседник, за эту свою не столько даже склонность, сколько всепожирающую, самозабвенную страсть к разного рода интригам столь нелюбимый многими людьми в деревне. Минуту спустя за воротами послышались поочередно звучный плевок, неразборчивое бормотание, скрип освобожденной от тяжести скамейки и неторопливое, старческое шарканье калош, в которые был обут Филочкин. Когда звучное шаркание калош стихло полностью, Николай склонил голову набок, и задумался надолго, частыми резкими затяжками втягивая в себя сигаретный дым.
Немалая злость на Филочкина постепенно сменилась ничуть не меньшей досадой на самого себя. Досадой на то, что не сразу он смог уяснить причину нежданного появления Филочкина на скамейке у ворот родительского дома. Хотя, казалось бы, достаточно хорошо зная эту страсть Филочкина к интригам, в их селе только малому да ленивому неизвестную, Николай при первом же взгляде на него должен был если не предположить нечто подобное, то хотя бы насторожиться. Скорее всего, в этом случае и сама реакция Николая не была бы столь болезненной, какой оказалась она, когда он наконец-то понял, что привело сюда Филочкина вовсе не желание выразить сочувствие, а до поры до времени достаточно хорошо скрытое намерение рассорить между собой друзей. Но вот, поди ж ты, - попался... Совсем, как в детстве, когда стараниями Филочкина Николай несколько раз попадал в не самые приятные истории. Он негромко чертыхнулся и сплюнул. Досадно было Николаю, и немного обидно еще, потому что при всей своей неприязни к Филочкину, он, движимый жалостью и пониманием тех трудностей психологического порядка, возникших перед недавним его собеседником, хоть и скрепя сердце, но собирался продолжить разговор, с тем, что бы в разговоре этом как бы невзначай дать ему несколько советов для решения их. И чем большим было это желание помочь человеку, пусть даже и не делом, а всего лишь простым советом, тем большими оказались злость и слишком хорошо известное ему желание все проблемы решить при помощи надежных своих кулаков.
Николай отошел от ворот и, подойдя к ограде, взялся за нее, шатнул... Крепкая, посаженная на дубовые столбы, она слабо колыхнулась, передав свое движение кусту рябины, тонкий ствол которой рос вплотную к ограде. Николай поднял глаза, взглянул на рябину. Крупная кисть с желтыми, едва только набирающими свой истинный красный цвет плодами качалась у самого его лица. Он отщипнул один шарик рябины, теплый, плотный, гладенький, прокрутил его пальцами, уронил, крепко потер ладонью лоб, опять задумчиво шатнул ограду, и оглянулся на дом.
За окнами веранды с ее большими решетчатыми окнами светилось теплым желтым светом окно во внутренней стене дома и виден был на задернутой изнутри занавеске чей-то черный неподвижный силуэт, изломанный складками ткани. Чья это была тень, Николай наверняка сказать не мог, но скорее всего, там сидел кто-то из старших его братьев, - ведь вместе с Ринатом, мужем сестры, и Алексеем, двоюродным братом, с самого начала поминок они разместились именно там, у единственного окна внутренней стены дома. Впрочем, за то время, пока он отсутствовал в доме, многое могло измениться самым коренным образом; коварная сила алкоголя, способного к самым невероятным преобразованиям времени и пространства, Николаю слишком хорошо была известна.
Тень на занавеске тем временем шелохнулась, стремительно увеличилась, затем вернулась на место и, приобретя свои прежние размеры, вновь покривлялась, повторяя движения своего хозяина. Николай отвернулся, - в дом ему заходить не хотелось. Одно только желание владело им в эту минуту, - остаться одному, что бы не слышать пустых этих и никчемных разговоров, которыми досаждали ему весь день окружающие. Он взглянул на кисть рябины, но на крыльце в ту же самую секунду послышались торопливые легкие шаги, а затем короткий и глухой звук прыжка на землю. Николай обернулся и увидел, что из дому во двор вышел племянник, Павел. Глядя на него, Николай нахмурился и почему-то скривился, но затем вздрогнул, огляделся быстро и воровато, точно проверяя, - не был ли кто свидетелем его первой реакции на появление племянника, и заулыбался - радостно, даже, пожалуй, чрезмерно радостно.
Павел был сыном Михаила, по старшинству второго, уже покойного и самого любимого из старших братьев Николая. Павлу было уже шибко за двадцать и, что смешно, - разница в возрасте между ним и Николаем была очень небольшой, всего в двенадцать лет. Этой, небольшой разницей в возрасте, наверное, и объяснялось то обстоятельство, что к Павлу Николай испытывал чувства скорее братские, нежели те, немного похожие на отцовские, какие обычно испытывают дядья к своим племянникам. Это, несколько странное отношение чувствовалось во всем. Даже обращаясь к Павлу, Николай обычно называл его не по имени, как это должно было бы быть, а - "братишкой", словно бы подчеркивая тем самым это свое не то что бы весьма, но все-таки несколько необычное отношение к племяннику.
Судя по той торопливости, с какой Павел соскочил с крыльца и направился было в дальний конец двора, из дому он вышел с определенной, известно какой целью. Но, заметив у ограды своего дядю, он заулыбался, неуверенно оглянулся на дальний конец двора, затем, чуть помедлив, развернулся и двинулся к Николаю. Николай молча следил за ним, за его немного косолапой быстрой походкой, чувствуя, как тянет и тянет в груди, почти в животе, - как это происходило с ним всегда, когда он видел своего племянника издали. Привычное, двойственное, и очень постыдное чувство, которое всегда охватывало его при первом взгляде на племянника и в котором он никогда и никому не признавался, завладело Николаем. С одной стороны, Павла Николай всегда был рад видеть, - ведь та любовь, с какой он относился к своему старшему брату, как отсвет далекого, но яркого источника света озаряла и его сына. Но с другой...
Павел был очень похож на своего отца. Похож и чертами лица, и фигурой, но больше, все-таки, манерой двигаться. Точно так же, как и Михаил, он заметно косолапил при ходьбе, и немного сутулился, и точно так сдержанно двигал руками, словно бы притормаживая ими самого себя, и в темно-сизой вечерней мгле не на мгновение даже, а на самую малую долю его, показалось вдруг Николаю, как часто, впрочем, казалось, что вовсе и не Павел приближается к нему, а Михаил, тем же самым почти, незабытым еще неторопливым движением руки доставая из кармана сигареты. Как и всегда, видение это было настолько реальным, что Николай даже сморгнул и встряхнул головой, желая прогнать то, чего не могло произойти ни при каких условиях. Павел тем временем молча приближался к Николаю и лицо его постепенно выступало из потемок, доказывая, что недавнее только показалось, показалось ему.
Никому и никогда не признавался Николай в том, что при одном только взгляде на Павла, столь похожего на своего отца, он чувствует и радость вполне понятную, но и в тоже время - постыдное нежелание видеть родного племянника. Слишком сильно напоминал племянник Николаю о том, кого он уважал и любил, и чья ранняя гибель стала одной из главных потерь и трагедий его жизни. Этим, собственно, и объяснялась те, совсем несвойственные Николаю суетливость в движениях и чрезмерная, пожалуй, что даже и показушная, радость, с какими он всегда встречал Павла. Этим самым он словно бы выпрашивал у Павла прощения - или у самого себя? - за самое первое свое душевное движение... Как и за то, что не смог он не то что уберечь Михаила, но и даже отомстить за гибель его должным образом.
- А тебя уже дома потеряли, дядя Коля, - сообщил Павел, подойдя к Ниолаю. - Ты где был-то?
- Я к другу ходил, братишка, - ответил Николай, с неудовольствием глядя, как племянник прикуривает; хотя сам Николай курил, и курил очень много, пристрастие племянника к табаку ему не нравилось.
- Это к дяде Пете, что ли? - спросил Павел, выдохнув сигаретный дым.
- К кому же еще я могу пойти, братишка? - вопросом на вопрос ответил Николай.
- А то бабушка уже начала беспокоиться, дядя Коля. Да и тетя Света... Тоже беспокоится, в общем, - несколько неловко закончил Павел и, взглянув на дядю, смущенно улыбнулся и пожал плечами, словно бы извиняясь перед ним за свою последнюю фразу, подтекстом в которой ясно читалось, что, памятуя о недавних взаимоотношениях Николая с алкоголем, и мать Николая, и супруга его были обеспокоены не столько долгим его отсутствием, сколько тем, что вполне могло произойти за это время. Николай в ответ грустно улыбнулся и кивнул головой, показывая этой улыбкой, что подтекст этой фразы он понял и принял к сведению. Павел снова улыбнулся, и снова смущенно, и еще раз пожал плечами, как бы показывая, - что, мол, делать... женщины, они и есть женщины... кто бы они и какими бы они ни были. Еще несколько секунд Павел смотрел на дядю, но уже без улыбки и с несколько с иным выражением глаз, задумчиво, словно бы решая что-то очень важное для себя, затем нетерпеливо дернулся, покашлял, и отвел взгляд в сторону. Николай взглянул в дальний конец двора, понимающе улыбнулся, посмотрел на племянника, и опустил голову.
После этого дядя с племянником надолго замолчали, словно бы потеряв нить разговора. Впрочем, так происходило практически всегда; любой, не то что серьезный, но и даже мало-мальски значащий разговор с Павлом Николаю давался с большим трудом. В этом отношении даже алкоголь, соперников которому в создании иллюзорной близости между людьми, по существу, не было и нет, практически никогда не делал их не то что ближе, но даже и подобия той самой иллюзорной связи не вызывал. И дело тут было не столько в разных темпераментах дяди и племянника, сколько в том, что вот эта вот явная отчужденность была, вообще, характерна для отношений Павла с окружающими. Этим качеством своего характера, как и многими другими, впрочем, Павел сильно отличался от большинства людей, известных Николаю, и, что в особенности было горько ему, от своего отца. При всей внешней схожести со своим отцом, Павел не то чтобы разительно, но все-таки достаточно сильно отличался от него внутренне. Тогда как Михаил был человеком общительным и отзывчивым, Павел вырос человеком замкнутым, и даже немного застенчивым (хотя и предполагал Николай, что застенчивость эта во многом наигранная, нечто навроде маски, которой племянник умело пользуется, что бы ему не досаждали окружающие, наверняка этого он утверждать не мог). Впрочем, кто как, а сам Николай на своего племянника, когда тот замыкался в самом себе, особенно не обижался; уж кто, кто, а он-то не то чтобы наверняка знал, но все-таки хорошо чувствовал, что идет в душе Павла какая-то очень сложная и напряженная внутренняя работа, и, слишком занятой ею, надежно упрятанной и незаметной стороннему человеку, в обществе людей он просто не нуждается. Именно поэтому, скорее всего, больше погруженный в свои собственные мысли и переживания, Павел что со своими сверстниками, что с более взрослыми людьми чаще всего молчал, и даже как-будто сторонился их, обществу людей предпочитая общество хорошей книги. Его, кстати, чаще всего и можно было застать за чтением книг; и еще, насколько знал Николай, племянник писал стихи, и именно с этим связывал свое будущее. Что по нынешним временам, когда в фаворе были совсем иные жизненные ценности, казалось довольно странным и непонятным.
Николай исподлобья несколько раз взглянул на Павла; тот, опустив голову, курил, думал о чем-то, и, как это было с ним всегда, к разговору, видимо, предрасположен не был. Немного похожее на обиду чувство шевельнулось в душе Николая; сам он весь этот день только и стремился уйти от общения с людьми, что бы побыть одному и в приобретенном одиночестве хотя бы отчасти попытаться осмыслить смерть отца, но вот поди ж ты, - стоило ему только столкнулся с человеком, который и сам не был предрасположен к разговору, как это показалось ему обидным. Несколько удивленный этой мыслью, Николай качнул головой, еще раз исподтишка взглянул на племянника, и снова задумался.
Вот с кем хотелось бы сейчас если не поговорить, то хотя бы помолчать Николаю, - так это с Михаилом. Его, Михаила, Николай не просто уважал и любил, как должно уважать и любить старших братьев, какими бы они не были, а любил и уважал как человека. И двигало им совсем не то, всем известное чувство, каким суеверно руководствуется большинство людей, предпочитая думать об умерших близких своих соответственно поговорке - "о покойниках либо хорошо, либо ничего", и не та, тоже всем хорошо известная идеализация умерших, свойственная каждому человеку; ведь любил он своего старшего брата, и уважал, и даже преклонялся перед ним с самого раннего детства.
Изо всех трех старших братьев только Михаил был по-настоящему близок Николаю, только он один. Близок не только родственно, но еще и тем, очень тонким и почти неуловимым сродством, которое называется - духовным. И потому, наверное, так остро и больно воспринял Николай слишком раннюю смерть его, с необратимостью которой он не смирился до сих пор. О том, каким было бы его восприятие смерти в том случае, если бы на месте Михаила оказался Венеамин или же Сергей, Николай предпочитал не задумываться, всякий раз прогоняя подобную мысль, если она возникала в его голове. Но, как бы там ни было, а только с остальными двумя старшими своими братьями Николай всегда чувствовал скуку и даже неловкость. Можно было бы предположить, что причиной тому служила значительная разница в возрасте между ним и Вениамином и Сергеем, но, если разобраться, дело было совсем не в этом. Ведь и Михаил был старше Николая на десять лет, но эта, значительная разница в возрасте, особенно в детстве, когда и два-три года кажутся непреодолимой пропастью, никогда не стояла между ними в той степени, как стояла она между Николаем и двумя другими старшими его братьями. Близок был Михаил Николаю, близок всеми своими душевными и человеческими качествами, и кроме него больше не встречал в своей жизни Николай ни единого человека, на которого ему хотелось бы быть похожим, и с которого хотелось бы лепить самого себя.
Разом, как это часто происходило с Николаем при воспоминание о брате, подкатила и встала перед глазами как вьяве та пятнадцатилетней давности душная и длинная августовская ночь, чем-то схожая с ночью нынешей, хотя и не август стоял на дворе, а июль. И следом ощутил Николай привычное уже, и потому не столь острое, как прежде сожаление, что не оказался он рядом со старшим братом в ту трагическую ночь, что даже в своей бесповоротности жестокая жизнь не даровала ему возможности встать спиной к спине с ним, и отвести тот гибельный удар, пусть бы и - или лучше? - ценой своей собственной жизни.
Бывший десантник, Михаил, как и Николай, тоже умел хорошо драться, но в отличии от младшего своего брата, умение свое всегда применял не очень неохотно, только когда слова оказывались бессильны, а иных средств воздействия на человека не оставалось. Да и то, чаще всего это происходило в том только случае, когда кто-то, более слабый, чем он сам, нуждался в помощи; собственные обиды Михаил сносил терпеливо, с усмешкой. Эта особенность характера и стала причиной его гибели. Не смог он пройти мимо, где другой бы просто отвернулся, потому что пройти мимо чужой беды или явной несправедливости для Михаила означало - изменить самому себе. Но и в драку, повинуясь своему миролюбивому характеру, он тоже бросился не сразу. В отличии от Николая, который прекрасно знал, что в уличной драке многое, если не все, решает первый удар, и который, приняв окончательное решение, всегда без раздумий бросался в драку, Михаил попытался урезонить трех парней словами... Как привык это делать всегда. А когда пришло время кулаков, - было уже поздно... Николай резко встряхнул головой, не то что не желая, но и боясь вспомнить дальнейшее.
- Ты чего, дядя Коля? - спросил Павел, заметив резкое движение дяди.
- Что? - откликнулся Николай и беспомощно улыбнулся, отворачиваясь, что бы племянник не увидел предательского блеска глаз.
- Все нормально, братишка, - ответил он несколько секунд спустя, когда овладел собой и обернулся к племяннику. - Не обращай внимания.
- Да... - неопределенно, не зная, должно быть, как и отреагировать на поведение Николая, произнес Павел. От него заметно попахивало водкой, но того чрезмерного оживления, какое обычно наступает после нескольких выпитых рюмочек водки, в его поведении заметно не было. Кроме, разве что, того заметного нетерпения и некоторой несвойственной ему порывистости в движениях, которые Николай объяснил тем дискомфортом, что возникает при неудовлетворенности одной небольшой физиологической потребности организма... В конце концов, все мы люди.
- Да... - опять произнес Павел, с прежним, неопределенным выражением. Он помолчал, затем, преварительно взглянув на Николая, сказал: - Дядя Коля, знаешь, что эти поросята отчебучили?
- Кто?
- Да Виталик с Дениской, кто же еще? - назвал Павел имена двух своих двенадцатилетних кузенов-близнецов, сыновей Кати и Рината. - Кто у нас еще на такие вещи способен?
- Ну, и что они сделали? - заинтересовался Николай.
- Кота дедушкиного похоронили... - сдержанно улыбнулся Павел. - В саду. Но дело даже не в этом... Они же, представляешь, взяли и крест на могилу поставили.
- Дают, татарчата... - улыбнулся и покачал головой Николай, разом представив почти неотличимые друг от друга рожицы двух своих младших племянников. (В семье Дениску с Виталиком все называли татарчатами... В шутку, само собой).
После этого помолчали. Павел вдруг нахмурился, взглянул на Николая с таким выражением лица, словно хотел что-то сказать или спросить, но, видно, передумал, отвел взгляд в сторону.
- Как там? - спросил Николай, кивком головы показывая на дом.
- Нормально все, дядя Коля, - ответил Павел, и вновь взглянул на дядю с недавним выражнием лица. - Тебя вот только все потеряли. Бабушка беспокоится... И тетя Света. А так все нормально.
- Ринат? - спросил Николай о зяте, который в трезвом состоянии обычно был спокоен и даже немного стеснителен, но, выпив даже одну-две рюмочки, становился не то чтобы задиристым, но, все-таки, несколько малоприятным в общении.
- Дядя Ринат? - уточнил Павел. - Да нормально. Во всяком случае, держится. Ему тетя Катя втык хороший сделала. Заранее. В чисто превентивных целях, надо полагать. - Павел засмеялся, но тут же оборвал свой смех. - Ты бы зашел в дом, дядя Коля. А то бабушка беспокоится. Нет, правда.
- Сейчас, только покурю с тобой, - пообещал Николай, - и зайду. Ты не беспокойся, братишка.
- Ага, - кивнул головой племянник и, предварительно взглянув на Николая с каким-то непонятным, ждущим, что ли, выражением глаз и хмурым выражением лица, наклонил голову. Но, вопреки ожиданию Николая, который решил было уже, что племянник по обыкновению своему снова замкнется в себе и, надежно отгороженный привычной и несмотря на незримость свою явственно ощутимой стеной отчуждения, будет молчать, тот спустя мгновение рывком вскинул голову, и прямо и твердо взглянув в глаза Николаю, что для него тоже было нехарактерно, сказал:
- Дядя Коля... Я вот что у тебя хотел спросить.
Николай молча смотрел на племянника, ожидая продолжения. Павел тоже какое-то время молчал, очевидно, размышляя над тем, в какой форме лучше будет преподнести вопрос. Судя по этому молчанию, вопрос, который он хотел задать, был не из легких.
- Ладно, дядя Коля, - сказал Павел, досадливо морщась, - в другой раз как-нибудь. Не время сегодня... - Он махнул рукой, и снова склонил голову, пряча лицо. Николай некоторое время смотрел на племянника, пытаясь понять по этим косвенным намекам, что же мучает его, но потом решил, что если тот захочет сказать, то и так скажет... Ну, а нет - так нет.
Они снова замолчали. Стояли, покуривая, думали каждый о своем... Было душно, воздух, настоянный на жарком дневном воздухе, казался еще более густым и вязким, чем он был днем. Вокруг уже была ночь, - как это бывает только в деревне летом, легкие и невесомые летние сумерки как-то быстро и совсем незаметно сгустились, и обступили их со всех сторон, и большой и плоский желто-кровянной диск луны, четко и строго очерченный, висел низко-низко над невидимым уже горизонтом, освещая крыши деревенских домов и деревья своим призрачным светом... Тихо было и тревожно.
Внезапно Павел вскинул голову, и снова какое-то время глядел на Николая с тем задумчивым выражением глаз, которое ясно показывает, что человека что-то мучает, но сказать об этом он почему-то не решается. Николай выжидательно смотрел на племянника, не торопя его. Павел нахмурился, нервно переступил с ноги на ногу, затем увел взгляд в сторону.
- Попадись мне, кто все так придумал, - неожиданно произнес Павел, ни к кому не обращаясь и глядя мимо Николая, - я бы сам здесь его придушил...
- Это ты о чем, братишка? - спросил Николай, не понимая, что имел ввиду племянник.
- Должно быть, - немного помедлив, ответил племянник, не объясняя, а только намекая на то, что он подразумевал, произнося предыдущую фразу, - содатель, творя этот мир, пребывал в полном помрачении рассудка...
- Это ты к чему, братишка? - спросил Николай.
- Это цитата, дядя Коля, - хмуро ответил Павел, и полез в карман за сигаретой. - Из письма Ван Гога к своему брату Тео. Был такой художник - Винсент Ван Гог, - сочел нужным пояснить он, - и этот мир ему определенно не нравился. Поэтому и пытался он изменить его, насколько это было возможно... На своих картинах хотя бы, - вздохнув, закончил он.
- Ясно... - несколько секунд Николай молча рассматривал племянника, потом, что бы заполнить паузу, полез в карман за сигаретой.
- А это что? - немного погодя спросил Николай; во фразе, произнесенной Павлом первой, чувствовался какой-то странный, совсем несвойственный обычной разговорной речи ритм. - Тоже цитата?
- Что? - не понял Павел.
- Да вот, - пояснил Николай, - ты первую фразу произнес... Это что, - стихи?
- А, это... - после некоторой паузы ответил Павел. - Это не стихи, дядя Коля. Это из песни одной... Неважно.
- Песни? - к музыке Николай был равнодушен. А если и слушал он какие песни, то разве что определенного сорта, - из тех самых, эстрадных, какими замусорен был весь радио- и телеэфир. Но в тех песнях, простеньких, с приглуповатыми текстами, никогда не встречал он слов, подобных этим... Да и, если честно, Николай никогда не вслушивался в тексты эстрадных песен, поскольку они, бессмысленные, служили для него всего лишь звуковым фоном жизни, навроде городского шума.
- Что-то не слышал я такой, - после некоторой паузы сказал Николай. - А кто это поет?
- Это?.. Это рок-музыка, дядя Коля. Ты такую не слушаешь, я же знаю... - ответил Павел и тут же, безо всякого перехода, выложил: - Я, дядя Коля, позавчера мимо деревни с одним своим другом проезжал... А сюда не заехал. Понимаешь, дядя Коля, - мимо проезжал! А заехать к дедушке с бабушкой так и не удосужился... Никогда этого себе не прощу! Никогда! И ни за что!
- Проезжал? - переспросил Николай, исподлобья внимательно глядя на племянника; лишь после этого признания Павла ему открылась настоящая причина несколько неестественного поведения племянника, которое он ошибочно объяснил себе физиологическими причинами. Этим же, надо полагать, объяснялась и чрезмерная словоохотливость Павла, вообще-то, совсем ему несвойственная.
- Ну, - в глазах Павла что-то блеснуло и замерцало, а голос дрогнул. - Мы с Володькой Игониным, моим другом, вчера ездили в соседний город... Так, по делам, на один день всего. А когда возвращались, как раз мимо деревни нашей проезжали... Эх, если бы я знал, что все так получится!
- А кто же знал-то? - спросил Николай, желая утешить племянника.
- Кто, кто... - Павел опустил глаза. - Мне уже отнюдь не семнадцать лет, дядя Коля, кое-что соображаю. Во всяком случае - должен. А вот... Проехал... И ведь как-будто чувствовал что-то, хотел даже остановить Володьку, что бы повернул... Хотя это я сейчас так говорю, что чувствовал. Легко говорить, в общем...
- Да... - неопределенно вздохнул Николай; какими словами можно было утешить племянника, он не знал. Вернее, мог он, конечно, произнести одну из тех фраз, какими люди обычно отговариваются в подобных ситуациях, но все они казались ему настолько затертыми и банальными, что и мараться о них не хотелось.
Они помолчали. Павел взглянул на своего дядю, видимо, ожидая хоть каких-нибудь, но все-таки слов, но Николай молчал. Несколько секунд после этого Павел стоял, глядя в сторону, затем опять взглянул на Николая своим тревожным взглядом, но покраснел, и склонил голову.
- А куда ездили-то? - спросил Николай.
Павел помолчал, все так же глядя себе под ноги и, так и не подняв головы, назвал город, в котором жил Николай.
- А чего к нам не зашел? - удивился, почти даже возмутился, Николай.
- Да говорю же, дядя Коля, - дела... - смущенно потирая пальцем кончик носа и не поднимая головы, ответил Павел. - Мы же все по-быстрому, дядя Коля. Прокрутились по городу, дела все сделали... Стрелка у нас там была, как это сейчас модно говорить. В смысле - с одним человеком нужно было встретиться... Уж лучше бы я никуда не ездил, черт возьми!
- А все-таки мог бы и зайти, братишка.
- Так ведь мы днем ездили, дядя Коля, - стал оправдываться племянник. - Ты на работе. Тетю Свету беспокоить... А вдруг Антошка спит, думаю.
- Беспокоить... проворчал Николай. - Вообще, братишка, ты чего к нам в гости не приезжаешь?
- Да как тебе сказать, дядя Коля... - ответил Павел, и снова смущенно потер пальцем кончик носа, и снова отвел взгляд в сторону. - Знаешь, все время не выберу. Время сейчас, дядя Коля, сам знаешь какое. Ни на что времени не хватает. Прости за дурной каламбур. - Он усмехнулся и быстро, что бы не акцентировать внимания на последней фразе, добавил: - Опять же, друзья...
- А что - друзья? - внимательно вглядываясь в лицо племянника, спросил Николай. Тот какое-то мгновение думал, принимая решение. А решение это, видимо, было нелегким, потому что внутренняя борьба ясно отражалась на его лице. Вот этой, единственной, пожалуй, чертой характера Николай с Павлом были очень схожи: что дядя, что племянник очень не любили врать, а когда попадали в ситуацию, в которой лучше было бы произнести неправду, что бы не тратить время на дальнейшее разъяснение своей позиции, внутри каждого из них начиналась мучительная внутренняя борьба между желанием сказать неправду и в тоже время неприятием ее, с какой бы целью, а пусть бы даже и самой благой, она не произносилась; все перепетии этой борьбы отражались на их лицах.
- Ты знаешь, дядя Коля, - ответил, наконец, Павел, - если честно, друзья в этой жизни, на мой взгляд, куда как больше значат, чем родственники. То есть, хорошо, когда брат, или хотя бы двоюродный брат, тебе не только по родству, но и душой тебе брат. Но ведь так почти никогда не бывает. - Павел настороженно взглянул на дядю, проверяя его реакцию на свои слова, подождал, не возразит ли дядя, затем продолжил, уже увереннее: - Хотя, имею ли я право так говорить, - это тоже вопрос. У меня же нет родного брата, дядя Коля. А двоюродные, - они и младше меня намного... Да и скучно мне с ними, если честно. Не одного мы поля с ними ягоды. - Торопливо выложил он, и снова внимательно вгляделся в лицо Николая, желая до произнесенного им ответа узнать впечатление, произведенное его небольшим монологом.
Николай молча смотрел на племянника. Тот, очевидно, полагая, что слова его дяде не понравились, а может быть, и вовсе обидели, смутился, слегка покраснел, и принялся торопливо разъяснять свою позицию в этом вопросе более подробно.
- Дядя Коля, может быть, я и неправ, но родственники - это одно. Кровная связь, и так далее, и тому подобное... Но кроме этой, кровной связи, есть еще и совсем другая связь между людьми. Такая, знаешь, неуловимая, но куда, быть может, более ценная, - он задумался на мгновение. - Знаешь, дядя Коля, есть такая песня у английской группы "Квин", - называется "Frends will be Frends", - неимоверно коверкая английские слова, произнес он, и тут же перевел: - "Друзья остаются друзьями". Понимаешь? (Николай по-прежнему молчал, внимательно глядя на племянника.) Или, еще, Виктор Цой когда-то пел, - "У меня есть братья, но нет родных..." Ты же понимаешь, дядя Коля, что он имел ввиду? (Николай молча кивнул.) В общем - такие дела, дядя Коля... Да ты же и сам такой, дядя Коля, я же знаю. Что тут говорить?!
Выговорив все это, Павел опустил голову, точно ожидая наказания за свои крамольные мысли, и потому не заметил, что, услышав последние его слова Николай вздрогнул и пристально посмотрел на него. Уж слишком образ мыслей племянника напоминал ему свой собственный строй мыслей. Николай некоторое время молчал, Павел же стоял, не поднимая головы.
- Хорошо, что ты понял это, братишка, - нарушил молчание Николай, в который уже раз за этот день мучительно думая о том, что слов, что бы по-настоящему выразить все то, что чувствует он и о чем думает, найти не может, а те готовые формулы, какими обычно отговариваются все окружающие, противны ему. - Друзья... Друзья в этой жизни многое значат. Вот только...
- Что - вот только? - быстро поднимая голову, спросил Павел.
- К сожалению, очень часто они превращаются просто в знакомых, - ответил Николай.
- Так я же совсем не про таких друзей говорю, дядя Коля, - быстро проговорил Павел, видимо, обрадованный тем, что дядя воспринял его слова с пониманием. - Я про настоящих друзей говорю. Друзей может быть два-три, остальные все знакомые. - несколько невпопад закончил, как это бывает всегда, когда люди говорят давно заготовленными формулами.
- Наверное, братишка, - не стал спорить Николай, не желая разубеждать племянника в том, что ему еще предстояло изведать на своем собственном опыте. Что ни говори, а разочарований в этой жизни хватало... Она, собственно, из одних только разочарований и состояла, эта жизнь.
- Ну, что, братишка, - полуутвердительно спросил Николай, - пойдем в дом?
- Ты иди, дядя Коля, - после некоторой паузы ответил Павел. - А мне еще к другу надо зайти.
- А не поздно? - спросил Николай.
- Для друзей нет такого слова - поздно, - моментально отреагировал Павел.
- Только не задерживайся, братишка, - улыбнулся Николай. - А то как бы и тебя не потеряли.
- Да я уже предупредил всех, - сказал Павел. - Да и, если честно... Вряд ли им сейчас до меня.
- В смысле? - уточнил Николай.
- Да ну их, - махнул рукой Павел. - Ладно, если они сами себя помнят... А уж до меня и моего местопребывания, я надеюсь, им и дела нет.
Он помолчал и, предварительно бросив на дядю, нахмурился и с оттенком неодобрения в голосе произнес:
- Где стол был явств, там гроб стоит... Вернее - наоборот. Старик Державин, определенно, ошибался, - и тут же, предупреждая вопрос Николая, он добавил: - Это тоже цитата, дядя Коля... А вообще, надо прекращать это дело.
- Какое? - спросил Николай, удивленный внезапным переходом мысли племянника с одного на другое.
- Да вот, - смущенно потирая пальцем кончик носа, ответил Павел, - начал интересничать.
- То есть?
- Ну... Привычничать, - совсем уже непонятно выразился племянник и, видимо, почувствовав всю неловкость этого момента, быстро добавил, протягивая руку для рукопожатия: - Ну, все, дядя Коля, - побежал я. Действительно, поздновато уже... Что бы там я ни говорил.
Николай вопросительно глядел на племянника.
- Друзья, оно, конечно, друзья... - нехотя пояснил свою мысль Павел. хмурясь. - Но у друзей еще жены есть.
После этого они обменялись крепким рукопожатием, точно благодаря друг друга за недавний разговор, и двинулись каждый в свою сторону. В пять-шесть легких и стремительных шагов Павел вместил расстояние от забора до ворот, приоткрыл калитку, и выскольнул в узкую щель гибкой и ловкой тенью. Услышав за спиной звяканье шеколды, Николай обернулся, взглянул на ворота, на закрытую калитку, и, больше уже не оглядываясь и не останавливаясь, направился к дому. Подойдя к крыльцу, он, впрочем, остановился и задумался. Машинально вытащил из кармана сигареты, и даже достал одну из пачки, но, подумав, вложил ее обратно, а саму пачку спрятал в карман. Крепко потирая ладонью лоб, он постоял еще немного в темноте, затем, очевидно, придя к какому-то решению, нехотя стал подниматься по крыльцу, задерживаясь подолгу на каждой ступеньке.
Взойдя на верхнюю ступеньку, он вдруг остановился, помедлил немного. а затем привычным движением, не глядя, протянул правую руку и щелкнул закрепленным на стене выключателем. За его спиной, под навесом, зажглась тусклая лампочка, забранная матовым стеклянным колпаком.

*******

Как и предвидел Николай, в передней комнате никого не оказалось. На маленьком обеденном столике, отражаясь в темном стекле единственного окна комнаты (вообще-то, в комнате было два окна, но второе оставалось за перегородкой, в кухонке), стояли несколькими нешаткими башенками стопки суповых и десертных тарелок, перемытых уже, но еще не убранных на свое обычное место в шкафчике-перегородке, а рядом с ними, на круглом расписном подносе, тоже перемытые, стояли чайные чашки, сложенные по четыре на стопочках чайных же блюдечек. Одна створка шкафчика-перегородки была приоткрыта и в косо падающем туда луче света Николай разглядел на одной из нижних полок три небольших и хорошо различимых темных круга на сероватой от пыли плоскости. На полке повыше виднелись такие же круги, меньших размеров и в большем количестве; это были следы от чайных приборов. Николай, внимательно оглядев все это, нахмурился, по давней своей привычке крепко потер ладонью лоб, затем, не отнимая ладони ото лба и чуть склонив голову набок, прислушался.
В горнице негромко разговаривали; из общего хора выплывали отдельные голоса, в основном мужские. Особенно хорошо слышен был голос Вениамина, как и всегда, впрочем; низкий и слегка хрипловатый, голос самого старшего брата Николая был из тех, что и за двумя стенками слышны. Женских голосов по отдельности разобрать было невозможно; в отличии от мужчин, женщины разговаривали негромко, и о чем они говорили, понять было невозможно. Но и по тем отдельным мужским репликам, которые иногда все-таки пробивались сквозь общий гул голосов, понять что-либо, кроме того, разве, что разговор за столом идет совсем не о том, о чем должно говорить в день похорон, было тоже нельзя. Как-бы в подтверждение этого наблюдения из горницы послышался негромкий женский смешок, тут же, впрочем, оборванный.
С минуту еще, наверное, а то и больше Николай стоял на пороге передней комнаты недвижим, прислушиваясь к тому, что происходило в горнице, затем он осторожно отшагнул назад, в темноту сеней, намереваясь покинуть дом, но в это же мгновение из горницы послышался громкий звук отодвигаемого стула, и, уже на полуобороте, Николай остановился и замер. В горнице тем временем задвигались, заговорили громче. Боясь быть застигнутым за очевидным бегством, Николай торопливо шагнул обратно. Несколько секунд нелепой птицей он стоял перед порогом, не переступая его, а занеся только ногу над ним, готовый в любой момент продолжить это зафиксированное движение вперед или же, наоборот, назад, и все вслушивался в звуки. В комнате двигались, шумели, и спустя несколько мгновений на порог горницы упала, стремительно уменьшаясь и кривляясь, многоголовая тень, слабенькая, но все-таки различимая на окрашенных в светло-желтую краску половицах.
Первым из горницы в переднюю комнату вышел Вениамин, худой и выкокий мужчина, пожилой уже, седоватый, морщинистый. Увидев младшего брата, который как раз якобы переступил порог, он вздрогнул от неожиданности, остановился, потом, с тем, очевидно, что бы скрыть явный испуг, проворчал:
- Ну, Младший...
Николай молча глядел на брата.
- Ты где ходишь-то? - уже не столько ворчливым, сколько недовольным голосом спросил Вениамин. - Нехорошо, брат...
Закончить начатую фразу он, впрочем, не успел; чья-то рука подтолкнула его в спину, и тут же раздался явно пьяный голос обладателя руки:
- Вениамин Григорьевич!.. А, Вениамин Григорьевич?! Папра-ашу на выход!
Вениамин оглянулся, недовольно поморщился, и, ничего не ответив, спустился с высокого приступка и отшагнул в сторону, освобождая дорогу. Следом за ним, пьяно покачиваясь, из горницы вышел нетерпеливый обладатель голоса; это был Ринат, муж Кати. Одного, приблизительно, роста с Вениамином, даже чуть пониже, пожалуй, он был много плотнее его, грузнее, и потому казался более высоким.
- Э, нет, Вениамин Григорьевич! Так просто ты от меня не отделаешься, зараза... Тоже мне, начальничек выискался, понимаешь, - сказал он и собрался было продолжить свою тираду, но, заметив Николая, осекся и воскликнул: - Младшой! И где же ты ходишь, бродяга?!
Николай молча пожал плечами.
- А мы уже всю водку выпили! - подмигнув, сообщил Ринат, а затем, быстро обдумав что-то, хищно улыбнулся и указал рукой на Николая:
- Вот!!! Вот кто у нас за добавкой побежит!!!
Николай, никак не реагируя на слова зятя, взглянул на старшего брата. Тот поморщился и, видимо, приняв этот взгляд за немой вопрос, глазами, да и всем выражением лица показал, - мол, не обращай внимания, брат, как-будто ты его не знаешь? В этом немом объяснении, впрочем, большой необходимости не было. Уж кого, кого, а зятя своего Николай, конечно же, знал. Успел, во всяком случае, изучить особенности его характера за время почти двадцатилетнего знакомства... Как с хорошей, так и с плохой стороны. Вообще-то, Ринат был неплохим человеком. Надежным, во всяком случае, и совестливым. За что и прощались ему многочисленные его слабости. В том числе и одна не самая приятная особенность его характера.
Ринат, в трезвом состоянии обычно спокойный, молчаливый, и даже немного стеснительный, после первой же, мало, второй рюмки, становился не то что разговорчивым, а и просто назойливым, как осенняя муха. В особенности он любил спорить... Вернее, не столько даже любил, сколько выходило у него так. Вполне возможно, что и против его желания. Ринат, в молчании, как и все мужчины склонный к незримому диалогу с самим собой, под воздействием спиртного диалог этот выносил за рамки собственной личности. Но то, что во внутреннем мире Рината выглядело диалогом, или же, на худой конец, вполне миролюбивым спором (отчего же не поговорить с умным человеком?), во внешнем мире неизбежно превращалось в яростное сражение. Ведь во внутреннем своем мире собеседником и оппонентом был он сам, и потому все ответы и возражения на свои же собственные положения и выводы знал заранее. Перенося же этот незримый диалог в мир внешний, Ринат встречал вполне естественный отпор со стороны собеседника. (Если только собеседник этот не мыслил в одной тональности с ним). Потому вполне понятно и объяснимо, что дальше, как правило, начинался спор, чаще всего бессмысленный, и больше того, бестолковый. Иногда, - особенно в том случае, если Ринат оказывался в малознакомой компании, - это приводило к не самым лучшим последствиям.
- Побежит, побежит, - притворно-ласковым голосом сообщил Сергей, второй по старшинству брат Николая. Он как-раз вышел из горницы в переднюю комнату. Сергей тоже был высок, но, в отличии от Вениамина, худого, жилистого, слегка полноват, и даже имел небольшое, как бы карикатурное брюшко... Вернее, еще только намек на него, хотя и явный. Следом за Сергеем со злым, и даже, пожалуй, озлобленным лицом выскочила Катя и, обращаясь к мужу, закричала:
- Я тебе побегу! Я тебе так побегу! Ринат!!!
Сергей оглянулся и, видимо, беззвучно просигнализировал сестре, упрашивая ее не встревать. Так это было или не так, неизвестно, но Катя осеклась, махнула рукой, - мол, делайте, что хотите, и ушла в горницу. Спустя секунду, впрочем, она снова показалась на пороге горницы.
- Сергей! - сказала она, приложив руки к груди. - Я тебя умоляю!
- Нормально все будет, сестренка, - заверил Катю Сергей. - Чего ты?
- Хе! - прокомментировал короткий диалог сестры и брата Ринат. - Нормально... Что вы, вообще, под этим словом понимаете?
Катя зло взглянула на мужа, но ничего ему не ответила, и снова зашла в горницу. Николая в дверях передней комнаты она как-будто и не заметила. Сергей замечание зятя тоже пропустил мимо ушей, прошел дальше. Спустя несколько мгновений из горницы вышел Алексей, двоюродный брат Николая. Небольшого роста, широкоплечий, крепкий еще, хотя и с заметной рыхлецой уже, он неуловимо напоминал своими фигурой и лицом Николая, точно именно он был родным братом его, а не Сергей с Вениамином. Николай подождал еще немного, ожидая, что следом за Алексеем покажется еще кто-либо из родственников, но из горницы почему-то больше никто не вышел. Алексей, перехватив взгляд Николая, подмигнул и показал глазами на Рината, о чем-то сигнализируя.
- Пошли, Младший, - тем временем сказал Вениамин, подойдя к Николаю. Он положил руку ему на плечо, подтолкнул.
- Вы куда собрались-то? - спросил Николай, немного отстраняясь, что бы пропустить его и остальных в дверь.
- Во двор, покурить... Да и вообще, неплохо бы просвежиться. Это ты неизвестно где ходишь. А мы уже битый час здесь безвылазно сидим, - вновь упрекнул младшего брата Вениамин, правда, в несколько завуалированной форме. - Пошли.
- А где остальные? - спросил Николай, показывая глазами на дверь горнцы. Вениамин оглянулся, и, оборотясь к младшему брату, ответил:
- Разошлись.
- Разошлись? - в голосе Николая слышалось удивление.
- Разошлись. А ты что же думал, - тебя все будут ждать? Давай, Младший, проходи. Или туда, или сюда, - добавил Вениамин торопливо, потому что сзади вновь напирал Ринат. Николай задумчиво глянул на зятя, повернулся и шагнул в темные сени. Следом за ним цепочкой потянулись остальные. Впятером они вышли во двор, остановились невдалеке от крыльца, на границе тьмы и света от тусклой лампочки, давеча зажженной Николаем. Каждый достал из кармана сигареты. Выуживая сигарету из пачки, Николай намеренно долго возился, внимательно, но при этом стараясь остаться незамеченным, присматриваясь к своим братьям и зятю.
Откровенно пьяным выглядел только Ринат. Но и тот, впрочем, на ногах держался довольно уверенно. Лишь по несвойственной ему в трезвом состоянии развязанности можно было понять, что он пьян, и весьма. Словно бы подтверждая этот вывод Николая, Ринат вдруг заулыбался, затолкал вынутую уже сигарету обратно в пачку, и, в очередной раз обращаясь к Вениамину по имени-отчеству, да еще с такой интонацией, в которой ясно слышался иронический подтекст, сказал:
- Э, нет, ты подожди, Вениамин Григорьевич... Подожди, говорю, сигареты в карман прятать.
Вениамин убрал поднесенную уже к губам сигарету, вопросительно взглянул на зятя. Ринат хмыкнул, демонстративно затолкал свою пачку дешевых российских сигарет без фильтра в узкий нагрудной карман рубашки, и, указав глазами на пачку "ЛМ", которую держал в руках Вениамин, требовательно произнес:
- Мы вот тут посовещались, и пришли к такому решению... В общем, лучше я твоих покурю. Из принципа! А то ведь вы, паразиты, нам такую интересную жизнь устроили, что и нормальных сигарет теперь не покуришь.
- Кто это вы? - нехотя поинтересовался Вениамин, протягивая пачку Ринату. - И кто это - паразиты?
Николай взглянул на страшего брата, затем - на Рината. Если он все правильно понимал, Вениамину не стоило задавать этот вопрос. Лучшим выходом в этой ситуации было бы просто проигнорировать неприкрытую подначку Рината.
- Ха! Он еще спрашивает! Начальнички, мать вашу так и разэдак, кто же еще?! - воскликнул Ринат, довольно беззлобно, впрочем, и, точно патроны из автоматного рожка, принялся деловито вытягивать сигарету за сигаретой из протянутой ему пачки.
- Развели, понимаешь, капитализм и демократию... - приговаривал он, выуживая сигареты. - Простому человеку от вас житья нет... Хуже колорадских жуков, честное слово! Тех хоть потравить можно. А вот вас, паразитов, никакая отрава не возьмет, - для пущего эффекта Ринат выдержал небольшую паузу и лишь потом, предварительно оглядев своих родственников хитрющими глазами, как делал всегда, когда хотел заострить внимание на следующей фразе, объявил: - Потому как вы сами почище любой отравы будете. А зараза заразу, как известно, не берет.
Вениамин с Сергеем переглянулись, вздохнули. Алексей, глядя в сторону, кривовато ухмыльнулся.
- Ничё, - тем временем пообещал Ринат, протягивая изрядно опустошенную пачку "ЛМ" обратно Вениамину, - будет и на нашей улице праздник. Не все скоту масленница. Вы, гады, доиграетесь... Лопнет у народа терпение, попомните мои слова, лопнет!
Он смолк, оглядел всех, ожидая наводящего вопроса, но не дождался, и продолжил:
- Да это же ни в какие ворота не лезет, что вы со страной сделали! Даже мои предки, и те над Россией так не измывались! А уж на что ведь басурмане были, и нехристи! - Таким самокритичным заявлением закончил он свою обличительную тираду, и стал прикуривать, заметно покачиваясь и все время переступая ногами, с тем, что бы удержать равновесие.
Вениамин с Сергеем снова переглянулись, и вновь сопроводили свои взгляды едва слышным вздохом. Николай, прикуривая, исподлобья наблюдал за своими братьями и зятем, не то что бы догадываясь, а уже наверняка зная о том, что произошло за время его отсутствия... И о том, что последует дальше. Он быстро взглянул на дом, затем, слегка наклонив голову, вновь принялся наблюдать за остальными.
- А чего вздыхаете-то? - тем временем поинтересовался Ринат деланно наивным тоном. - Неужто правда-матка глаза режет? Вот уж не ожидал... Не ожидал, что у вас, паразитов, совесть еще осталась!
- Ринат, слушай, - ответил Алексей, в своеобразной форме заступаясь за своих двоюродных братьев, - прекращай ты это дело. Надоел уже сегодня, честное слово. Хуже горькой редьки. Помолчал бы ты... хоть сегодня, - с нажимом на последних двух словах попросил он.
Хотя впрямую о неуместности и подобного разговора, и подобного поведения сказано не было, Ринат намек, видимо, все-таки понял, и промолчал, как будто бы действительно устыдился. Николай с грустноватой полуусмешкой продолжал исподлобья наблюдать за братьями и зятем.
Дело, видимо, обстояло таким образом, что за время отсутствия Николая в доме Ринат привязался к Вениамину и Сергею с тем давним своим и весьма излюбленным спором о социальной несправедливости, с каким он обычно цеплялся к ним всякий раз, когда они оказывались за одним столом. Это, несколько странное пристрастие Рината к данной теме, скорее всего, объяснялось той разницей в социальном положении, которое занимал он сам, и которое занимали старшие братья Николая. Ринат был простым рабочим, тогда как старшие братья Николая на социальной лестнице стояли гораздо выше его. Вениамин занимал должность начальника головного цеха одного довольно крупного предприятия. Сергей же был главным редактором одной из многочисленных областных газет, возникших в последнее десятилетие.
Ни для кого не было секретом, что затевая эти споры со старшими братьями Николая, Ринат преследовал вполне очевидную цель, - за чужой счет компенсировать собственные неудачи. Виновником которых, честно говоря, был он сам. Вернее, - его склонность к неумеренным возлияниям. После окончания инженерно-строительного института Ринат что-то очень быстро стал подниматься вверх по производственной лестнице, но на определенном этапе, когда алкоголь из подспорья превратился для него в очевидную проблему, он притормозил, а затем, поначалу медленно, а после со все большим ускорением устремился вниз. Падение закончилось там же, где оно и началось. То есть, - у самого начала социальной лестницы. Чему, кстати, весьма поспособствовала еще одна отличительная черта его характера. Заметив несправедливость в отношении даже малознакомого, и больше того, - малосимпатичного ему человека, Ринат, забыв обо всем, в том числе и о последствиях, бросался на защиту его интересов. Чаще всего подобное происходило на работе, где подобное, мягко говоря, не приветствовалось. Понятное дело, что и эта особенность характера Рината тоже попортила немало крови, - как и ему самому, так и близким его. Хотя в семье все-таки считалось, что основной причиной неуспешности зятя-татарина было его пристрастие к алкоголю.
Но правда и то, что спор этот, в основном, возникал только в том случае, если Ринат перепивал. В трезвом состоянии, если только дело не касалось некоторых обстоятельств, был он человеком покладистым. Но поскольку Ринат, весьма падкий до спиртного, перепивал практически всякий раз, когда родственники собирались вместе (а какая же встреча у нас обходится без хотя бы и небольшой выпивки?), то и спор этот возобновлялся при каждой встрече, причем таким образом, как-будто он и не прекращался вовсе. Все те же самые аргументы в доказательство собственной правоты приводил Ринат, и одними и теми же доводами оперировали старшие братья Николая, доказывая обратное.
Если Николай не ошибался, - а как можно было в этом ошибиться? - в который раз уже он становился свидетелем начала подобного спора. Или же его продолжения... Судя по поведению Рината и братьев, - именно что продолжения. Сам Николай, несмотря на то, что затрагиваемая тема была ему интересна, от этих споров он давно уже отошел. Хотя было время, когда и сам он принимал в них весьма деятельное участие, практически всегда принимая сторону зятя... Даже в том случае, если чувствовал, что они с Ринатом заведомо не правы. Как ни прискорбно было осознавать Николаю, но социальная солидарность оказывалась значительнее всех остальных чувств, в том числе и кровных.
Ринат, наконец, прикурил, хитро, но и в то же время как бы от сигаретного дыма прищуренными глазами обвел своих оппонентов, и открыл было рот, с тем, очевидно, что бы произнести очередную обличительную тираду, но, перехватив внимательный взгляд Алексея, сдержался. Он опустил голову и стал курить, не пытаясь больше начать спор. Некоторое время все молчали, с опаской поглядывая на Рината, но так, что бы это осталось незамеченным. Похоже было, что долгожданное перемирие все-таки наступило.
- Да... - с неопределенным выражением в голосе произнес Вениамин. Он оглядел дом и, потирая грудь ладонью, добавил: - Хорошо-то как на улице сегодня... После духоты, я имею ввиду. Дома...
Он не договорил, уяснив, видимо, явную неуместность произнесенной фразы. Быстро и стыдливо он оглядел всех, как бы проверяя, какое впечатление произвела на них произнесенная фраза, затем нахмурился и опустил голову, пряча лицо. После этого вновь возникла довольно продолжительная пауза, во время которой все стояли, покашливая и неловко переминаясь с ноги на ногу. Особенно часто это делал Ринат, но, судя по той резкости, с какой он выбрасывал ногу в сторону, а затем, чуть привзмахнув руками, что бы сохранить равновесие, припадал на нее, с ним, похоже, происходило нечто иное, нежели с остальными. Как это часто бывает во время длительных застолий с большими возлияниями, сигарета, закуренная после продолжительного перерыва, моментально опьянила его, словно бы приоткрыв давно готовый рухнуть под напором воды шлюз. Алексей, очевидно, заметил это, и передвинулся поближе к Ринату, что бы, в случае падения, успеть поддержать его.
Так и стояли все молча, долго стояли. Курили, думали, каждый о своем... Посматривали по сторонам, куда-то в ночь, вздыхали, негромко покашливали... На улице-то, и впрямь, на редкость как хорошо было. Хорошо, и как-то... проникновенно. Дневные жар и духота спали уже почти полностью и, хотя и не сказать было, что бы на смену им пришли прохлада и свежесть, дышать все-таки стало легче, нежели днем. Из палисадника тянуло терпким и густым запахом смородины и малины, нагретых солнцем и теперь отдающих это тепло. Слышно было, как в соседском хлеву тяжело вздыхает корова, как бы намереваясь замычать, но в самый последний момент оставляя свое намерение, и как, словно бы в аккомпанемент этим вздохам, дробно перестукивают копытцами о дощатый настил овцы и козы, неизвестно по какой причине все время перемещающиеся по загону. Где-то невдалеке перелаивались собаки, но как-то лениво, без желания, а как-бы по привычке. Облака, которые показались было на небе часа два назад, куда-то исчезли. Желтоватая луна уже стояла высоко в небе; она почти утратила свой первоначальный желто-кровянной цвет, каким была окрашена, когда только-только начинала свой привычный ночной путь... Хорошо было вокруг, что ни говори, тихо и покойно. Равнодушной природе не было никакого дела до людей с их вечными проблемами и суетой.
- Вот ты говоришь, Лешка, - молчи! - вдруг воскликнул Ринат безо всякого на то повода. - А как же это мне молчать, интересно, если я на все это гадство без боли смотреть не могу?
- Какое еще гадство? - неохотно, только потому, что вопрос был обращен к нему, откликнулся Алексей.
- Какое?! А которое эти гады в моей стране устроили! - Ринат замолчал и внимательно оглядел всех. На лице его было написано требовательное выражение. Он ждал, что кто-то возразит ему. Ну, или хотя бы ответит, пусть и миролюбиво. Монологами Ринат говорить не умел. Что бы развить свою мысль, ему всегда требовался оппонент. Но все, прекрасно зная эту особенность его психики, молчали. Уяснив, наконец, что никто ему ни возражать, ни отвечать не собирается, Ринат снова повернулся к Алексею и спросил:
- Вот ты мне ответь, Лешка, - к чему, зачем все эти семьдесят лет были? Что бы все вот этим вот кончилось?! Так что ли, получается?
Алексей хотел было ответить, но передумал, и молча пожал плечами, как бы показывая этим жестом, что ответа на поставленный вопрос он не знает. Тогда Ринат решил перейти на личности, рассудив, очевидно, что такой подход расшевелит его предполагаемых оппонентов куда лучше, нежели предыдущий, с несколько абстрактно поставленным вопросом. Правда, зашел он с несколько неожиданной стороны:
- А чего это вы на меня, как на сумасшедшего смотрите?
- Да никто на тебя, как на сумасшедшего не смотрит, - с недовольной гримасой ответил Алексей и, уже с улыбкой на лице добавил: - И даже просто так никто не смотрит... Больно ты нужен нам.
- Смотрите, смотрите... Я, что ли, не вижу? - проворчал Ринат и замолчал, размышляя над тем, как бы ему поскладнее вывести разговор на магистральную тему. Несмотря на все потуги, никак не удавалось ему зацепить Вениамина или Сергея. Не найдя ничего лучшего, он продолжил, уже бранчливым тоном:
- Конечно, вы каждого, кто от вас отличается, за сумасшедшего держите. Это же так легко!
- Да никто тебя за сумасшедшего не держит, - сказал Алексей. - С чего ты взял?
- Держите, держите, - заверил его Ринат таким тоном, как-будто бы собственное предположение его даже обрадовало. - Конечно! Откуда же вам понять, что у человека душа за державу болит!
- А хоть бы и болит... Мы-то здесь причем? - вполне резонно возразил Алексей.
- Очень даже причем! - воскликнул Ринат и заулыбался, обрадованный предоставленной ему возможностью продолжить наступление уже в желаемом направлении. Алексей, сообразив, что совершил тактический просчет, крякнул с досады.
- Я, может, спокойно смотреть не могу на этих двух гавриков! - Ринат поочередно кивнул головой на старших братьев Николая, поясняя, кого он имеет ввиду. - Вокруг такое творится, а им хоть бы хны! А как слово против скажешь, - так им сразу же не нравится!
Ринат помолчал, ожидая возражений, но на этот раз ему никто не ответил. Алексей, уяснив, наконец, что любые, даже самые нейтральные слова и фразы Ринат использует, как затравку, предпочел слову молчание. Остальные тоже молчали, напряженно ожидая дальнейшего, но и в тоже время надеясь, что Ринат замолчит. Правда, Вениамин приоткрыл было рот, что бы возразить, но, видимо, вспомнив о том, чем все это может кончиться, все-таки промолчал. Только вздохнул недовольно.
- Конечно! - воскликнул Ринат, раздраженный тем, что не получил ни ответа, ни возражения. - Получили свой кусок пирога, а на всех остальных вам начхать!.. Примазались, понимаешь. Как... Как примкнувший к ним Шепилов! А вы не задирайте нос! Не задирайте! Вы лучше вспомните, откуда вышли!
- А откуда мы вышли? - видя, что Ринат никак не уймется, Алексей все-таки решился заговорить снова, тем более, что вновь у него появилась возможность свести дело к немудренной шутке. - Из дому мы вышли... Вот только что. Уже и забыл?
- Я совсем о другом говорю, - еще более раздражено и в тоже время охотно откликнулся Ринат. - И не тебя я имею ввиду. Как будто не понимаешь?
- А ты шуток не понимаешь, - парировал Алексей и смолк в ожидании ответа, расчитывая, очевидно, что таким нехитрым маневром можно будет увести разговор в сторону. Но Ринат только отмахнулся от него нетерпеливым жестом. После этого произошла небольшая заминка, потому что и этого несильного движения руки хватило, что бы он потерял равновесие. Несколько секунд Ринат балансировал, то на одну ногу, то на другую припадая, но когда Алексей протянул руку, что поддержать его, он вскричал:
- Руки!!! Руки прочь от социалистической Кубы и ее братского народа! - и, уже обращаясь к старшим братьям Николая, задиристо добавил: - Вы не задирайте нос! Не задирайте, говорю! А то падать, ой-ой как больно будет!
Алексей, слегка приподняв брови и отрицательно поматывая головой, молча сигнализировал Вениамину, что бы он промолчал, но тот, раздосадованный явной несправедливостью обвинений в свой адрес, от возражения все-таки не удержался.
- Да кто же задирает-то? - спросил он.
- Вы с Серегой! - радостно откликнулся Ринат. - Кто же еще?
- Да с чего же ты взял, Ринат?! - воскликнул Вениамин. Сергей, который за назревающим спором наблюдал, не вмешиваясь, только усмехнулся и покачал головой.
- А ты в зеркало на себя давно не любовался? - спросил Ринат. Вениамин покраснел. Ринат, разглядев красноту на лице шурина, торжествующе заулыбался, но тут-же, краем глаза заметив улыбку на лице Сергея, переключился на второго своего шурина.
- А ты-то чего улыбаешься? Погоди, зараза, - и до тебя очередь дойдет! Четвертая власть, понимаешь! - распаляясь от собственного голоса, вскричал он. - О свободе слова всю дорогу кричали, а теперь что?! Заказные статейки пишем, да властьимущих обслуживаем? Писаки, блин! Коммунисты у них всему виной! Они, видите ли, им свободу не давали... Ну, дали вам эту чертову свободу, и что?! Как вы ею воспользовались?
Сергей в ответ снова улыбнулся, и ничем больше на угрозу зятя не ответил, сочтя, видимо, что разумнее будет промолчать. Ринат немного выждал, затем, очевидно, решив оставить Сергея на закуску, и повернулся к Вениамину. Но тот за время предоставленной ему пусть и небольшой передышки успел уже овладеть собой, и говорить, похоже, больше не собирался. Зато в дело вступил Алексей.
- Чего молчишь? - обратился с вопросом к Вениамину Ринат. - Или ответить нечем?
- Слушай, Ринат, - бесхитростно на этот раз попросил Алексей, - может помолчим? Надоело. Нет, правда. Ты что, ничего не понимаешь?
- А может, я не могу молчать?! - воскликнул Ринат. - Совсем как Лев Толстой!
- Ну, если не можешь, - подумав, предложил Алексей, - тогда со мной поговори. Только от ребят отстань.
- А чего мне с тобой спорить? - удивился Ринат. - Против тебя-то у меня нет классового антагонизма!
- Так я же тебе предлагаю поговорить, а не спорить, - поправил Рината Алексей.
- Ай, отвяжись...
- Пока ты людей не оставишь в покое, - не отвяжусь, - твердо тветил Алексей. - Ну, чего ты к Вениамину привязался?
- Говорю же - классовый антагонизм!
- Вот заладил, - антагонизм, антагонизм... Долдон, - улыбаясь, сказал Алексей; он все еще надеялся свести надвигающийся спор к шутке, пусть и грубоватой. - Как попугай, честное слово.
- Ты, Лешка, у меня договоришься, - пригрозил Алексею Ринат.
- А чего? - оживленно спросил Алексей.
- Дождешься, что и против твоей гнусной личности у меня антагонизм появится!
- А против меня-то чего? - приглуповато улыбаясь, спросил Алексей.
- А я, может, к тебе уже давно присматриваюсь! - заявил Ринат. - Ты ж, если хорошенько разобраться, подкулачник самый настоящий! Развел, понимаешь, Матренин двор!.. Хозяин бани и огорода!
Ринат помолчал, затем, наведя указательный палец на Алексея, ровозгласил:
- Нет, и не подкулачник ты вовсе, а самая что ни на есть кулацкая морда!
- Ну? - еще более приглуповато улыбаясь и в тоже время хитро посверкивая глазами, спросил Алексей. Какое-то время Ринат смотрел на него молча, затем, сообразив, что Алексей просто играет с ним, как с неразумным ребенком, почесал в затылке и беззлобно проворчал:
- Вот ведь зараза...
Все, за исключением Николая, облегченно рассмеялись, полагая, что на этом инцидент будет исчерпан. Вот только сделали они это зря; услышав беззлобный, в общем-то, смех, Ринат слегка покраснел и набычился. Несколько секунд он молчал, размышляя над тем, с какой стороны будет лучше подступиться на этот раз, затем ядовито улыбнулся.
- Вышли мы все из народа, дети семьи трудовой, - пропел он начальные строчки из одной революционной песни, популярной в начале двадцатого века. Вениамин с Сергеем переглянулись и, вздохнув, покачали головами.
- Вот ведь вспомнил... - саркастически улыбнулся Алексей.
- Вспомнил, а что? - горделиво расправил плечи Ринат. - В отличии от этих гавриков я все помню, и ни отчего не отказываюсь. А эти... Десять лет назад они за торжество коммунизма ратовали, а теперь за развитой капитализм душу готовы продать!
- И что? - неосторожно спросил Алексей, продолжая саркастически улыбаться. А Ринату, похоже, того только и нужно было.
- Вот я и спрашиваю, - повысив голос, спросил он, неловко переходя к интересующей его теме, - как же мне молчать, если у меня классовый антагонизм? В особенности против тех, кто ничего не помнит?
- Молча, - коротко и емко посоветовал ему Алексей.
- Что - молча? - не понял Ринат.
- Молча, говорю, молчать, - пояснил Алексей.
- Ишь ты, умник какой выискался... Молча... - хмыкнул Ринат, и вдруг так неудачно переступил на другую ногу, что потерял равновесие, и, если бы не Алексей, который успел среагировать, и подхватить его под локоть, верно, упал бы.
- Шел бы ты спать, что ли, - посоветовал Алексей Ринату, с трудом удерживая его от падения. - Вон, уже и на ногах не держишься. А все туда же... Дитя, блин, семьи трудовой.
- Что я, - дурак, что ли? - живо возразил Ринат. Тело ему почти не подчинялось, но голова, как ни странно, работала... Не то что бы будь здоров, но все-таки. - Столько пить, а потом лечь спать? Это надо так понимать, что я добро зазря переведу? Вот ты тоже интересный...
Алексей промолчал, лицо его исказила досадливая гримаса... Но прищуренные глаза его довольно посверкивали, потому как, вроде бы и не желая того, но увел он Рината от излюбленной его темы. Ринат тоже помолчал, в ожидании ответа, затем остренько взглянул на Алексея и, что-то быстро обдумав, хмыкнул.
- Не дождешься, - сказал он.
- Ну и ладно, - пожал плечами Алексей. - Не хочешь спать, - пожалуйста. Я, что ли, против? Это, как говорится, личное дело каждого... Неволить тебя никто не собирается.
- Не дождешься, говорю! - возвысив голос, воскликнул Ринат. - Ишь ты, какой умник выискался!
- Да говорю же, - если не хочешь спать... - перебил Рината Алексей, но тот договорить ему не дал.
- Думаешь, что, - Риныч, он такой дурак? Риныч, он ничего не понимает?! Миротворец какой выискался, тоже мне... А вот фигушки ты угадал! - Ринат. дупачась, сложил дулю и продемонстрировал ее Алексею, желая усилить этим некрасивым жестом эффект произнесенной фразы. Алексей, уяснив, что и последний маневр ему не удался, крякнул с досады, мотнул головой, и отвернулся от Рината.
- Молчишь? - спросил Ринат, понизив тон. - Ну-ну... Вот потому-то и в стране такой бардак, что все вы молчите. А вот если бы хоть половина голос подала! Да что там половина - четверть!!! Да тут бы такое поднялось! Такое!.. Вот тогда бы этим гаврикам досталось! - Он вытянул руку и показал на двух своих шуряков.
- В самом деле, Ринат, - давай помолчим, - вздохнув, попросил Венеамин. - Завтра - пожалуйста. Завтра, - сколько хочешь... Но только не сегодня. Ты хоть понимаешь, что...
- Что, - не нравится? А страну грабить - это вам нравится? - Ринат, похоже, разошелся настолько, что и забыл о том, что собрало их всех в этом доме сегодня... А если и помнил он об этом, то ничуть, похоже, уже не волновало его это. Настолько он был пьян. При взгляде на Рината Николаю вдруг вспомнился недавний разговор с Филочкиным, и он против своей воли улыбнулся... Что бы тут же помрачнеть.
- Я-то здесь причем, Ринат?! - как-то по-женски всплеснув руками, взмолился Вениамин. - Да если ты хочешь знать, я для своих рабочих в цеху, все что могу делаю! И даже сверх того! Но я же не Бог, в конце-то концов! Что я могу?!
- Все вы так говорите, - немедленно парировал Ринат, пламенный трибун. - А как до дела доходит, то выясняется, что всем вашим словам в базарный день пятак ломанный и то много будет! Как это сказано? Судите о них не по словам, а по делам их...
- И поделом им, - Алексей вновь попытался свести спор к немудренной шутке, намеренно исковеркав окончание последней фразы, произнесенной Ринатом. Но тот как будто и не заметил этого; теперь, когда ему удалось расшевелить Вениамина, ни в качестве собеседника, ни в качестве оппонента Алексей его больше не интересовал. Обращаясь к Венеамину, Ринат спросил:
- Ты себе дом построил, паразит? Отвечай мне, как на духу!
- Ишь, мордень татарская... Навострился, - беззлобно, с улыбкой, что бы показать ею, что он шутит, произнес Алексей. - Я-то, человек православный, и то таких слов не знаю.
- Это кто здесь православный? Это ты здесь православный? - Ринат, задетый упоминанием о своей национальности за живое, мгновенно обернулся к нему. На это, видимо, и рассчитывал Алексей. Впрочем, несмотря на некоторую некорректность поставленного вопроса обиды в голосе Рината не чувствовалось, поскольку грубовато-приятельская интонация и улыбка на лице Алексея ясно указывали, что это всего лишь шутка... Хоть и весьма сомнительная.
- А то кто же еще? - спросил Алексей с чрезмерной аффектацией в голосе, показывающей, что надежды увести спор в другую плоскость он все-таки не оставил. - Не ты же, басурманин.
- Да ты такой же нехристь, как и я! - заявил Ринат. - Ты думаешь, если крест на шею нацепил, тогда все?
- А то?
- А вот не то!
- А что - то? - хитро прищурился Алексей.
Ринат открыл было рот, что бы ответить, но, как и несколькими минутами ранее, осекся, в очередной раз уяснив, что миротворец и пересмешник Алексей опять взялся за свое. Даже не сочтя нужным ответить Алексею словесно, Ринат погрозил ему кулаком, и обернулся к главному объекту своих нападок. Но Вениамин уже стоял вполоборота к нему, да еще с таким видом, будто происходящее его ничуть не касается.
- Э, нет, Вениамин Григорьевич! А вот ты погоди, не отворачивайся! Погоди!!! - требовательно воскликнул Ринат. Вениамин не отреагировал.
- Все-равно ты от меня никуда не денешься! - с азартом охотника продолжил Ринат. - И от суда людского! Нет тебе прощения на этом свете... И на том, кстати, тоже не жди!
Но и на это, совсем уже нелепое заявление зятя Вениамин не ответил, и больше того, - отвернулся от него полностью. Алексей в очередной раз сплюнул в сердцах, а затем взглянул на Николая, призывая его вмешаться в происходящее. Но Николай, как бы и не заметив этого взгляда, увел глаза в сторону, а затем, невольно копируя движение старшего брата, и вовсе отвернулся. Принимать участие в этом абсурдном действе ему не то что не хотелось, а и просто противно было. В любом качестве - миротворца ли, участника, не важно. Больше того, - именно в эту минуту, как никогда сильно за весь этот долгий и тяжелый день, ему захотелось остаться одному. Просто повернуться и, ничего не говоря и не объясняя, уйти, - туда, в темноту, на задворки, где, отыскав укромный уголок, можно было бы присесть, а хотя бы и просто на землю, и сидеть там и так, в покойном и удобном одиночестве, в одном котором и можно было что-то понять, что-то очень важное для себя уяснить... И только одно удерживало его от этого. Проклятые приличия и условности, которыми, как и у всякого человека, опутана была вся его жизнь. Да еще немалое опасение, что спор, затеянный Ринатом, не одними только словами может закончиться...
- Нет, - вновь перешел в наступление Ринат, - ты мне прямо ответь: ты дом построил, или нет?
- Ты отстанешь сегодня от человека, или нет? - в тон Ринату спросил Алексей.
- Ай, отвяжись, - не оборачиваясь к Алексею, ответил Ринат.
- Нет, сначала ты сам отвяжись.
- А вот пусть он сначала ответит мне, - потребовал Ринат.
- Что? - принялся морочить голову Ринату Алексей.
- Что - что?
- Это я спрашиваю, - что? - с приглуповатым выражением лица спросил Алексей.
Ринат не сразу сообразил, что ему снова морочат голову. Несколько секунд с недовольной гримасой на лице он рассматривал Алексей, затем спросил:
- Пусть он ответит мне, - он дом построил или нет? - и пообещал: - Тогда я, может быть, я и отвяжусь.
Этот дом, построенный Вениамином, в качестве последнего и самого убийственного аргумента возникал всякий раз, когда Ринат затевал свой излюбленный спор. Дом этот, небольшой, кстати, и отнюдь не шикарный, если соотносить его с теми домами, что высились рядом, был построен Вениамином несколько лет назад, когда буквально всех в стране охватила неуемная жажда строительства. По всем городам и весям России, как грибы после хорошего дождя, в кратчайшие самые, немыслимые просто сроки взрастали в особо отведенных для этого районах огромные коттеджи, в два, а то и в три этажа, с большим числом комнат, и еще банькой-сауной, всенепременным их атрибутом. Хозяева домов этих, люди при деньгах и должностях, ни в чем не знали меры, - ни в финансах, вложенных в постройку, ни в усилиях, затраченых на это. И уж тем более не знали они меры в размерах своих домов. Наборот, - эти люди как-будто бы даже устроили негласное соревнование между собой. Суть его заключалась он в том, что каждый из них стремился построить коттедж больше соседского и, - так уж получалось, - как следствие, уродливей. Должно быть, на этой особенности новостроек в немалой степени сказывалось то, что на свете существуют вещи, которых ни за какие деньги не купить. К числу последних принадлежало и чувство меры, - основа того, что называется вкусом. Денег у этих людей было много. Тогда как со всем остальным - налицо были очевидные проблемы.
Подобного рода коттеджик построил себе и Вениамин. Естественно, в том районе, который в городе, где он проживал, был отведен под постройку таких домов специально. (Такие районы в народе еще прозывались "полями чудес".) Как-то в разговоре Вениамин признался Николаю, что дом этот, в сущности, ему был не нужен. И что построил он его только под натиском назойливой супруги. Ну, и еще потому, что наличие собственного дома, да еще в особо отведенном для этого районе, по нынешним временам считалось неким отличительным знаком, навроде ордена или количества звездочек на армейских погонах. Наличие такого дома было показателем как финансового благополучия человека, так и его достаточно высокого местоположения на социальной лестнице. Вениамин же, как говорилось несколько выше, был начальником головного цеха одного очень большого предприятия. С немалыми перспективами дальнейшего карьерного роста. То есть, выходило так, что дом ему вроде бы как полагался по социальному статусу.
- А то что же это получается, ответьте мне на милость?! - Ринат никак не мог угомониться. - Дом построил, - а теперь корчит из себя честного человека!
Вениамин ответить ему не успел. Алексей с досадой взглянул на Рината, но затем вдруг улыбнулся. Впрочем, улыбка эта тут же сменилась маской притворного равнодушия.
- Эх! В дом, что ли, зайтить? Катерину позвать... - лениво, с зевотцой, произнес он, прозрачно намекая на одно, всем хорошо известное обстоятельство. Пожалуй, единственным человеком, который мог бы утихомирить Рината, была его благоверная. Ее, Катю, он любил и... боялся. Чего больше было в его отношении к жене, - любви или же боязни, пожалуй, он и сам не знал.
- Что это значит, - насторожился Ринат, - Катерину позвать?
- А то и значит, - пожал плечами Алексей и, поднеся ладонь ко рту, смачно зевнул. - Чего же тут непонятного?
- Я всегда говорил, - подумав, сказал Ринат, - что ты есть соглашатель и оппортунист... Этот самый, как его... Коллаборационист.
- Чего-чего?
- Подкаблучник, в общем! - ядовито улыбнулся Ринат. - Мужик, то же мне... Катю он позовет... Подумаешь...
- Позвать? - оживился Алексей. От напускной его сонливости не осталось и следа. - Тогда я пошел.
- Иди, иди... - обиженно сказал Ринат. - Все-равно благодарности от нее ты не дождешься. Еще и самому перепадет... Я что, ее не знаю, что ли?! А ты, Вениамин Григорьевич... Я тебе вот что скажу...
- Ну все, я пошел, - сказал Алексей, и даже сделал шаг в сторону крыльцу. Ринат беспомощно взглянул на него, на лице его отразилось явное смятение.
- Что же, по-твоему, если я дом себе построил, - не выдержал Вениамин, - то, значит, я вор?
- Тьфу ты! - в сердцах сплюнул Алексей, видя, что Вениамин свел на нет всю его гениально задуманную интригу. С сердитым выражением лица он махнул рукой, - мол, делайте, что хотите, а я руки умываю, - и отвернулся. Однако Николай, одному которому и видно было лицо двоюродного брата в эту минуту, заметил на нем задумчивое и выжидательное выражение.
- А то кто же еще? Как говорил Папанов, - тебя посодют, а ты не воруй! - заулыбался Ринат.
- Что, - и все остальные тоже воры? - не нашел лучшего возражения Вениамин.
- Само собой! - в запальчивости выкрикнул Ринат.
- Это еще почему?
- А потому что в наше время на честно заработанные деньги построить собственный дом, - это, как говорится, утопия! - безаппеляционно заявил Ринат.
- Да как же так?! - закипятился Вениамин. - Люди же строят. Вон - Лешку возьми! Он же дом себе построил?! И все, буквально все, - своими руками! Он что же, по-твоему, - тоже вор?
- Насчет Лешки я ничего не скажу, - согласился Ринат. - Лешка, он, конечно же, молодец... Хотя и православный, - мстительно добавил он и, на мгновение оборотясь к Алексею, ехидно улыбнулся. Алексей этот выпад оставил без ответа, только улыбнулся снисходительно; тут же лицо его приобрело прежнее, выжидательное выражение.
- Вот видишь! - запальчиво воскликнул Вениамин. - А ты говоришь!
- Но Лешка, - продолжил Ринат, - он только исключение из правил. Которое, как говорят англичане, лишь подверждает общую тенденцию.
- Ишь разошелся, - услышал Николай едва слышный шепот Алексея. - Слова-то какие знает... Тенденция...
- Какую еще тенденцию?! Да разве один только Лешка! - воскликнул Вениамин и, воодушевленный пусть и небольшим, но все ж таки достигнутым успехом, продолжил, пытаясь развить его дальше. - Масса, масса тому примеров!
- Ага, - оскаблился Ринат, - типа собачьей конуры!
- Какой еще конуры? - не допонял Вениамин.
- Я говорю, - масса тому примеров. Типа собачьей конуры, - расплылся в улыбке Ринат, донельзя, видать, довольный вовремя найденной и, надо признать, весьма эффектной подначкой.
- И вообще, - причем здесь дом? - пошел на попятную Венеамин. - Я его на свои деньги построил, честно заработанные.
- Ага, на честно заработанные... Кому другому рассказывай, только не мне! - уже довольно зло бросил Ринат.
- Ринат, я тебе уже сто раз говорил, что там за все заплачено, - в тон зятю ответил Вениамин.
- А я тебе, Вениамин Григорьевич, уже сто раз отвечал, что неизвестно по каким расценкам за все заплачено. Вернее, очень даже известно, - Ринат помедлил, как бы давая всем остальным время для того, что бы собраться с мыслями и по достоинству оценить все его дальнейшие выкладки. Затем, для наглядности загибая пальцы на левой руке (в правой он держал сигарету), стал перечислять список прегрешений Вениамина.
- Ты технику с предприятия за бесценок заказывал? - спросил он и сам же себе ответил: - Заказывал... Молчи, несчастный, заказывал! А стройматериалы по остаточной цене ты брал? Еще как брал... А рабочие у тебя работали? Работали... Хотя по всей документации они проходили, как на рабочем месте. Это, что ли, по-твоему - честно?
- Все так делают, - совсем по-детски буркнул Вениамин.
- Ишь отговорку себе нашли, - хмыкнул Ринат. - Все так делают... Как ребенок, честное слово!
- Ишь ты, народный контроль какой выискался... - в тон Ринату проворчал Алексей.
- Да уж, - поддержал его Сергей, - прямо производственный роман какой-то получается. Знакомая схема, - плохой начальник и хороший рабочий. Правильный, я бы даже сказал. Вениамину только и осталось, что голову пеплом посыпать... И, покаявшись, переродиться.
Услышав голос Сергея, который до этого не произнес ни единого словечка, все взглянули на него, причем каждый со своим собственным выражением. Вениамин посмотрел как-то бездумно, над чем-то в тоже время размышляя, Алексей досадливо поморщился, а Ринат к своему взгляду присовокупил возглас:
- А ты помолчи! Твой номер второй, я до тебя еще доберусь! Вот только с ним покончу!
Сергей ответить не успел, потому что раздался возглас Венеамина.
- Да что же мне теперь, - сжечь его, что ли?!
- Кого?
- Дом!
Ринат выпятил губы и с озадаченным выражением лица промолчал. Видно, такой поворот событий его совсем не устраивал. Пока он искал ответ, Алексей, который, услышав обиженный восклик Вениамина, вдруг просветлел лицом, заулыбался.
- А чего?.. - оживленно спросил он. - И сожгем!
- Что сожгем? - не понял Ринат.
- Как что? Вениаминов дом, конечно. Ты же сам предложил! - Алексей потер руки, как-бы в предвкушении несказанного удовольствия.
- Ничего я не предлагал, - Ринат недоуменно взглянул на него, повернулся к Вениамину. В эту же секунду Алексей подмигнул Вениамину, показывая, что это всего лишь розыгрыш, а затем продолжил, уже деловито-озабоченным тоном.
- Предлагал, предлагал... Нечего отнекиваться. Значит так, Младший... Ты у нас трезвый, - значит тебе и за рулем сидеть. Дальше. У меня в гараже бензинчик есть... Запасец. Жалко, конечно, на черный день держал, ну да черт с ним. Жертвую!
- А чего? - задумчиво спросил Вениамин. - Это идея. По крайней мере, поживу спокойно... Только насчет бензина, это ты, Лешка, зря. Бензин, Лешка, он за мной. Ты главное, пустые канистры не забудь. По дороге заправимся... Ай, чего это я говорю?! У меня же в багажнике целых две канистры лежат!
- Э, мужики! Да вы чего? - оторопело спросил Ринат. - Вы что, - серьезно, что ли?
- За все на этом свете надо платить. В том числе и за собственное спокойствие, - вскользь, как-бы и не обращая внимания на Рината, проговорил Вениамин. - Как говорится, заплатил налоги, и живи спокойно. Лешка, а две канистры-то хватит?
- Хватит, - уверенно ответил Алексей. - Да там много и не надо, Вениамин. Плеснул, спичку поднес, - и стой, смотри, радуйся... Эх, люблю я это дело, - на огонь смотреть! В детстве особенно, как сяду перед печкой - не оторвать! Вот так бы всю свою жизнь сидел и смотрел... А может, еще и попляшем вокруг, поскачем... Попляшем?
- Еще бы! - с энтузиазмом поддержал Алексея Вениамин, а затем, обращаясь к Ринату, погрозил ему кулаком: - И попробуй только у меня отлынивать!
- Э, мужики! - воскликнул Ринат. - Да вы чего?!
- Ну, все, двинули, - поторопил Алексей. - Нечего время терять. Пошли. По дороге детали обсудим.
Он шагнул по направлению к воротам. Ринат с испуганным выражением лица глянул ему вслед и перевел взгляд на Вениамина. Тот, как ни в чем ни бывало, тронулся следом за Алексеем, за ним, чуть помедлив, шагнул Сергей... На месте остался стоять только Николай. В отличии от Рината, он, конечно же, сразу уяснил, в чем тут дело, но в глупом розыгрыше братьев участия принимать не захотел. А те торопливо шли к воротам, переговариваясь, пересмеиваясь и жестикулируя.
- Э! Мужики! - опять крикнул Ринат, уже вслед братьям Николая. - Да вы чего?! Вы вправду, что ли?
- Ну, чего стоишь-то? Пошли! - не останавливаясь, только чуть сбавив ход, спросил Алексей, и продолжая движение, стал напевать: - Тили-бом, тили-бом, загорелся Венькин дом...
- Да вы чего?! Мужики... - Ринат внезапно запнулся, затем посмотрел на Николая. Тот стоял, глядя в сторону, никаких действий не предпринимал. В следующую секунду испуганное, нет, паническое выражение на лице Рината сменилось радостным.
- Вот ведь паразиты... - проворчал он. - Надо же... А я-то, дурак, поверил.
И стыдливо хихикнул.
Старшие братья Николая и Алексей остановились у ворот, переглянулись и двинулись обратно. Не столько по словам Рината, сколько по той интонации, с какой он их произнес, они, видимо, враз уяснили, что хотя розыгрыш этот спонтанный до конца осуществить не удалось, желаемый результат он тем не менее принес.
Приближались братья Николая в полном молчании. Подошли, расположились почти на прежних своих местах... Молчали. Неловко молчали. Все. Что, впрочем, после недавней сцены было вполне понятно и объяснимо. Алексей украдкой взглянул на свои наручные часы, удивленно качнул головой. Затем оглядел своих родственников и, ненадолго задержав взгляд на Ринате, вздохнул.
В темных до этого сенях дома вспыхнул свет яркой электрической лампочки, все вздрогнули, повернули головы. В светлом прямоугольнике открытой настежь входной двери дома возник освещенный сзади и точно вырезанный из черной бумаги плоский женский силуэт. Он шевельнулся, задвигался, ступил на крыльцо, и, сверху и чуть сбоку освещенный уличной лампочкой, обрел объем и форму, немного гротескные в контрастных тенях. Ринат вздрогнул; это была Катя.
- Мой тут не буянит? - спросила она, подозрительно всматриваясь в лица братьев и мужа.
- Во... - тихо-тихо проворчал Ринат, увидев супругу. - Явление Христа народу... Тебя здесь для полного счастья не хватало.
- Поздравляю, Катя! - не отвечая на заданный вопрос, с шутливой интонацией в голосе воскликнул Алексей. - Сто лет жить будешь!
- Это еще почему? - подозрительно спросила Катя.
- Да вот только что о тебе говорили, - нехотя, уже осознавая, что совершил ошибку, признался Алексей.
- С чего бы это?
- Да так... - уклончиво ответил Алексей.
- Ты договаривай, - потребовала Катя.
- А чего договаривать? - пожал плечами Алексей. - Просто говорили и все. Разве нельзя?
- Ладно отговариваться. Этот, что ли, опять за свое взялся? - кивнула головой на своего супруга Катя и, снова обращаясь к Алексею, требовательно добавила: - Отвечай!
- А чего отвечать-то? - вместо Алексея ответил Ринат, и пожал плечами. - Какой такой еще дурью? Чего ты выдумываешь, Катя?
- Вениамин, - позвала Катя старшего брата, не сочтя нужным ответить мужу.
- Да нормально все, сестренка, - ответил Вениамин, из вековечной мужской солидарности заступаясь за своего зятя. - Чего ты? Стоим, курим... Нормально, словом.
- И ты туда же... - после некоторой паузы, во время которой она рассматривала старшего брата укоризненным взглядом, произнесла Катя.
- Да чего ты, Катя, в самом деле? - пожал плечами Вениамин и оглядел всех остальных, прося у них поддержки.
- Действительно, Катя... - кашлянув, сказал Сергей. - Нормально у нас все. Мы сейчас зайдем, не беспокойся.
- И вообще, - не женское это дело, в мужские дела влезать, - и вовсе категорично выразился Алексей.
- Тебя не спросила, - проворчала Катя. - Так, водки сегодня больше не ждите. И так уже хороши. Особенно этот (она указала пальцем на Рината). И не защищайте, не защищайте мне его!
Никто ей не ответил. Но практически все, за исключением Николая и, само собой, Рината, ухмыльнулись втихомолку. Катя подождала немного, повернулась и зашла в дом. Некоторое время после того, как Катя ушла в дом, все стояли молча, не делая даже и попытки заговорить.
- И чего выходила, спрашивается?.. - ворчливо спросил Ринат.
Никто ему не ответил.
- Ладно, Ринат, - миролюбиво сказал Вениамин. - Возможно, ты и прав. Мне ведь, честно говоря, все это тоже не нравится. Хотя и начальник я, как ты говоришь.
- Что - не нравится? - хмуро спросил Ринат.
- Да все, что в стране происходит, - пояснил Вениамин.
- Да кому же оно нравится-то? - со вздохом спросил Ринат, скорее интонацией, чем впрямую прося прощения у Вениамина за недавнее. - Ведь нормально жили. Кому от этого плохо было?
- И не говори, - поддержал его Вениамин. - Нормально мы жили, если честно. Во всяком случае, лучше, чем сейчас. Только теперь я это понимаю.
- Как говорится: что имеем не храним, потерявши - плачем... А теперь что? - обрадованный неожиданной поддержкой, воодушевился Ринат. - Бардак и черт знает что под названием капитализм и демократия. А если разобраться - сплошное воровство.
Вениамин согласно кивнул головой. Алексей же разачарованно, и даже зло, взглянул на него.
- Вот китайцы, - те молодцы! Хотя и китайцы... - все более и более воодушевляясь, продолжил Ринат. - Поймают кого на воровстве или взятках - и сразу к стенке! Независимо от чинов и положения. И правильно делают, между прочим! Как мы, на этих американцев да европешек не оглядываются! А то развели демократию... Права человека, и прочая дребедень.

******

- Вышел месяц из тумана, вынул ножик из кармана... - произнес Сергей, опередив Алексея на какую-то долю секунды. - Буду резать, буду бить, с кем останусь я дружить?
- Это ты к чему? - насторожился Ринат. Алексей, взглянув на Сергея, мотнул головой, точно расстегнутый ворот его рубашки был застегнут, и больше того, жал ему шею.
- Нэт человэка, - нэт проблэм? - с кавказским акцентом сказал Сергей, глядя на зятя. - Как говаривал незабвенный товарищ Сталин. Так, что ли, получается?
- Вот, вот, - несколько обескураженно подтвердил Ринат. - Нет на них Хозяина, вот и бесятся с жиру..
- Как это говаривали господа революционеры, - усмехнулся Сергей, - всех не перевешаете.
- Ну, а это ты к чему? - возвысив тон, спросил Ринат. Похоже было, что он уже полностью оправился от первоначального замешательства. Во всяком случае, в голосе его появились прежние агрессивные интонации, какие, вроде бы, исчезли после недавнего розыгрыша и появления во дворе Кати. Он как-то весь подобрался, прищурил глаза... Изготовился, словом, к бою.
- А, делайте что хотите! - махнул рукой Алексей, которому, видно, надоело играть роль миротворца. С неприкрытой злостью он глянул на родственников и полез в карман за сигаретами.
- А это я к тому, что стреляй не стреляй, вешай не вешай, - ничего не изменится, - стал объяснять Сергей, преварительно бросив на Алексея быстрый взгляд. - Ну, перестреляешь ты всех, Ринат, перевешаешь... И что? Все-равно ведь спустя время все вернется на круги своя.
- Нет, это ты к чему, все-таки? - все никак не мог взять в толк Ринат.
- Это я к тому, что на место расстрелянных новые придут, и точно так же будут себя вести, - спокойным тоном ответил Сергей. - Как же вы этого-то не поймете, господа коммунисты? Пойми, старик, все это гадство, как ты говоришь, оно в природе человека...
- Человека?! Что ты, вообще, знаешь о человеке? Человек, - это звучит гордо! - воскликнул Ринат, не давая Сергею возможности развить свою мысль дальше. - Это Горький сказал. Классик, между прочим.
- Ишь, вспомнил, - хмыкнул Сергей. - Классик... А вот другой писатель по этому поводу прямо противоположным образом выразился. Подлец человек, сказал он, - и ничем ты его не переделаешь!
- Это ты сейчас придумал? - неуверенно спросил Ринат.
- Это не я придумал. Это Достоевский придумал, - снисходительно ответил Сергей. - Который Федор Михайлович. Тоже классик, между прочим.
- Классик то он классик, - по некотором раздумьи парировал Ринат, - да только ты, Серега, божий дар с яичницей не путай. Эти слова, небось, один из его отрицательных персонажей произнес, навроде Петруши Верховенского. А ты и рад повторять... Начетчик чертов. - Ринат победоносно оглядел всю компанию, проверяя, какой эффект произвел на братьев Сергея его ответ.
- Каждый писатель, - со снисходительной улыбкой произнес Сергей, - во всех своих произведениях только о самом себе, любимом, пишет. Если, конечно, он настоящий писатель... Поэтому все герои его - это суть он сам. Как это модно нынче говорить - три в одном.
- Чего - три в одном?
- Как кофе в пакетиках, - пояснил Сергей. - Тут тебе и кофе, тут тебе и сливки, тут тебе и сахар... И много еще чего.
- Много ты понимаешь... - только и нашелся чем ответить Ринат. - И Достоевский твой тоже.
- Да уж побольше нашего Федор Михайлович понимал, - сказал Сергей и тут же торопливо продолжил: - А вообще, давай прекращать это дело, Ринат. Споры, - дело бесполезное...
Услышав эту просьбу, Алексей насмешливо глянул на Сергея, хмыкнул, но от комментариев воздержался. Тут же он перевел взгляд на Николая и кивнул головой на Сергея, призывая его оценить всю пикантность ситуации. Николай против своей воли улыбнулся Алексею в ответ. Хотя вслух ничего произнесено не было, смысл жестикуляции Алексея ему был ясен. Действительно, призыв Сергея свернуть спор, после того, как он же сам и затеял его, звучал глупо. Ясно же было, что дальше дело сведется к такому же яростному спору, какой разгорелся во дворе совсем недавно. Разве что, в отличии от предыдущего выглядеть он будет иначе, с потугами на некоторую интеллектуальность.
- Почему это бесполезное? В споре рождается истина! - словно бы в подтвержение предположений Николая выкрикнул Ринат, и моментально, бравируя эрудицией, добавил: - Это между прочим, Платон сказал.
- Спор есть состязание двух дураков, каждый из которых пытается доказать друг другу, что его оппонент больший дурак, чем он сам, - под приглушенный смех остальных парировал Сергей.
- Это кто сказал?
- Это я сказал, - ответил Сергей. - А твой Платон был именно что первый дурак во всем Арканзасе.
- Чего, чего? - опешил Ринат. - Причем здесь Арканзас-то?
- Читать больше надо, - сказал Сергей. - Это из Марка Твена.
Ринат и в особенности Сергей, были людьми довольно начитанными. Что тот, что другой этой своей начитанностью любили бравировать, особенно в спорах между собой. Собственно, их споры чаще всего и были своего рода соревнованиями, суть которых состояла в жонглировании цитатами. Главным же показателем в них служило количество чужих мыслей, вовремя и к месту приведенных. Ринат молчал, соображая, чем бы ответить шурину. А тот, не давая зятю времени на передышку, продолжил наступление:
- Вообще, Платон твой дураком был, каких поискать. Истина недостижима. Потому недостижима, что она есть идеал. А идеал недостижим априори. Хотя бы потому, что как это может быть идеалом то, что уже достигнуто? - Таковым вопросом заключил свое ловкое рассуждение Сергей. В отличии от Рината он любил и умел говорить монологами. Во всяком случае, наводящих вопросов для развития своей мысли ему не требовалось.
- Чего?..
Сергей усмехнулся и стал неторопливо втолковывать Ринату то, что он имел ввиду. Николай оглядел брата с зятем, достал новую сигарету, закурил и отвернулся в сторону. Абсурдность происходящего стала ему надоедать... Уйти хотелось, покинуть всех.
- Началось... - шепотом проворчал он, прикуривая.
- Почему это началось? И не прекращалось даже, - откликнулся Алексей, словно бы подверждая догадку Николая, что спор во дворе есть всего лишь продолжение другого, начатого еще в доме. Николай помедлил, но все-таки обернулся к двоюродному брату.
- Да, если Серега в дело вступил, это надолго, - вполголоса сказал Алексей и продемонстрировал свои наручные часы. - Черт, столько сил потратил, что бы Веньку и Ринатом по углам развести, так теперь еще и этот балбес решил дурью помаяться... - Он кивком головы указал на Сергея, поясняя, кого он имеет ввиду.
Николай молча пожал плечами, искоса взглянул на брата с зятем. Спор, затеянный Сергеем, понемногу разгорался. Ринат, уязвленный проигранным первым раундом, наседал. Сергей, по своему обыкновению снисходительно поглядывая на зятя, насмешливо отвечал ему. Это вполне было в его характере, - вот эта насмешливость и ироничность.
- Ишь, разошлись... - проворчал Алексей и, немного подумав, добавил: - Одного только не пойму, - дались Ринату все эти коммунисты, демократы... Начальники, рабочие... Кто прав, кто виноват... Как-будто в этом дело? Руки на месте, голова на плечах, - работай. И все у тебя будет... А если не все, то хотя бы что-то. А главное, - ему-то какое дело до всего этого? Как ни соберемся вместе, - так и начинается. Одно и то же. - Он сплюнул.
- Известно какое, - негромко ответил Николай. - Самолюбие покоя не дает, - вот и злится. Сам ведь мог начальником стать. Если бы с водкой так не дружил. - Он вдруг осекся, взглянул на Рината, и взгляд его, раздраженный до этого, смягчился.
- И потом... Потом, - продолжил он с длительными паузами между словами. - Совесть. Чего, чего, а этого у него не отнять.
- Причем здесь совесть-то? - недоуменно спросил Алексей. - У всех совесть... У меня, что ли, ее нету? Конечно, есть. Но я же не кричу на каждом углу, - это плохо, то плохо... Работаю.
- В общем-то, да. Но...- торопливо сказал Николай, но вместо того, что бы продолжить начатую было фразу, замолчал. Несколько мгновений Алексей глядел на него, ожидая продолжения, затем, уяснив, что такового не воспоследует, заговорил сам.
- Ну, хорошо, пусть даже и так. Совесть там, самолюбие... Но сегодня-то он мог бы помолчать? - Он взглянул на Николая, ожидая слов одобрения с его стороны, но тот лишь пожал плечами в ответ. Некоторое время молчали, вполуха прислушиваясь к спорщикам.
- А ты где так долго ходил? - спросил Алексей, решив продолжить прерванный разговор, пусть даже и уведя его в иную плоскость.
- Долго объяснять, - коротко ответил Николай после некоторой паузы. - Да и какая разница?
- Не скажи... - протянул Алексей и, подумав, нашел продолжение, пусть и несколько неловкое: - Тебя многие ждали.
- Ждали и ждали... Дело не в этом. А чего, кстати, все так рано разошлись? - спросил Николай, взглядывая на свои наручные часы. Большая стрелка перевалила за одинадцать. Точного времени, когда они вышли во двор, Николай назвать не мог, но во дворе они стояли уж никак не менее получаса.
- Так ведь время уже позднее, - оживленно принялся объяснять Алексей. - Завтра всем вставать рано... Ты что, забыл?
- Что - забыл?
- Что, что... Что у нас, в деревне, не как у вас, в городе, - вот чего. Утром в постели особенно не залежишься. Как говорится, война войной, а обед... - почувствовав всю неуместность этой фразы, Алексей осекся, коротко взглянул на Николая, и добавил, стараясь скрыть свое смущение: - К тому же - водка кончилась... Тоже, знаешь ли, немаловажный фактор. - Сообразив, что и эта фраза ничем не лучше предыдущей, Алексей смешался, смолк и слегка покраснел.
- Ну да? - спросил Николай.
- Ну, - помолчав, ответил Алексей, - кончилась она для всех остальных. По широким просьбам трудящихся масс. Ну, ты сам понимаешь, по просьбам каких трудящихся... А для избранных она осталась. В ограниченном, конечно, количестве. Да если что, сбегать недолго. Сам знаешь, Младший. И до нас некоторые завоевания демократии добрались. Типа ночных ларьков и всякой прочей гадости.
- Заметил, - кивнул головой Николай. Алексей еще секунду смотрел на него, видимо, ожидая продолжения, но, видя явное нежелание своего двоюродного брата говорить дальше, отвернулся к остальным. Николай быстро оглядел коротко остриженный затылок Алексея, подпертый двумя небольшими жировыми складками, и, склонив голову, стал слушать спор Сергея с Ринатом.
- ...и вот еще что, Ринат, дружище, - растягивая слова, сказал Сергей. - Ты это слово лучше забудь. Птица под названием свобода в этом мире даже и не ночевала. Твои же любимые коммунисты говорили, - жить в обществе, и быть свободным от него нельзя. Ну, а что касается меня, то вот тебе правда: мне платят деньги за мою работу. А у кого деньги, тот и музыку заказывает. В моем случае, - что мне писать...
- Подлец ты после этого, вот ты кто! - воскликнул Ринат.
- А хоть бы и так, - усмехнулся Сергей. - По крайней мере, я самого себя не обманываю.
- Подлюга! - воскликнул, нет, пожалуй, что и взвизгнул Ринат. - И все вы, журналисты, такие!
- Смотри, Катерину позову! - решил пригрозить Ринату Алексей, видя, что дело принимает нешуточный оборот. Но Ринат на эту угрозу не отреагировал. Он чуть подался вперед, как-то по-петушиному выставил голову.
- За всех не говорить не буду, - вновь усмехнулся Сергей. - А если тебя этическая сторона вопроса интересует... То как ты к такому повороту отнесешься? Представь, что тебе деньги платят за конкретную работу, а ты вместо нее чем-то иным занимаешься. Как это с морально-этической точки зрения, - хорошо? Ты же любишь на эту педаль нажимать.
- Само собой, плохо, - попался в нехитрую ловушку Ринат.
- Тогда чего же ты меня за подлеца держишь, если я только выполняю свою работу? За которую мне деньги платят.
- Ну! - воскликнул Ринат и сделал такое движение, точно собрался скинуть рубашку и броситься врукопашную. - Тогда чего же вы все о свободе слова-то кричали и кричите?! Зачем она вам нужна, если дело таким образом обстоит?!
- Я, к твоему сведению, никогда этого не кричал и не говорил, - спокойно ответил Сергей. - От иллюзий я уже давно избавился. А за всех остальных отвечать я не собираюсь. Добавлю только, что тот, кто о свободе слова кричит, - или дурак, или подлец. Причем, скорее второе, чем первое.
- Подлец ты после этого, вот и все!
- Подлец... - вздохнул Сергей. - Может быть. Только я, повторяю, о свободе слова ни тогда, при коммунистах, не говорил, и сейчас тоже не заикаюсь. Я просто живу по законам этого мира. Не я их устанавливал, и не мне их менять.
Ринат аж побагровел от злости и, уже ко всем обращаясь, прокричал:
- И вот эти люди нас доброму и светлому учат! Они нам о нравственности и совести говорят?! Господи, да куда же мы катимся-то, а?!
- Какая нравственность, Ринат, дружище? О чем ты? - спокойно спросил Сергей, а затем криво усмехнулся. - Газета и нравственность, - это же две вещи несовместные. Как гений и злодейство, к примеру.
- Да как же, как?! - от возмущения Ринат уже не находил слов.
- А в то время люди выпускали газеты, - с грустноватой усмешкой сказал Сергей, - что бы прочитать их утром, а к вечеру забыть... Примерно так, по-моему. За точность не ручаюсь, но смысл приблизительно таков. Это Борхес... Хорхе Луис Борхес. А уж он-то знал, что говорил... Читал такого?
- Как это не читал? - смутился Ринат и, помолчав, неуверенно добавил: - Еще как читал... Это испанский писатель, что ли?
- Аргентинский, - улыбнулся Сергей. Несколько мгновений Ринат молчал, поджав губы.
- А чего ты улыбаешься-то?! Чего улыбаешься?! Ну, не читал я твоего Борхеса, и что?! Нужен он мне! В обед сто лет, как нужен! - прокричал уязвленный Ринат. - Да ты просто боишься правду писать! А потом отговорки всякие находишь! Если боишься - так и скажи! И нечего тут финтить!..
- Боюсь, - просто и безо всякой стыдливости признался Сергей. - Конечно, боюсь. Сейчас все боятся. Как известно, ничего не боится у нас только Младший.
Услышав это прозвище Николая, все повернулись и уставились на него, словно бы требуя подтверждения.
- Ошибаешься, Сергей, - хмуро сказал Николай, ни на кого не глядя, - я тоже боюсь.
- Ты?! - как-то непроизвольно вскричали все. Настолько дико, видать, было слышать им это признание из уст Николая, известного именно этим своим бесстрашием, граничащим подчас с безумием.
- Да не за себя я боюсь, - оправдываясь и понимая, что оправдание это не к лицу ему, сказал Николай. - Я за своих боюсь. Случись что, как они без меня?
- Довели страну до ручки, блин! - со злостью в голосе бросил Ринат. - Если Младший боится, что уж тогда об остальных-то говорить?! А всё такие, как ты виноваты! Демократы хреновы... Гайдарята, понимаешь, чубайсята верные... И откуда вы только взялись на нашу голову?!
- Это же нормальный исторический процесс, - несколько невпопад возразил Сергей, предварительно бросив несколько удивленный взгляд на младшего своего брата. - Нет ничего вечного на этой Земле. Мы как народ, умираем...
- Чего?! - изумился Ринат, удивленный таким ходом мысли Сергея. - Ты говори, да не заговаривайся. Причем здесь народ-то?
- Разумные мы слишком стали, вот чего. Не то что на подвиги, - на простые поступки уже не способны. Мало таких, как Младший, осталось, понимаешь? Да и такие, как Младший, как видишь, слишком разумные стали, что бы... Что бы жертвовать. Ты только не перебивай, Ринат. Я тебе кое-что объясню сейчас. - попросил Сергей, заметив, что зять собрался возразить ему. Тот подумал немного и согласно кивнул головой.
Сергей убедился, что Ринат примолк, и стал с расстановкой, последовательно излагать свои мысли по поводу тех процессов, что происходили в стране. С его слов выходило так, что нынешнее положение страны объясняется не социальными или идеологическими, а простыми физиологическими причинами, и ничем другим. Как, впрочем, и все то, что происходит с любым человеком. Потому что любой народ, продолжил Сергей, в чем-то подобен человеку. В том, во всяком случае, подобен, что, как и всякий человек, имеет и детство свое, и юность, и зрелость, и старость... И - смерть. В несколько иной, правда, форме, в отличии от отдельно взятого человека.
Проходя свой путь развития от простого племени до государства, говорил Сергей, любой народ растрачивает, в основном, в войнах, определенный генетический набор, потому что в этих войнах в первую очередь гибнут самые смелые, самые сильные и энергичные. Словом, все те, кто всегда впереди, кто всегда ведет за собой остальных, без которых эти самые остальные превращаются в обыкновенное стадо. Но то, что эти, лучшие, люди гибнут, - это еще полбеды. Главная беда заключается в том, что потеря их не восполнима, - в том смысле, что вместе с ними, самыми смелыми, самыми сильными и энергичными гибнут и нерожденные еще их дети. Которые в случае своего рождения могли бы заменить своих отцов, что бы вести за собой остальных. Зато слабые, трусливые и ленивые остаются жить. И плодят, плодят себе подобных... Которые уже ни на что, кроме как на воспроизводство себе подобных, не способны. А затем, говорил Сергей, развивая свою мысль дальше, они и эту способность утрачивают. Чем, по его мнению, и объясняется низкая рождаемость в стране. Как, впрочем, и все остальные беды... А не теми причинами социального или идеологического характера, на которых всегда заострял внимание Ринат.
Николай, чуть нахмурив брови, внимательно слушал Сергея. Все, о чем говорил средний по старшинству его брат, было вновинку Николаю и потому, наверное, особенно интересно. К тому же, излагалось все это очень дельно и толково, что, впрочем, было характерно для речи Сергея. Но, если честно, дело даже не в этом заключалось, а в том, что обычно насмешливый и ироничный Сергей почему-то говорил со странной, совсем не присущей ему печалью в голосе. Вот это, пожалуй, даже больше привлекло внимание Николая, чем все то, о чем говорил Сергей.
- Поздравляю вас, господин, соврамши, - провозгласил Ринат, не выслушав Сергея до конца. - Договорился. Это же надо - рождаемость низкая потому, что народ не такой! Десять лет назад он был такой, а теперь не такой... Это же надо!
- А в чем же, по-твоему?
- Да ты оглянись кругом! Вы же весь народ в такие условия поставили, что и за одного ребенка женщине теперь не то что "Мать-героиню" давать надо, а памятник нерукотворный воодружать!.. Какое тут рожать, - тут самому бы выжить!
- Ну, хорошо. У вас в семье сколько детей было, Ринат? - подумав, спросил Сергей.
- Пятеро, - пожал плечами Ринат. - И что?
- Подожди, подожди, Серега, - вмешался Алексей; он тоже с интересом выслушал небольшую лекцию своего двоюродного брата. - А причем здесь Ринат? Он же татарин, а не русский. А ты, вроде бы, о нас говоришь, о русских.
- Это здесь, в Союзе, - моментально отреагировал Ринат (Россию он до сих пор из упрямства предпочитал называть Советским Союзом), - мы русские или татары, евреи... Чечены, наконец! А для дяденек из Брюсселя мы все - русские!
- И в этом ты прав, - неожиданно поддержал зятя Сергей. - И не только в этом смысле... Но к этому я чуть позже вернусь.
- Ишь - примазался... - буркнул раздосадованный Алексей.
- Ты на рожу свою посмотри, а потом на мою взгляни, - быстро сказал Ринат. - Кто из нас больше на русского похож?
- А ты мне сначала зеркало предоставь, что бы я на себя мог посмотреть... Татарин маслянный, - нашелся Алексей, и слегка покраснел. Светловолосый, разве что излишне скуластый Ринат, и впрямь куда больше был похож на русского, нежели черноволосый и круглолицый, с узковатыми глазами Алексей. Как, кстати, и Николай, такой же черноволосый, как его двоюродный брат, разве что, с несколько более вытянутым лицом. По этому поводу в семье частенько шутили.
- А вот за это можно и в глаз схлопотать! - обиделся Ринат.
- Ладно, Ринат, проехали, - хмуро сказал Алексей, признав таким образом, что он немного зарвался.
- И вообще, копни иного русского, - татарина обязательно найдешь, - решил добить Алексея Ринат. - Постарались предки, ничего не скажешь.
- Чьи там предки постарались, - это еще вопрос, - сказал, улыбаясь, Сергей. - Но факт остается фактом: русские и татары родственники.
- Чего?! - в один голос воскликнули Алексей с Ринатом.
- То, что генетический код человека расшифрован, вы надеюсь в курсе? - несколько издалека начал Сергей. - Ну, слышали, наверное, хоть краем уха, - геном, клонирование?
- Ну, - опять в один голос подтвердили Алексей с Ринатом.
- Так вот, - наши, российские ученые, исследования в этой области тоже проводили. Но поскольку у наших ученных денег поменьше на исследования, в отличии от западных, то и исследования были не столь глубокими. Однако в ходе этих исследований выяснилось, что русские, татары и марийцы еще - родственники. По женской линии.
Ринат с Алексеем переглянулись.
- А почему по женской? - озадачено поинтересовался Алексей.
- Это уже вопрос не ко мне, - быстро ответил Сергей. - Вообще, тут очень много чего наговорить можно. О том, например, что библейская легенда об Адаме и Еве не лишена рационального начала. Как и вообще вся Библия... Надо только ключик иметь к закодированной там информации. Но... Но мы не договорили.
Сергей молчал секунду, затем заговорил, вернувшись к недавнему разговору, с которого сбил его Алексей.
- Говорили мы о рождаемости. Так вот, и в нашей семье было пятеро, - сказал Сергей. - И другие послевоенные семьи возьми, - все многодетные. А ведь жили наши родители куда как в более худших условиях, чем мы сейчас, согласись. Это к вопросу о трудностях социального и экономического порядка, - Сергей красноресиво глянул на Рината. Тот - призадумался.
- Не знаю, как вам, - продолжил Сергей, оглядев своих братьев, - а мне мама рассказывала. Они своего дома еще не имели, угол снимали с отцом, - угол! а не комнату даже! - а уже двоих имели. Тебя, Венеамин, и Михаила...
Услышав имя покойного брата, Николай вздрогнул. И скорее почувствовал, чем увидел, что точно так же вздрогнул Венеамин.
- А теперь сравни это с семьями своих сверстников, - продолжил Сергей. - Два ребенка в семье, - это обычная норма. А уж про нынешних молодых и говорить нечего. Эти, вообще, для самих себя живут.
- Ну, это ты тоже сравнил, - немного подумав, возразил Ринат. - Люди-то совсем другие были. Богатыри, как говорится, не мы... Вон у меня дед...
- Другие? - грустновато улыбнулся Сергей.
- Ну, другие...
Ринат хмыкнул, и, сообразив, что противу своего желания признал правоту шурина, призадумался. Сергей, видя, что если не убедил, то хотя бы призадуматься зятя заставил, продолжил изложение своих мыслей.
- Вот видишь, Ринат, - ты и сам со мной согласился, - сказал он.
- Ну уж и согласился... - упрямствуя, ответил тот. - Это частность. Время такое, вот и все.
- Ладно, - не заостряя внимания на возникшей размолвке, продолжил Сергей. - Ты такую сказку, русскую народную сказку, про веник, помнишь?
- Договорился, - сказал Ринат, в котором все еще, видать, жива была досада на то, что он, противу своего обыкновения признал правоту своего шурина. - Какой еще к черту веник?
- Да тот самый, - пояснил Сергей, - который разобрал на прутики старик, что бы продемонстрировать своим сыновьям, что по одиночке все они ничто. А вот вместе - сила!
- А-а... Ну, помню. И что?
- Так это про наше время сказано, понимаешь?
- Хм, - в раздумье хмыкнул Ринат.
- Мы стали слишком личностями, что бы быть вместе, - сказал Сергей. - В первую очередь мы о самих себе, любимых, думаем. Обо всем остальном же, - в последнюю очередь. Понятно, о чем я говорю?
- Хм, - опять хмыкнул Ринат
После этого Сергей вновь пустился в долгие рассуждения, разворачивая каждую свою мысль, и в то же время, разворачивая ее, уже подготовляя почву для следующей. Хорошо он говорил, дельно и толково, как хороший каменщик плотно укладывая каждую свою мысль в заранее ей отведенное место в кладке. И опять, все, о чем он говорил, вообще, любитель всяческих завиральных теорий, было очень уж мудренно, что бы быть похожим на правду, но, как бы то ни было, весьма занятно, и некоторое время еще Николай прислушивался к монологу старшего брата с интересом, поскольку и сам он, правда, скорее чувствовал, чем понимал, что именно в людях, основе любого государства, и заключена причина всего того хаоса и неопределенности, в которых пребывает страна. Что именно люди изменились, именно они, мало чем похожие на своих предков, стали другими. Быть может, Сергей, в порыве красноречия, кое в чем и сгущал краски, но жизнь как-то привела Николая к той нехитрой мысли, что в семье, оно, конечно, не без урода, что в положительном, что в отрицательном смысле, но чаще, все-таки, яблоко от яблони далеко не падает. И, если прав был Сергей, именно яблони эти одряхлели и выродились, и ничего, кроме дичков в большинстве своем плодить больше не могут. Инертными и квелыми были почти все знакомые и друзья Николая, что всегда, с самого детства, удивляло его, хотя и неосознанно, большей частью. Сам же он был иным, ему почему-то всегда было нужно больше других, ничего он не мог делать вполсилы, - даже пить... - и эту инаковость свою он чувствовал, как чувствовали ее все остальные, которые относились к нему всегда с некоторым опасением, смешанным в тоже время с хорошо скрытой насмешкой.
Очень ловко все выходило у Сергея и увязанно, но, самое главное, по интонации его чувствовалось, что говорит он всерьез, а не с тем, что бы поддеть или уязвить зятя, как это было практически всегда в их нешуточных спорах. В другое время Николай слушал бы этот монолог Сергея внимательно, старательно запоминая все положения, что бы затем, на досуге, все это хорошо обмозговать, тем более, что с определенного возраста он привык больше доверять интонации, а не словам. Не дослушав брата, Николай отвернулся, опять с тоской взглянул в темноту. Краем глаза, видимо, уловив это движение Николая, к нему обернулся Алексей.
- Видал? - спросил он с ноткой осуждения в голосе. - Разошелся... Соловьем заливается... Тоже мне, нашел время.
- Видал... - откликнулся Николай.
Алексей помолчал, ожидая продолжения, но поскольку такового вновь не воспоследовало, вздохнул и с недовольным выражением на лице снова отвернулся к спорщикам. Николай взглянул на двоюродного брата, с тоской взглянул, раздумывая над тем, под каким благовидным предлогом можно будет оставить всю честную компанию... Додумать ему не дал все тот же Алексей, которого, судя по всему, витийствование Сергея интересовало не шибко.
Алексей, вообще, был человеком очень земным. Все, что ни делал он в этой жизни, было прочно, надежно и основательно. Отвлеченные проблемы, даже и самые несложные, его никогда не интересовали. Долгим рассуждениям о чем бы то ни было он всегда предпочитал короткую и грубоватую шутку, больше похожую на отговорку. И не то что бы в силу своих природных способностей Алексей не способен был к восприятию чего-либо абстрактного, - просто тою же самой природой в нем заложено было трезвое и простое восприятие жизни.
- Да ну их к черту... - сказал Алексей. - Вообще, как дела-то, Младший?
- Нормально, - односложно ответил Николай.
- Дети как? - задал следующий дежурный вопрос Алексей, кажется, нимало не смущенный тем совершенно очевидным обстоятельством, что собеседник его к разговору был явно не предрасположен.
- Нормально, - все так-же односложно ответил Николай.
- Все у тебя нормально да нормально... - с некоторой досадой в голосе проворчал Алексей, но тут-же, почти без паузы, очевидно, почувствовав неуместность выбранного тона, спросил, но тоже неловко, невпопад: - В деревню-то обратно не думаешь?
- В деревню? - переспросил Николай, и замолчал в раздумьи, но, когда собрался уже ответить, Алексей, видимо, сочтя, что пауза затянулась, заговорил сам:
- А чего, брат? Сейчас многие в деревню возвращаются. Из тех, кто по молодости, а вернее, по дурости своей уехал. И правильно, между прочим, делают. Сам понимаешь, время сейчас такое, смутное. Ни в чем нельзя быть уверенным. Мало ли что может завтра случиться? А здесь все-таки все свое, - огород, хозяйство. Коровенка там, поросенок... да не один. Опять же, куры, утки... Гуси-лебеди, словом, всякие... В общем, с голоду, если что, не помрешь. Если, конечно, голова на плечах, да еще руки откудова надо растут. - Алексей замолчал, выжидательно глядя на Николая. Николай, чувствуя разочарование после произнесенной двоюродным братом тирады, молчал, пытаясь сообразить, каким образом лучше всего будет ответить, - так, чтобы и самому душой не покривить, но и в тоже время не обидеть брата своим ответом.
Не сказать, что бы сильно, но временами Николая действительно тянуло обратно в деревню. Вот только тянуло его туда несколько по иным, не столь прозаичным причинам, приведенным в небольшом монологе Алексея. Огород, хозяйство и прочие материальные излишества, обозначенные Алексеем, - все это было, конечно, хорошо, а по нынешним трудным временам не только в удовольствие, но и в необходимость... да вот только, если что и тянуло Николая в деревню, - то вовсе не это.
Тонкая и щемящая грусть по той неспешной деревенской жизни, какой она помнилась Николаю по детству и юности, просыпалась в душе его не часто, и только под определенное настроение, и чаще всего настроение это снисходило на него, как ни странно, в непогожие осенние дни, когда с самого утра стояла на дворе ненастная погода, а воздух, настоянный на сырости, был противно холоден и зябок. Непогодицу эту Николай чувствовал уже при пробуждении, чувствовал по тому, хорошо известному всем людям нежеланию не то что встать и выбраться из-под одеяла, а и просто открыть глаза. Но вставать, как бы этого не хотелось, все-таки было нужно, особенно в будние дни, когда надо было торопиться на работу, и, с большой неохотой приоткрыв глаза, он видел в окне ту картину, которую, собственно, и ожидал увидеть: мглистые серые тучи с белесыми разводами, неспешно и томительно плывущие почти над самой крышей двенадцатиэтажного дома напротив с ее неприютно скособоченными телевизионными антеннами, и в мокрых подтеках и разводах стены этого же дома, - все это немного смазанное в мокром от дождя оконном стекле.
Именно в такую вот редкую по внутренней своей насыщенности минуту и рождалось в нем то странное и вряд ли кому бы то ни было, кроме как ему самому понятное желание: закрыть глаза снова, но всего лишь на мгновение, а открыв их заново, увидеть себя не в городской квартире, а в деревенской избе, уже протопленной рано вставшей Светланой, как подсказывала ему дальше греза. Откинуть толстое ватное одеяло, лоскутное, комковатое, какими они помнились Николаю по детству, и окунуться в это настоящее, уютное и живительное тепло деревенской избы, а не в давно привычное искусственное тепло городской квартиры, тоже было удовольствием не из малых, оно тоже многого стоило, но там, в той мучительно-радостной грезе, ждала его в дальнейшем куда как более драгоценная минута, ни с чем на этом свете не сравнимая. Что бы добраться до этой минуты и насладиться ею, а пусть хотя бы и в воображении своем, а не в реальности, все дальнейшее следовало проделывать неспешно, несуетно, намеренно оттягивая и оттягивая тот миг, сладостный даже в мечтах, один из тех, редких, ради которых, собственно, и стоило жить на этой Земле.
Слыша рядом с собою мерное посапывание Светланы, Николай обычно продолжал разворачивать свою давнюю грезу, всякий раз что-то меняя в ней, с тем, что бы она не стала привычной и не утратила если не новизны, то хотя бы ощущения ее. Там, в той грезе, все разворачивалось, как и должно было быть, неспешно: там он одевался, как бы нехотя, с ленцой, позевывая и почесывая грудь, затем, окинув комнату взглядом, задумывался над чем-то несущественным и малозначительным, и лишь после этого выходил из горницы в переднюю комнату. После пары ничего не значащих фраз, сказанных Светлане, сказанных, опять же, с тем только, что оттянуть тот момент, ради которого все и затевалось, следовало подойти к вешалке, непременно ручной работы, и, накинув на плечи старенький ватничек (обязательно старенький, тонкий уже, со сбитой ватой, который что одевай, что не одевай, толку никакого), выйти во двор. Как вьяве чувствовал обычно Николай тот сырой и зябкий осенний воздух, противный, мерзкий, и тем, быть может, особенно приятный, что сразу же охватывал все тело зябкой пленкой, пробираясь даже под накинутый на плечи ватничек.
Дальше... Погода в грезе должна была полностью соответствовать настроению. Должен был сыпать нечувствительный мелкий дождичек, должно было быть на улице холодно и сыро, промозгло, но ветерка на улице быть было не должно. Оглядев близкий горизонт, придавленный низким серым небом, следовало вздохнуть, покачать головой, словно бы в осуждение ненастной погоды, затем следовало неспешно вытащить из кармана первую утреннюю сигарету, и прохаживаясь по двору, размять ее пальцами, размять, опять же, неспешно, скорее ощущая, чем слыша, как, похрустывая, сминается под пальцами табак. И лишь после этого, основательно иззябнув, следовало остановиться рядом с крыльцом, возле, но не под навесом, и стоять там, стоять под этой мелкой, неощутимой почти моросью, медленно покуривая и наслаждаясь кисловатым сигаретным дымом, и чувствовать, как мокнут постепенно и оседают спутанные после сна волосы, а еще чувствовать, как понемногу ведет его от первой утренней сигареты, немного похоже на то, как повело его когда-то от первой выкуренной в жизни... Но самым главным, все-таки, в эти созданные воображением минуты, было зябнуть, зябнуть на этом холодном сыром воздухе, чувствуя, как покрывается гусиной кожей все тело, и как пробирает до самого нутра невольная мелкая дрожь. В том-то и заключался весь смысл этой проникновенной минуты, все сходилось в ней, и из нее же одной и вытекало. А пока же следовало стоять и, время от времени зябко передергивая плечами, глядеть на это низкое серое небо, каким оно бывает и каким оно может быть только в России...
Только докурив сигарету до самого фильтра, чтобы жарким дымом начало обжигать губы и горло, следовало неспешно и словно бы в раздумьи подняться по крыльцу, замирая на каждой ступеньке, и, пройдя сенями, взяться за дверную ручку, но и тут замереть на мгновение, в последний раз в этой грезе оттягивая тот сладостный миг, что ожидал его спустя секунду, а затем потянуть на себя дверь, и войти в избу... И разом окунуться в сказочный жар ее, чувствуя, как сладко стягивает кожу, и как невольная дрожь пробирает все тело, как благодарно вбирает оно тепло, и как обмякает в истоме не только само тело, но и душа... Нет, не понять было этого Алексею, человеку слишком земному, слишком разумному. Сочел бы он это всего лишь блажью городского жителя, и вряд ли сдержал бы ухмылку на лице.
- Младший, ты где? - Алексей вернул на землю Николая.
- Что? - не понял Николай и, недоуменно взглянув на двоюродного брата, с тем же, недоуменным, выражением глаз оглядел двор родительского дома, точно попал в него в первый раз.
- Чего молчишь-то, спрашиваю? - пряча улыбку, спросил Алексей.
- Да нет, - ответил Николай после секундной паузы, во время которой он вспоминал вопрос Алексея, - не тянет.
- Чего не тянет? - хохотнул Алексей.
- В деревню, говорю, не тянет.
- Понятно... - протянул Алексей и, подумав, подвел резюме: - Разленились вы в своем городе. Конечно, на диване-то оно куда как приятнее лежать, чем в огороде вкалывать. Или там по хозяйству каждый день возиться... А так чего же, - пришел с работы, ящик врубил, на диванчик прилег, и лежи себе, полеживай, в потолок плюй...
Николай молча пожал плечами, показывая этим движением, что даже против подобной интерпретации длительного своего молчания и неожиданно короткого ответа, он не возражает. Хотя и мог бы он возразить брату, что и в городе у него все те же самые, крестьянские заботы. Что мало когда он, придя с работы, ложится на упомянутый Алексеем досадный диван, а наоборот, наскоро перекусив, несется в свой огородик за городом, один из тех, которыми кормится вся провинциальная Россия. Или же бежит зарабатывать калымные деньги, поскольку на ту зарплату, что платят ему на основной работе, прожить невозможно.
Какое-то время еще Алексей выжидательно смотрел на Николая, но ничего не дождался, отвернулся к остальным. Сергей все еще говорил, а Ринат с Вениамином слушали. Вениамин - внимательно, задумчиво покачивая головой в такт словам Сергея, Ринат - все время порываясь вставить возражение. Николай вслушался. Похоже было, что за время разговора с Алексеем он упустил нечто очень важное.
- ...Вот так и получается, что мы не столько немцам, сколько самим себе хребет сломали в этой войне, - сказал Сергей, и лицо его в эту минуту стало особенно печальным. - И учти еще, Ринат, что до этого первая мировая и гражданская войны были. Где тоже немало народу полегло. Ну, и еще одна...
- Это какая еще, финская, что ли? - живо спросил Ринат, причем по интонации его было видно, что спросил он не с тем, что бы уточнить, а с тем, что бы возразить... А хотя бы и таким образом.
- Да нет, какая там к черту финская, - ответил Сергей. - Я войну со своим собственным народом имею ввиду. В смысле - все сталинские выкрутасы, начиная с коллективизации. Тогда очень много настоящего народа погибло.
Он подумал, и утвердил:
- Да, настоящего.
- А остальной народ, он что, - кукольный, что ли? - поддел шурина Ринат.
- Так себе народец, - снисходительно ответил Сергей.
После этой фразы, произнесенной Сергеем, наступило длительное молчание. Все, за исключением, пожалуй, Алексея, которого подобные проблемы никогда не интересовали, стояли, размышляя и пытаясь как-то уложить в голове все то, что за короткий отрезок времени наговорил Сергей.
- Но самое смешное, Ринат, - сказал Сергей, - заключается в том, что все это вовсе не для того затевалось, о чем нам твердили с самого детства.
- Что - это? - не преминул уточнить Ринат.
- Все эти беды, - три революции, семьдесят лет Советской власти, войны, борьба, понимаешь, с капиталистическим окружением, - стал объяснять Сергей, и в голосе его Николай услышал обычные иронические нотки, - вовсе не за ради счастья рабочего человека затевались... Хотя, затевались, - это не то слово, конечно. Но как бы там ни было, отнюдь не диктатура пролетариата и окончательное торжество коммунизма были целью всех этих событий. Эти семьдесят лет были всего лишь инкубационным периодом в развитии страны. На поверхности лежало одно, тогда как истинное положение вещей выглядело совсем иначе.
- Чего?! - приподнял брови Ринат.
- Понимаешь, старик, - это всё лозунги были, не более того. Истинное же положение вещей сокрыто во глубине... Во глубине сибирских руд, - Сергей хмыкнул.
- Каких еще руд? - возмутился Ринат.
- Шучу я, шучу. Дурацкая привычка, не спорю. Но куда же от нее денешься... Привычка свыше нам дана, замена счастию она, - Сергей пытливо взглянул на Рината.
- Да понял, понял я, - раздраженно сказал тот, перехватив взгляд шурина. - Пушкин это. И потом Пушкин. Давай дальше.
- Хорошо, - кивнул головой Сергей. - Понимаешь, старик, не было в истории человечества ни одного бесклассового общества. Не было, и не будет. Любое государство возьми в любую эпоху, - всегда были два класса: эксплуататоров и эксплуатируемых. Рабы и рабовладельцы, феодалы и крестьяне... Ну, и так далее. Социальные прослойки оставим в стороне. Они всегда существовали, но большой роли в истории не играли...
Сергей достал сигарету, стал прикуривать.
- Теоретик хренов, - воспользовался паузой Ринат.
- Слушай, Ринат, - заступился за Сергея Вениамин. - Может, обойдемся без комментариев?
- Да нормально, Вениамин, - улыбнулся Сергей.
- Ладно, помолчу, - хмуро пообещал Ринат. То ли протрезвел он немного на свежем воздухе, то ли еще что, а только агрессивности в нем заметно поубавилось. Во всяком случае, на реплики Сергея он реагировал уже не столь болезненно.
Сергей закурил и продолжил.
- Дело не в том, что у одних оказывались так называемые средства производства, а у других - дырка от бублика, от жилетки рукава и от мертвого осла уши. Дело в том, почему это происходило. А происходило это потому, что наверх всегда самые сильные выбиваются. Самые умные, самые сильные, самые энергичные. Они потому и наверху, что сильнее всех остальных. Закон джунглей. Выживает сильнейший.
- Согласен, - кивнул головой Ринат, неумело пряча улыбку. - Говно, как говорится, оно никогда не тонет.
- С морально-этической стороны дела ты прав, - засмеялся Сергей. - Законы не для этих людей писаны. Ни человеческие, никакие. Потому как они сами эти эаконы устанавливают. Для себя одни, для остальных - другие.
- Ишь ты, как заговорил, - сказал Ринат. - То ты защищаешь их, то наоборот...
- Да никого я не защищаю, и никого не оправдываю, - с досадой в голосе сказал Сергей. - Этическая сторона вопроса - это совсем другое. Как человеку мне все это тоже не очень нравится.
- Не нравится... А чего же тогда защищаешь их?
- Да никого я не защищаю, говорю тебе. Я просто объективно смотрю на положение вещей. Во всяком случае, - пытаюсь.
- Объективно... Пытаюсь... - передразнил Сергея Ринат, но, подумав, махнул рукой. Видно было, что рассуждения Сергея все-таки заинтересовали его. - Ладно, продолжай...
- Продолжай... - проворчал Сергей. - Черт, опять с мысли сбил.
- Еще бы, - внезапно вклинился в разговор Алексей. - Наговорил, - без ста грамм не разберешься.
- А что - это идея! - зажегся Ринат. Вениамин, глядя на Алексея, укоризненно покачал головой. Ринат эаметил это.
- А ты, Вениамин Гри... - Ринат осекся, хмыкнул. Положительно, он протрезвел все-таки за это время. - Нечего головой мотать, в общем. Добавить сейчас не мешало бы.
- Добавить-то, может, и можно, - сказал Вениамин, пытаясь увести разговор от опасной темы. - Да вот только - где? Тебе же ясно было сказано - ни грамму больше не получишь. Да и кончилась вся водка в доме.
- А зачем ждать милостей от природы? - ухмыльнулся Ринат. - Нам подачки не нужны. Лешка, неужели в вашей богоспасаемой дыре ни одной хитрой бабки не найдется?
- Какой еще бабки? - откликнулся Алексей, весьма, надо полагать, недовольный тем, что несторожной, для красного словца только и употребленной фразой он вывел разговор на весьма щекотливую тему.
- Как это какой? Старушки-веселушки. Старухи-процентщицы. Старухи... - не найдя, как еще обозвать неведомую старушенцию, из тех, что промышляют ночной продажей самогона, Ринат осекся. - Самогонщицы, в общем.
- Не знаю. Может и найдется, - ответил Алексей. - А только я не знаю.
- Тоже мне, мужик, - категорично высказался Ринат. - Где самогонки достать, и то не знает!
Ринат осмотрел всех, взглядом своим призывая осудить Алексея, но никто его не поддержал. Ни словесно, ни даже взглядом или выражением лица.
- Ладно, Ринат, - высказался за всех Вениамин. - Я думаю, не стоит сегодня усугублять. Ты думаешь, - мне выпить не хочется? Еще как хочется... Да только... Не стоит, в общем. Сам все должен понимать.
Ринат молча оглядел всех, вздохнул.
- Хорошо, - сказал он, - к рассмотрению этого интересного вопроса мы еще вернемся... Ну, а к нам-то это какое отношение имеет? - спросил он, обращаясь к Сергею. - Ну, все, что ты здесь наговорил.
Сергей взглянул на зятя, помолчал, собираясь с мыслями.
- Самое прямое. Дворянство как правящее сословие уже к концу девятнадцатого века вырождаться начало. Впрочем, это обычный исторический процесс. Дети в своей массе куда слабее своих отцов. В случае же с дворянством этот процесс был усилен генетически. Беда дворянства заключалась в том, что как сословие оно было замкнутой кастовой системой, практически без поступления свежей крови. А это означает вымывание нормальных, здоровых генов...
- Плавали, знаем, - кивнул головой Ринат. - Ты дальше, дальше.
- А в это время уже нарождался новый мир, более прагматичный, более... - Сергей смолк и, не найдя определения, смущенно улыбнулся и покрутил в рукой в воздухе. - Ладно. И так все понятно. Так вот, дворянству не то что сложные, а и самые простые задачи в этом новом мире решать уже было не под силу. "Вишневый сад", в общем. Страшно далеки они от народа, и так далее... Значит, нужно было создать новый правящий класс вместо дворянства. Который мог бы решать эти самые новые задачи в новом мире. Теперь. Крестьянство, в силу (тут Сергей хмыкнул, никак он не мог избавиться от своей привычки иронизировать. Это, что ли, своеобразной формой самозащиты у него было) своей обреченности новые задачи так же решать не могло. Совершенно другой мир нарождался, где не землю пахать было нужно, а на станках работать. Значит, и вместо крестьянства нужно было создать что-то новое. Тот самый пролетариат Маркса и Энгельса. Ну, и правящий класс, само собой. И все это надо было проделать в самые кратчайшие сроки. Потому что главный наш противник, - Запад, - в этом отношении, как всегда, был впереди. И не только нас, но и планеты всей. Отсюда и крови столько в России пролилось. Эволюционный путь развития, словом, и революционный. Да ты сам посуди, Ринат, - одно дело неспеша все делать, с расстановкой, с толком. И совсем другое, - торопясь, на жилах, без оглядки... И вот, - создали мы эти классы. И уж что самое смешное, - из одного и того же класса практически.
- Какого это?
- Крестьянства, - ответил Сергей. - Ну, с некоторыми примесями.
- Опять заговариваться начал... - саркастически улыбаясь, съехидничал Ринат. - Ну и где же они? Что-то я их не наблюдаю. Хотя нет... Положим, пролетариат налицо... Ну а второй-то класс где? Где эксплуататоры? Где, я тебя спрашиваю, плантаторы-рабовладельцы?
- Где? А вот один из них перед тобой стоит.
- Это не ты, Серега, случаем? - придав голову всю язвительность, природой ему отпущенную, поинтересовался Ринат. - То-то, я смотрю, вы так любите себя четвертой властью называть.
- Я здесь ни причем, - ответил Сергей.
- А кто же причем?
- Вениамин. Он у нас представитель нового правящего сословия.
- Это какого еще?! - вскричал Ринат.
- Того самого, что раньше, в Союзе, называли - ИТР. А ты сейчас называешь презрительно - начальнички... Знания - вот главный капитал в новом мире. А не фунты-стерлинги. Кстати, Ринат, ты и сам мог бы к этому классу принадлежать. Если бы поумней себя вел.
- Была нужда... - обиженно сказал Ринат, и вдруг (видать дошло до него) вскинулся: - Чего?!
- Вот тебе и чего, - спокойно ответил Сергей. - Те, кто посильней да поумней, они и выбились наверх. То есть произошло то, о чем я тебе тут чуть ли не целый час талдычу.
Ринат поджал губы, помолчал, пытаясь успокоиться и как-то уложить в голове услышанное.
- Это что же получается? - спросил он. - Ты что, хочешь сказать, что Вениамин поумней меня, что ли, будет?
- Да нет, - ответил Сергей. - Дело не в этом.
- Тогда в чем же?
- Тут, Ринат, множество факторов должно сойтись. Ум, способности, характер, стремление к власти, здоровье, наконец... Много всего, словом. Даже устойчивость к алкоголю, и то значение играет. Поскольку, сам понимаешь, у нас в России, все дела только с помощью спиртного решаются.
- Ишь ты, как ловко все завернул, - дернув скулами, обиженно произнес Ринат. Но - призадумался.
- Ладно, мужики, - сказал Алексей, - пойду я, наверное. Время позднее, сами понимаете... Вениамин?
Поскольку родительский дом был мал, что бы вместить всех, еще днем братья Николая и Катя договорились о ночевке с кем-либо из родственников или знакомых. Вениамин с Ларисой, женой, и двумя дочерьми, должен был заночевать как-раз у Алексея.
- Подожди немного, Лешка, - попросил Вениамин.
Словно разбуженный этими словами Алексея от своих раздумий, Ринат вскинул голову.
- Ишь ты как все ловко завернул, - раздраженно сказал он, обращаясь к Сергею. - Прямо заговор вселенского масштаба у тебя получается. Тайны мадридского двора... А так же парижские тайны. Это кто же, интересно, все это затеял? - насмешничая, спросил Ринат. - Дяденьки из Брюсселя, что ли? (эти пресловутые "дяденьки из Брюсселя" служили самым главным ругательством в устах Рината в адрес Запада). Или жидомассоны так называемые?
Алексей привздохнул и остался стоять на месте.
- Причем здесь жидомассоны? - пожал плечами Сергей. - Этим миром несколько иные силы управляют.
- Это какие же? Бог, что ли? Так имел я Его ввиду... - Ринат даже сплюнул презрительно, желая усилить эффект последней фразы.
Вениамин вздрогнул и осуждающе покачал головой.
- Причем здесь Бог? - вопросом ответил Сергей. - Бог, - это так... Опиум для народа, не более. Заморочка, словом. Хочется человеку, что бы рядом с ним всегда кто-то сильный находился, кто спасет, вот и верит. В каждом из нас живет ребенок, которому родители нужны.
- Это ты зря, Сережка. Нельзя так, - не выдержал и с осуждением произнес Вениамин. Воспитанный в традициях кондового советского атеизма и, соответственно, в юности и в более зрелом возрасте воинствующий атеист, Вениамин на подходе к старости уверовал в Него.
- Мы достаточно умны, что бы не верить в Бога, но не достаточно сильны, что бы верить в самих себя, - с печальным выражением глаз произнес Сергей. - Самое смешное, что фразу эту когда-то произнес поэт, а не философ, как того следовало бы ожидать...
- Это кто же, интересно узнать, такой умный-то? - ерничая, спросил Ринат.
- Александр Блок.
- Блок?!
- Блок...
- Смотри-ко ты... Блока еще приплел, - с той язвительностью, что больше безысходностью рождена, произнес Ринат. - Сам придумал, поди?
- Ну, если хочется, то считай, что так.
- Ладно, - сказал Ринат, - проехали. Ну, и кто же, по-твоему, этим миром управляет?
- В девятнадцатом веке был очень хороший термин - "сила вещей", - ответил Сергей. - То есть, то, что происходит помимо нас и нашей воли.
- Теперь в мистику ударился... - хмыкнул Ринат. - Сила вещей... Напридумывал. Ты еще скажи, что некие старцы (Ринат опять хмыкнул и подмигнул Сергею, показывая, что возвращает ему недавний должок) во глубине тибетских руд, как пауки, весь мир своей паутиной оплетают... Дергают, понимаешь, за ниточки. А мы совсем как мухи, ага.
- Да я ведь и не говорю, Ринат, - миролюбиво произнес Сергей, - что я прав. Хочешь, - верь, хочешь - не верь. Тем более, что во все, что я тут наговорил, только верить можно. Как в Бога. Говорить о какой-либо доказательной базе в данном случае не приходится. А так... Мой тебе совет, - прими этот мир таким, какой он есть. Не лезь в чужой монастырь со своим уставом. Играй по установленным правилам. В конце концов, не мы эти правила устанавливаем, не нам их менять. Тем более, что и не в наших это силах.
Ринат взглянул на Сергея, хмыкнул, но промолчал, опять призадумался. Да и все остальные призадумались. За исключением, разве что, Алексея, который в очередной раз взглянул на часы. Только он открыл рот, с тем, очевидно, что бы во второй раз сообщить всем о своем намерении покинуть двор, как Ринат вскинул голову.
- Не, фигня это все, что ты тут наговорил! - воскликнул Ринат. - Коммунизм - великая идея. И она еще свое возьмет! Семьдесят лет - это не срок. В конце-то концов, возьми китайцев, - до сих пор при социализме живут! И неплохо, судя по всему. А это, считай, четвертая часть человечества. Если, вообще, не третья. Так что... Делайте выводы, господа.
- Коммунизм, действительно, великая идея, - неожиданно согласился Сергей. - Кто же спорит? Я тебе даже больше могу сказать, - первым коммунистом был Христос.
- Ага, - подначил Ринат. - Ты еще, - Магомет скажи.
- Ладно, ладно, - неожиданно пошел на попятную Сергей, - этот вопрос мы как-нибудь в другое время обсудим. Тем более, что насчет двух этих персонажей есть разные мнения... А коммунизм, - великая идея. В этом я, Ринат, с тобой полностью согласен. Вот только... Великая-то она великая. Но увы, - неосуществимая.
- Это вы еще умоетесь, - заверил Сергея Ринат. - Мы вам еще покажем! Будет и на нашей улице праздник! Всех на Колыму обратно загоним, дайте только срок... - Он выдержал паузу и воскликнул: - А то она, родимая, в запустение пришла!
- И что вы за народ такой неугомонный? Только и знаете, - на Колыму загоним, перестреляем... - усмехнулся Сергей. - Стреляй не стреляй, - а только жизнь никаким идеям неподвластна... Хотя... Хотя и жаль, что я во все это уже не верю, - неожиданно закончил он. - Жизнь без иллюзий, - не самая лучшая штука.
И столько неподдельной, без дураков, тоски прозвучало в последней фразе, произнесенной Сергеем, что Ринат, уже собравшийся было, судя по ехидной улыбке на его лице, возразить обычным для себя образом, промолчал, убрал заученную ехидную улыбку с лица, а затем, уже под ноги себе глядя, признался:
- Да я все понимаю, Серега... Понимаю, что ничего это не даст. Что ни к чему это не приведет... Ни к хорошему, ни к плохому. Все я прекрасно понимаю. Да и ты должен понимать, что все это - эмоции... не более. Просто не могу я на все это без боли смотреть. Натура, словом...
- Пришли, что называется, к консенсусу, - с грустноватой, но все ж таки уже усмешкой сказал Сергей. - Вспомни, Ринат, - лет пятнадцать назад ты коммунистов ругал... Нынче - демократов. За которых в то время был обеими руками за... Но теперь-то, надеюсь, ты видишь, что, хотя и перевернулось все с ног на голову, в сущности, ничего не изменилось? Кто был наверху, - тот и поныне там. А кто был ничем, тот так и остался...
- А что значит, - коммунистов, демократов? - не дал договорить Сергею Ринат. - Они же только цвета поменяли. Говорят совсем другое, а делают все то же самое.
Сергей молча, но с достаточно красноречивой улыбкой на лице смотрел на зятя. Ринат, заметив этот взгляд, приправленный улыбкой, смутился, затем усмехнулся и покачал головой, как-бы давая понять тем самым, что все понял.
- В общем, ясно... - сказал он. - Но все-равно. Должна же быть хоть какая-то справедливость на свете?! Ты погоди, Серега, улыбаться. Ты сам посуди, - заходишь в кабинет, - и главное, неважно в какой, да в любой! - а на тебя, как на врага народа смотрят. Сидит за столом какая-нибудь... Ну, - дура дурой! И главное, - лишь потому сидит, что большого человека родственница! Да ты сперва с людьми научись разговаривать, а потом уже варежку раззевай! Нет, - орет! Грымза старая... Или вот еще, - Ринат опять разволновался, заговорил с обычной для себя, чрезмерной эмоциональностью. - Встречаю я недавно Ваньку Белякова, однокурсника своего. Важный весь из себя такой стал, брюхо отвесил, даже пиджак не сходится... Да еще и гайку золотую на палец навернул, гад. Небось еще и цепь золотая на шее была... Я вот не понимаю: это у них что, - вместо партбилета, что ли?! - Ринат смолк, оглядел всех, требуя ответа. Но все промолчали.
- Но дело даже не в этом, - продолжил он. - Это... Это черт с ним! Он же на меня глядит свысока! Вроде как умнее. А кто, спрашивается, ему чертежи всю дорогу чертил, курсовые за него делал? Он же их только переписывал, что бы своим почерком!.. Разговорились мы с ним, куда денешься? Как дела, то-сё, в общем... Ну, я завелся чего-то, как обычно... Так ведь он, падла, меня учить начал! Большим начальником стал, что и говорить. Наблатыкался, сволочь, говорить одно, а делать совсем другое! Я потом узнавал. Тот еще жук... Ты, говорит, со своей колокольни обо всем судишь. А есть еще и другие, говорит, высшие интересы... Интересы его собственного кармана, я так понимаю... И ведь что самое обидное, - патриотизм еще приплел! Родина, говорит, Россия, тебе этого не понять... На то, наверное, намекает, гад, что я татарин, и какое, стало быть, мне дело... Это он - мне!!! Да я за Россию любому гаду глотку порву! Это моя страна, я здесь родился, и не всяким-разным мне указывать!
Ринат осекся, замолчал трясущимися руками достал сигарету, прикурил и продолжил, злыми толчками выталкивая из себя перекипевшее, перебродившее:
- А с другой стороны... Иной раз смотришь на все это блядство, и думаешь, - да пропади оно все пропадом! Живите как хотите, - а с меня хватит. Все, умываю руки. Мне же только с водярой завязать, и все будет тип-топ! Голову-то я еще не пропил! В ту же Америку можно свалить, или еще куда... не пропаду. Да хоть к папуасам в Новую Гвинею! Какая разница?! Хуже, чем здесь, все-равно уже не будет!
Сергей хотел было что-то ответить Ринату, но не успел. Его опередил Николай.
- Обидчиков много, - произнес он негромко, - а Родина одна!
Хлестко сказал, как гвоздь одним ударом молотка в доску по самую шляпку влепил.

******

Все обернулись, недоуменно уставились на Николая, не зная, как и отреагировать на произнесенную им фразу, больше похожую на девиз. Тем более, что за все это время, что они стояли во дворе, это были едва ли не первые слова, произнесенные им во весь голос. И тем большим было удивление братьев его и зятя, что именно эти слова, а не какие-либо другие прозвучали первыми.
Все стояли, удивленно разглядывая Николая. Он же стоял, глядя в сад, напряженный, со сведенными в тесную морщинку у переносицы бровями, вроде бы как и не замечая этих взглядов, устремленных на него. Ринат вдруг подшагнул, схватил руку Николая, крепко сжал, безмолвно благодаря...
...Эти слова принадлежали вовсе не ему, Николаю. Эту фразу, внешне выспреннюю, быть может, но выстраданную всею своей нелегкой жизнью, произнес когда-то отец Николая, в ответ на приблизительно такие же вот жалобы сына, какие высказал минутой ранее Ринат.
Судьба отцу Николая выпала нелегкая, трудная, во многом, впрочем, сходная с судьбами сотен и тысяч его соотечественников. Еще и в том смысле сходная, что практически все трудности в его жизни были созданы государством, а не собственной глупостью и ленью, скажем. Как началось это в самом раннем детстве, когда всю семью его, причислив к классово чуждому элементу, выслали в Сибирь, так и в дальнейшем все шло в том же, изначально заданном направлении. Но обиды на свою страну, суровую в обращении с ним, да и не только с ним одним, отец Николая никогда не держал. Принимал ее, как мать, быть может, непутевую, но тем не менее, - мать... Которую не выбирают.
Поначалу Николай, как и все его поколение воспитанный с немалым скептицизмом по отношению практически ко всему (это была вполне понятная реакция на те чрезмерные официоз и серьезность, которыми отличалась идеология страны Советов, тем более понятная, что идеология эта ни на гран не совпадала с тем, что происходило в действительности), к словам отца отнесся, как минимум, сдержанно... Если большего не сказать. И лишь по прошествии немалого отрезка времени он убедился в том, что девиз его отца, как минимум, разумен и логичен. Одним из не самых приятных выводов, к которым пришел Николай, был тот, что любые ценности в жизни человека изначально относительны и иллюзорны, и потому, вроде бы, руководствоваться ими здравомыслящему человеку просто смешно и нелепо. Но другим, по-настоящему выстраданным и более глубоким выводом был тот, что при отсутствии этих ценностей, одного из главных своих ферментов, она, эта жизнь, становится бессодержательной и пресной, как суп без соли.
Но большим доказательством правоты отца для Николая, все-таки, стало то, что девиз его был не пустой, ради красного словца произнесенной фразой, а вполне осмысленной, а главное, подкрепленной своим собственным примером позицией. Больше чем кому-либо другому, пожалуй, Николаю было известно, что во всех своих поступках и действиях его отец всегда руководствовался только этими словами, и никакими другими, никогда не соотнося и не ставя знак равенства между Родиной и досадившим ему чиновником, скажем. И еще: не было в этой позиции того, что больше всего на свете не нравилось Николаю, - смирения. А было - вполне осознанное принятие своей собственной судьбы, той частицы малой, из совокупности которых, ей подобных, складывалась судьба Родины. В чем и заключалось, как понял Николай позднее, настоящее, не напоказ, мужество.
...Ринат вдруг застыдился своего поступка, заметно покраснел, быстро выдернул руку из ладони Николая, и, опустив голову, неловко шагнул на прежнее место... Какое-то время стояли молча, раздумывая над фразой, произнесенной Николаем. Разве что Алексей таил в усах улыбку, но вряд ли кто заметил ее.
- Так, - сказал Алексей, взглядывая на свои наручные часы, - все, мужики, - мне пора.
И, подумав, добавил:
- Ну, вы даете!
- Сам ты даешь, - немедленно взвился Ринат, - подкулачник хренов!
И секунду спустя, с досадой в голосе произнес:
- Такую песню испортил... Дурак!
- А хоть бы и так, - огрызнулся Алексей, но все-таки смутился, понял, что сказал лишнее.
Еще с минуту стояли на месте, в неловком молчании, потом как-то разом все стронулись с места, пошли к воротам, - провожать Алексея. После того, как проводили Алексея, все неторопливо, словно бы в задумчивости, двинулись к крыльцу. Пятиминутный перекур, как это предполагалось вначале, затянулся чуть ли не на целый час (все сроки, во всяком случае, уже вышли, о приличиях же говорить просто не приходилось), и по хорошему стоило бы войти в дом сразу же, но, подойдя к крыльцу, все, не сговариваясь, остановились почти на том же самом месте, где стояли все это время. После секундной, приблизительно, заминки все полезли в карманы, достали сигареты, закурили.
- Ладно, еще по-одной выкурим, - высказался за всех Вениамин, словно бы неизвестно перед кем оправдываясь, - и домой. А то и так уже...
В ответ все промолчали. Сделали вид, что шибко заняты раскуриванием сигарет.
Курили в молчании. В дом, судя по всему, никому входить не хотелось. Что удерживало во дворе старших братьев и Рината, Николай не знал, но сам он, кроме неотступного желания побыть в одиночестве, в эту минуту испытывал еще и очень постыдное нежелание видеть маму... Вернее, не столько даже нежелание, сколько - боязнь.
При одном только взгляде на мать подступал к горлу трудный и жаркий комок, избавиться от которого можно было лишь очень большим напряжением воли и сил. Что-то непонятное происходило с матерью; обычно очень легкая на слезы, она за весь этот день не проронила ни единой слезинки. И, весьма словоохотливая в обычное время, говорила она очень мало, отвечала на вопросы, в основном, да и то большей частью односложно, по необходимости только. А ведь полагалось на похоронах - кричать, убиваться, театрально заламывать руки, этими, внешними, проявлениями внутренних переживаний показывая величину своего горя. И хотя Николаю данная традиция никогда не нравилась, как и вообще, не нравилось все показушное, на внешний эффект расчитанное, он предпочел бы упорному молчанию матери истеричный ее плач, пусть даже и неестественный, наигранный, вымученный... Но мать - большей частью молчала, и молчание ее было куда страшнее. чем слезы или истерика. Но еще страшнее этого молчания, да и, вообще, всего поведения, было то, новое, выражение, что появилось в ее глазах.
Первое, что бросилось в глаза Николаю, когда он вошел в горницу утром, конечно же, был гроб с телом отца. И еще - значительный холмик в том месте, где под простыней должны были находиться его колени (почему это так получилось, и кто был виновником этого, он узнал чуть позднее). Но тут же его внимание было отвлечено матерью. Вернее, - ее поведением.
В первую минуту мать на появление в комнате младшего сына почти не отреагировала. Только медленно подняла на мгновение голову, взглянула, - и все. Она сидела на диване рядом с Катей, и Катя, слегка приобняв ее за плечи, по своей учительской привычке торопливо и сумбурно наговаривала ей вполголоса что-то. С первого взгляда и не разобрать было, слушает ли мать торопливую речь дочери, или же думает о чем-то своем, только делая вид, что слушает. Но изредка она все-таки кивала головой в ответ на какую-то, видимо, ключевую, фразу в торопливом, и скорее всего, бессвязном монологе Кати, и коротким движением вскидывала глаза на дочь, вглядывалась в её лицо, словно бы показывая тем самым, что все-таки она её слышит, и снова затем прятала глаза.
Уже в эти, первые, мгновения Николая поразило поведение матери, но больше, все-таки, поразило то выражение, с каким она взглянула на него. Он и не сразу-то, если честно, понял, что не понравилось ему в этом взгляде. Все это, - и удивление поведением матери, и никогда прежде не виденное выражение ее глаз, - наложилось друг на друга, и не то что осознать, но даже и задуматься надо всем этим он просто не успел. К тому же, почти сразу же после того, как мать отвернулась к Кате, он поспешно прошел к гробу, и встал в изножье, и долго и внимательно вглядывался в спокойное лицо отца, стараясь запомнить и эту влажную полоску незакрытых полностью глаз, и темно-желтоватую тонкую кожу, и покалеченную руку его, изъян на которой был особенно заметен на фоне белой простыни. И все это время, пока он глядел на отца, что-то неприятное беспокоило его, и он все пытался найти причину этого неприятного ощущения, забыв уже о матери, а причина эта была перед глазами, - тот холмик немалый подогнутых коленей отца словно подпирал его взгляд, рождая ощущение незавершенности и еще беспорядка, столь нелюбимого его отцом.
Еще несколько мгновений после того, как Николай уяснил причину неприятного ощущения, он с недоумением смотрел на подогнутые ноги отца, и в эту же минуту мать спохватилась, встала, наконец, с дивана, и, ни чего не говоря, пошла к младшему сыну. Заметив движение матери, Николай, весь еще во власти недоумения, поднял голову и взглянул на нее, - с немым упреком. И именно в эту секунду, растянутую, казалось, в целую вечность, потому что в нее, в эту секунду, вместилось столько, сколько и за год жизни не происходит, до него, наконец дошло, что поразило его во взгляде матери еще в ту, первую, секунду, когда он только-только переступил порог горницы.
Конечно же, основным выражением, что читалось в глазах матери, было горе, но кроме него, вполне понятного, сквозило в них еще что-то, очень нехарактерное для нее, и потому, быть может, еще более страшное, нежели выражение горя. Медленно и тягуче, как в замедленной киносъемке, мать приближалась к нему, и глаза ее все увеличивались, заполняя собой не то что все лицо её, но и всю комнату, казалось, и Николай, который любую опасность в своей жизни встречал, не отводя взгляда, и часто одним только взглядом своим отводил от себя эту опасность, поспешно и даже пугливо увел глаза в сторону. Что бы наткнуться на взгляды двух подружек матери. И до конца осознать все.
Две подружки матери, в зрелости сильные, говорливые и шумные женщины, а теперь просто беспомощные, тихие и трогательные старушки, находились здесь же, в горнице, только сидели они не на диване, а по другую сторону установленного посредине комнаты гроба, на старенькой софе, поставленной в углу рядом с печью. При появлении в горнице Николая они уставились на него, и смотрели на него безотрывно все это время, чего он, впрочем, не замечал. Когда же Николай, отведя свой взгляд от глаз матери, наткнулся на их взгляды, он тотчас был поражен сходством выражения их глаз, и выражения глаз матери.
К жалобному, просительному выражению глаз обеих подружек матери, чем-то сходному с выражением глаз бездомных собак, Николай уже давно привык, и потому, если и отмечал его краешком сознания, значения ему, все-таки, он никогда не придавал. А главное, никогда он не задавался вопросом, что было причиной подобного выражения глаз. И лишь теперь, когда в точности такое же, жалобное и просительное, пусть и неявное еще, но все-таки вполне ощутимое уже выражение разглядел он в глазах матери, Николай полностью и в одночасье осознал и причину всего этого, но главное, - всю тяжесть не жизни даже, а тягостного и тоскливого существования обеих подружек матери. Того одинокого существования, на которое отныне была обречена и его мать. Нет, конечно же, можно было сколько угодно обещать себе, что с этой минуты он станет особенно внимателен к матери, что как можно чаще он будет наведываться в деревню, - не по праздникам великим, как это бывало раньше, а каждые выходные, чего бы это ему ни стоило. Но, в отличии от большинства людей, Николай всегда был честен с самим собой... Во всяком случае, - старался. А жизненный опыт уже давно привел его к тому несложному и неутешительному выводу, что чужая жизнь, - пусть даже это будет жизнь самого близкого человека, - интересна настолько, насколько позволяет жизнь собственная.
Весь день затем он то и дело подмечал это жалкое и просительное выражение в глазах матери, - особенно в те минуты, когда разговоривала она с кем-либо из своих детей. Вдобавок ко всему этому, уже и в голосе ее Николай явственно слышал те же самые, просительные, интонации, что характерны были для голосов ее подружек. Непривычно и даже жутковато было слышать в голосе матери эту, никогда прежде не слышанную интонацию, в которой слишком хорошо слышалась мольба, - как если бы она заранее выпрашивала у всех своих детей прощения за то, что дальнейшее ее существование будет не только ей самой, но даже и им в тягость...
Первым докурил и бросил окурок Сергей. Затем он коротко оглядел своих братьев и Рината, увидел, что те все еще не докурили, и вынул из кармана пачку, намереваясь, очевидно, закурить еще одну сигарету. Впрочем, повертев пачку в руке, он спрятал ее обратно в карман, и замер, глядя себе под ноги.
В сенях послышался шум шагов.
- Ребята, - сказала Катя, выйдя на крыльцо, - ну, сколько же можно курить?
- Сколько нужно, столько и можно, - грубовато ответил Ринат; впрочем грубоватость эту он тут же попытался скрасить: - Чего ты, Катя? Стоим, курим... Не водку же пьем.
- Тебя не спрашивали, - нервно ответила Катя. (Она всегда так реагировала на все слова мужа, даже на самые безобидные... В том, конечно, случае, если благоверный ее выпивал хотя бы сто грамм). Ринат пожал плечами и отвернулся, предпочтя за разумное промолчать.
Вместе с Катей из дому вышли Светлана, жена Николая, и Людмила, супруга Сергея. Женщины друг за дружкой сошли с крыльца, остановились возле мужчин. Некоторое время все стояли молча, женщины переглядывались меж собой. Во двор они вышли, надо так полагать, с определенной, известно какой целью, но присутствие мужчин во дворе сдерживало их. Хотя последние, скорее всего, прекрасно понимали, в чем причина появления женщин во дворе, в дом зайти, с тем, что бы сгладить таким образом неловкую ситуацию, они почему-то совсем не торопились. Наконец, Людмила, женщина вообще лишенная предрассудков, отправилась вглубь двора.
- Видать, совсем невтерпеж... - хмыкнул Ринат, глядя вслед Людмиле.
- Ой, помолчал бы! - прикрикнула на мужа Катя. - Глядишь, - за умного бы сошел.
- Все, молчу, - развел руками Ринат, но все-таки не сдержался: - А что тут такого?.. Как говорится: что естественно, - то небезобразно.
- Молчи, несчастный!
- Это почему это несчастный? Может, наоборот, - щастный? - засмеялся Ринат, но никто его не поддержал. Заметив это, Ринат сочел нужным пояснить: - Есть такой хоккеист чешский, - Шастны...
- О, Господи... И что?
- Да так, ничего... Смешная фамилия, говорю. В определенном контексте, конечно, - Ринат попытался приобнять жену, но та вырвалась из его объятий, оттолкнула его, да еще и присовокупила к действию словесную угрозу:
- Говорит он... Дома еще успеешь наговориться. Будет время.
- Это о чем же?
- Найдется о чем, - неопределенно ответила Катя. - Все, молчи...
Ринат опять развел руками, но приказание жены исполнил. То есть, - промолчал... Все сдержанно улыбались, - к такого рода семейным сценам им было не привыкать.
Вскоре вернулась Людмила. Первым делом она с вызовом взглянула на Рината; судя по этому взгляду, недавний диалог Кати и Рината она слышала.
- Он у меня дождется, - пообещала Катя, перехватывая взгляд Людмилы. Затем, предварительно наградив супруга грозным и многообещающим взглядом, она двинулась вглубь двора.
- Дождется не дождется... - вполголоса проворчал Ринат и бросил окурок. Несколько секунд он стоял, над чем-то размышляя, затем вдруг оживился, хлопнул в ладоши. - Ну что, мужики, - пошли в дом?
Сергей с Вениамином переглянулись, кивнули головами, соглашаясь.
- Только побыстрее, - вполголоса сказал Ринат, останавливаясь возле крыльца и настороженно вглядываясь в темноту двора. - А то, боюсь, не успеем...
- Это чего это ты не успеешь, Ринат? - как-будто бы не понимая, о чем идет речь, громко спросила Людмила. Но, судя по тому, что вопрос был произнесен слишком громко и с немалым ехидством в голосе, что подразумевал Ринат под своей фразой, она прекрасно поняла... О чем и поспешила сообщить Кате, пусть и в несколько завуалированной форме.
- Предательница... И все вы такие, - процедил Ринат. - Младший, ты идешь?
- Ой, ой, ой... Предательница... Слова-то какие знает, - сказала Людмила. Николай же молча продемонстрировал Ринату только что прикуренную сигарету.
- Ах да, - вспомнил Ринат, - ты же не пьешь. Так что тебе торопиться некуда... Но все-равно - уважаю! Тоже, что ли, завязать с этим делом?.. - добавил он, почесав в затылке.
- Как же, бросишь ты... - с потаенной ненавистью произнесла Людмила.
- Пошли, мужики! - призывно взмахнул рукой Ринат, пропустив мимо ушей замечание Людмилы.
Ринат и старшие братья Николая быстро прошли в дом.
- Алкоголик, - бросила Людмила вдогонку и взглянула на Николая со Светланой, ища поддержки. Светлана неопределенно улыбнулась, пожала плечами. Николай на замечание и взгляд Людмилы и вовсе никак не отреагировал. То ли что-то не понравилось во всем этом Людмиле, то ли еще что, а только она, ничего больше не говоря, тоже прошла в дом.
Николай со Светланой остались во дворе одни. Но ненадолго, - спустя минуту из-за угла сарая, в тупичке за которым находилось известно какое заведение, показалась Катя. Не останавливаясь возле супругов, она торопливо прошагала к крыльцу.
- Не успеет он... - ворчала она, поднимаясь по ступенькам. - Я тебе так не успею!.. Господи, в такой-то день мог бы взять себя в руки...
Несколько секунд спустя из дома донесся возмущенный громкий голос Кати и приглушенный голос Рината. Еще несколько секунд спустя к семейному дуэту присоединились голоса Вениамина и Людмилы. Вениамин, похоже, если не увещевал, то хотя бы пытался успокоить свою сестру, тогда как Людмила, судя по отдельным репликам, наоборот, подливала масла в огонь. И, скорее всего, намеренно.
- Началось... - грустно улыбнулся Николай, прислушиваясь к звукам семейного скандала.
- Началось... - откликнулась Светлана с нейтральной интонацией, вообще, очень характерной для ее речи. Некоторое время они стояли молча, прислушиваясь к тому, что происходило в доме. Все это было им обоим привычно, и потому не ново, и не шибко интересно. В особенности Светлане; Николай же только привыкал быть сторонним наблюдателем в подобного рода семейных скандалах, поскольку еще год назад и сам он частенько оказывался непосредственным участником таковых представлений.
- Ты бы зашел, Коля, - сказала Светлана и, кивнув головой в сторону открытой входной двери, добавила: - Катя, похоже, не на шутку разошлась...
- Сейчас, Светлана, я только докурю, - ответил Николай, поднося сигарету к губам.
Еще какое-то времени Светлана безмолвно стояла рядом, затем повернулась и пошла вглубь двора, завернула за угол сарая.
Пока Светлана отсутствовала, Николай решал, как ему быть дальше. Конечно, можно было, не дожидаясь возвращения жены, отойти подальше от крыльца и затаиться в темноте, а затем уже, после того, как Светлана зашла бы в дом, беспрепятственно пройти в огород, где было у него одно, с детства заветное местечко. В этом случае его исчезновение Светлана обнаружила бы, только зайдя в дом, что полностью исключало разговор с ней, совсем ненужный, лишний. Но и в то же время, по-хорошему, следовало бы дождаться ее, и предупредить, что какое-то время его не будет... Это исключило бы вопросы другого порядка, но тоже ненужные, лишние.
Но так и не смог он прийти к какому-либо конкретному решению. Вернее - не успел. Услышав невдалеке негромкий хлопок двери, Николай поспешно прикурил прямо от окурка новую сигарету. Хотя от выкуренных за день сигарет (кончалась уже третья пачка) саднило в горле, а сигаретный дым он втягивал в себя, почти не чувствуя его вкуса, это был, как ни крути, единственный шанс уйти от разговора. Во всяком случае, недокуренную сигарету можно было использовать как предлог для того, что бы спровадить Светлану в дом, а самому остаться во дворе.
Светлана подошла, встала рядом. Некоторое время они молчали, Светлана осторожно поглядывала на мужа.
- Ты еще не докурил? - спросила она. И, как всегда, по интонации ее голоса невозможно было разобрать эмоциональную окраску фразы.
- Как видишь, - стараясь не выказывать раздражения, ответил Николай. - Ты пока иди, Светлана... А я докурю, и зайду.
Но Светлана осталась стоять на месте. Опять помолчали, недолго, правда.
- Смотри, - сказала Светлана, показывая глазами на небо, - тучи появились. Может, дождь будет... Может быть, даже сегодня ночью.
Николай взглянул на небо. На луну наползала огромная жадная туча с подсвеченным белесым окоемом, хорошо видимая на фоне освещенного луной темно-сиреневого неба, а следом за ней, медленно, но зримо двигалась еще одна, и еще...
- Может, и пойдет... - он нехотя кивнул головой, подверждая предположение жены.
После этого они опять замолчали. Светлана все поглядывала на небо и, искоса, - на мужа, Николай, не отрываясь, смотрел в сад, на бездвижную, облитую лунным светом листву яблони с крупными уже, почти созревшими яблоками. Резко потемнело вдруг, Николай вскинул голову и увидел, что луна скрылась за тучей. В ту же самую секунду Светлана сказала:
- Пойдем в дом, Коля. Мама беспокоится... Пойдем.
- Докурю только, - ответил он в надежде, что Светлана больше ждать не станет, и зайдет в дом. Но она даже не шелохнулась.
- Нам еще до Ани предстоит добраться, - напомнила Светлана. Анна - это была подруга Светланы. У нее в доме Николай со Светланой оставили детей, еще утром. Антошка был еще слишком мал, что бы вынести всю длительную и мучительную процедуру похорон и поминок, а Лена, тринадцатилетняя дочка Николая, осталась у Анны, что бы присмотреть за младшим братиком. Тогда же, утром, с Анной и ее мужем было обговорено, что ночевать Николай с Людмилой придут к ним.
- Еще успеется, - ответил Николай. - Да и чего там добираться? Всего-то улочку пройти, да за угол свернуть. Ты, Светлана, лучше помоги со стола прибрать... И вообще. А я пока здесь, во дворе, побуду.
- Неудобно, Коля, - сказала Светлана. - Время уже позднее. Им спать надо ложиться. А убраться... Там и без меня есть кому. Да и все почти уже убрано.
- Ничего с Анной не случится, - поморщился Николай. - Должна же она понимать.
- Ну, Коль, - сказала Светлана, и приобняла, и прижалась к нему мягким своим и подвижным, отзывчивым телом, - ты чего? Пойдем...
- Я не Коль, - машинально отшутился Николай той фразой, какой обычно отвечал, когда к нему обращались, используя подобную форму его имени. Вдогонку уже заметив всю неуместность и особенно заметную в эту минуту приглуповатость этой немудренной шутки, он осекся, но затем все-таки договорил: - Я не Коль, а Герхард Шрёдер.
- Ой, Младший, брось ты свои шуточки! - как будто бы даже разозлилась Светлана. - Пойдем.
Николай помолчал.
- Светлана, - сказал он, - ты пока иди... А я... Я останусь. Мне одному надо побыть... Необходимо. Понимаешь? А маме... Маме, ты скажи ей что-нибудь. Правда, иди. Я скоро.
Светлана исподлобья взглянула на мужа. Во взгляде ее, в который уже раз за этот день, Николай заметил плохо скрытые недоверие и тревогу, причина которых, безусловно, была ему ясна... Слишком даже хорошо, пожалуй, ясна. Это выражение тревоги в глазах жены, вызванное вполне понятным опасением, что не выдержит он и сорвется в одно из памятных им обоим алкогольных пике, в первый раз Николай заметил еще вчера вечером, когда Светлана подняла голову от телеграммы с известием о смерти свёкра, и взглянула на него. Правда, в то же самое мгновение она слегка покраснела и смутилась, но не потому, что устыдилась первой своей реакции на полученное известие, а потому, что по выражению лица Николая разобрала, что это, первое ее душевное движение, тайным для него не осталось. Видя эту, мгновенную смену выражения лица Светланы и моментально разгадав истинную подоплеку всех ее мыслей, Николай ощутил неловкость за жену, но больше, все-таки, обиду. И если бы не чувство немалой вины перед Светланой за то десятилетие беспрестанных загулов и скандалов, главным виновником которых был он сам, то, скорее всего, эта обида могла бы перерасти в нечто большее.
- Ты не обижайся, Света, - поспешно добавил он, - но мне одному надо побыть. Правда. Ты же сама все прекрасно понимаешь... Должна понимать. А главное, - не беспокойся. Ничего такого, о чем ты думаешь, не будет. Если бы я захотел, то давно бы уже... - он не договорил, махнул рукой. Хотя впрямую ничего не было сказано, оба они прекрасно понимали, о чем идет речь.
Светлана молча взглянула на мужа, вздохнула и пошла к крыльцу. Взойдя на первую ступеньку, она остановилась на мгновение, оглянулась, и двинулась дальше. По замедленной походке ее заметно было, что уходит она все-таки с большой неохотой, только подчиняясь не просьбе даже, а приказанию мужа, пусть и выраженному в такой обманчиво-мягкой, не категоричной как-будто бы форме. Николай дождался, пока шаги Светланы не стихли в доме, затем круто повернулся и поспешил вглубь двора.
Выйдя задней калиткой в сад, он прошел десятка два метров по тропинке вдоль забора, обошел баню, и скорее не зрением даже, а памятью своей нашел старое, но крепкое еще, толстое и короткое бревно, которое лет пятнадцать уже, а то и больше, лежало у забора позади бани. Он остановился перед бревном, застыл, глядя на него...
Давно, еще в раннем детстве, когда старая, по-черному еще протапливаемая баня стояла в глубине сада, а этот участок был пуст, Николай при помощи Петра и Егорки Кузнецова, еще одного друга детства, почти вот на этом же самом месте из остаточного материала соорудил небольшое и хлипкое на вид сооружение, гордо именуемое "штаб". Несмотря на внешнюю хлипкость, "штаб" этот, постоянно латаемый, простоял два лета и три зимы, и развалился только когда у повзровслевшего хозяина и его друзей появились новые интересы. До определенного момента своей жизни Николай об этой смешной постройке почти не вспоминал, а если и вспоминал, то, как минимум, с чувством неловкости и даже стыда, о которых, впрочем, войдя уже в другой, более зрелый возраст, вспоминал, опять же, со стыдом и чувством... нет, уже не неловкости, а скорее презрения к самому себе, заносчивому и самоуверенному юнцу, каким был до армейской службы. Те два лета, проведенных здесь, в этом курьезном, в общем-то, но в то время на полном серьезе воспринимаемом домике, понемногу приобрели несколько идиллическую форму, какую обычно принимает любое воспоминание о детстве. Всегда тепло было в этом воспоминании и всегда светило в нем нежаркое, как бы осеннее солнце, но не прямо в глаза, а сквозь негустую тогда листву молодой яблоньки, и, подчиняясь этой листве, а вернее - ветру, играло оно в пятнашки на изумрудно-зеленой траве, какой никогда не бывает в действительности, но которая всегда становится такой в воспоминаниях... И еще - в снах.
Затем, много времени спустя, уже после постройки новой бани, здесь появилось это бревно... Вернее сказать, - осталось оно от постройки бани, лишнее. И вот с этим досадным бревном тоже было связано немало воспоминаний, но воспоминаний, в отличии от тех, детских, не столь приятных и идиллических. Обычно в это потайное, но хорошо всем известное место удалялись они вместе с Ринатом, в том случае, если надо было распить бутылочку-другую втихаря от своих благоверных. И здесь же обычно их и находили, уже пьяных, а часто и просто спящих рядом с бревном, с этим последним немало схожих. Даже и сейчас, наверное, если поискать, можно было найти в густой и высокой траве у забора одну или две, а то и больше пустых бутылок из-под водки или вина. Об этом, не самом радостном, и больше того, постыдном периоде своей жизни тоже нередко вспоминалось, вот только с большой неохотой. Но, как бы то ни было, между первым и вторым воспоминаниями существовало связующее звено... И этим связующим звеном был отец Николая.
Дело было в том, что постройкой "штаба" руководил отец Николая. С каким-то странным и в то время не вполне понятным Николаю азартом он вызвался помочь мальчишкам в постройке "штаба". Но самым удивительным во всем этом было не то, что он, вообще, решил помочь младшему сыну, а то, как эта помощь выглядела со стороны. Отец Николая не руководил мальчишками, как это должно было бы предположить, а именно помогал им, как равный. Всю инициативу в строительстве он отдал сыну и его друзьям, и даже с немалым удовольствием советовался с ними по любому, даже самому пустячному поводу (не столько, впрочем, советовался, сколько искуссно, но ничем внешне этого не проявляя, подталкивал их к верному решению). Да что там говорить, - в те два или три дня, когда шло строительство "штаба", отец Николая, казалось, и сам превратился в мальчишку, ровесника почти. Это потом уже, по прошествии немалого времени, Николай понял, что таким образом отец, должно быть, компенсировал все то, чего был лишен в детстве сам, и потому только глупо было искать в его поведении фальш и наигранность. Но тогда, в детстве, Николаю поведение отца казалось если не фальшивым, то смешным, и, если честно, он даже немного стыдился перед своими друзьями за него.
А с бревном этим... Понятно какие с ним были связаны воспоминания. Мучительной дрожью они до сих пор отзывались в душе Николая, краской стыда выходили на лице, и только та немудренная на первый взгляд мысль, что никому, кроме как самому себе, собственная жизнь не интересна, а значит, и мало кто из его родственников и знакомых вспоминает о том периоде его жизни, как-то примиряла Николая с этими воспоминаниями... В особенности с первым из них. Впоследствии не раз и не два находили Николая позади бани, но, как ни крути, а памятен был именно тот, первый случай. Впрочем, события того вечера, вернее, последовательность их, до сих пор оставались для него большой загадкой, и потому в большей степени Николаю памятен был утренний стыд перед отцом за канунную свою беспомощность.
Николай присел на бревно, подвигался, устраиваясь поудобнее... Сад был небольшой, в десяток тесно посаженных друг рядом с другом яблонь, и вдоль ограды, в основном, рассаженных кустов вишни, смородины, крыжовника и малины. Листья и плоды кустарников и яблонь точили в прохладный ночной воздух сложную смесь ароматных запахов, но к этим запахам примешивались еще два, более звучных. Из открытой двери бани тянуло сладковатым запахом березовых веников, на дыму и банном жаре настоянном, и все бревна, из которых сложена была баня, казалось, пропитавшем. Справа же, с того места, где когда-то давно находилась навозная куча, впоследствии, после постройки бани, перенесенная в огород, несло настойчивым, густым, удушливо-горьким запахом полыни.
Николай повернул голову, вгляделся в темноту. Совсем недалеко, метрах в пяти, наверное, темнели высокие, в пол-человеческого роста, заросли полыни. Как и все вокруг, целый день она вбирала в себя яростный солнечный жар, и теперь понемногу отдавала его прохладному ночному воздуху вместе с неотступным своим горьким запахом. Даже запах банных веников вкупе с кисловатым запахом сигаретного дыма не мог перебить его. Каждый год полынь прорастала в этом углу, на ничем не засаженном и никогда не копанном клочке земли, и каждое лето, приблизительно вот в это же самое время, отец выкашивал ее и сжигал затем по осени, уже сухую. И тем не менее каждую весну она вновь прорастала на прежнем месте, доказывая тем самым свое право на существование в этом мире. В это лето, когда уже никому не было дела до нее, полынь разрослась больше обычного, как некий символ или же, скорее, предвестник грядущего запустения, которое, несомненно, как понимал Николай, будет исподволь проникать в некогда ухоженное хозяйство его отца, именно этой своей ухоженностью несхожее с большинством дворов в их селе.
И дом свой, и двор, да и вообще, все хозяйство, отец Николая всегда содержал в чистоте и порядке. Каждая вещь в хозяйстве, будь даже то обыкновенная лопата или же переносная кормушка для птицы, имела определенное место, которое должна была непременно занять после своего использования. Те же лопаты, вилы и мотыги, у остальных сельчан обычно разбросанные по всему двору, где попало, имели свой, строго определенный угол в сарайчике. И во всем остальном все было точно так же. Расшатанная доска в заборе всегда подбивалась сразу же, а не оставлялась до лучших времен. Сам двор каждое утро подметали, а иной раз не ленились проделывать это и вечером... Но! - при всем притом был это совсем не тот, пресловутый немецкий порядок, при одном виде которого, показушного, с души воротит и хочется плюнуть исподтишка, что бы тем самым его нарушить, а порядок иной, не для гостей наведенный и поддерживаемый. Во всяком случае, вовсе не ради того, что бы пустить пыль в глаза соседям, проделывал все это отец Николая.
Отец Николая был немногословным человеком. Редко когда он объяснял свои поступки и действия, а уж нравоучений или длительных бесед, проведенных им в воспитательных целях, Николай и вовсе не помнил. Происходило это, должно быть, из того, что отец Николая предпочитал воспитывать сыновей собственным примером, а не словами, делом не подкрепленными. Приверженность же отца к порядку, как понял уже позднее Николай, проистекала скорее всего из того только убеждения, практикой подкрепленного, что порядок внешний помогает поддерживать порядок и чистоту внутри самого себя. Убедиться же в этом, как всегда, помог пример собственный. Действительно, не было лучшего средства у Николая, что бы обрести хотя бы какое-то подобие душевного равновесия после длительного запоя, как устроить генеральную уборку в квартире.
Но уже в последний свой, незадолго до смерти отца приезд, Николай краем сознания отметил неявный еще, и вряд ли заметный постороннему человеку беспорядок во дворе. Все, вроде бы, было по-прежнему, но и в то же время что-то было не так. Возле птичника, прислоненные к забору, стояли забытые после работы вилы и лопата, чего никогда прежде на его памяти не бывало. Сорная трава возле забора топорщилась во все стороны непослушными мальчишескими вихрами, а тележка для мусора, место для которой раз и навсегда, казалось, было определено в загоне, рядом с хлевом, стояла, забытая, во дворе, невдалеке от дома. Впрочем, много еще чего во дворе бросалось в глаза, но Николай, крепко озабоченный в тот день совсем другими делами и заботами, отметил все это краем сознания, что бы тут же забыть.
Николай отвел взгляд от зарослей полыни, которые, после долгого и пристального взгляда на них, обрели более четкие очертания, и тяжело вздохнул, как показалось ему, очень наигранно и фальшиво. В то же мгновение он покраснел, хотя краснеть, казалось бы не перед кем. Выглянула на несколько мгновений в разрыв тучи луна, оплеснула все вокруг белесым своим, призрачным светом, и снова ушла.
Как-то не так все шло, как-то... как-то неправильно. Даже в эту минуту, когда он наконец-то остался один, Николай никак не мог избавиться от странного и навязчивого ощущения, что кто-то невидимый наблюдает за ним. И что, чувствуя за спиной взгляд этого незримого наблюдателя, он и ведет себя, как плохой актер на сцене под взглядами насмешливых зрителей, - суетливо, смешно и нелепо. Будь Николай человеком верующим, или же хотя бы суеверным, он вполне мог бы предположить, что это отец, - вернее, душа его, - наблюдает за ним неземным своим, отделенным от телесного мира зрением. Но ни в Бога, ни, вообще, в какие-либо потусторонние силы, одним только сном разума рожденные, Николай не верил даже в раннем детстве, поскольку почти ничего на этом свете не боялся. Скорее всего, дело обстояло несколько иначе.
В первый же день, когда получено было известие о болезни отца, болезни неизлечимой, после того, как прошел первый душевный протест и пришло понимание неизбежности грядущей утраты, Николай стал рисовать в своем воображении то, как она будет обставлена, смерть отца. Понимая даже, что все это нехорошо, он думал обо всем этом, поскольку ничего с собою поделать не мог. Стоило только усилием воли отогнать эти картины от себя, и как-будто бы забыть о них, как вновь возвращались они и понемногу овладевали его сознанием. И не столько внешняя сторона дела Николая интересовала, сколько своя собственная реакция на смерть отца... И еще - собственное поведение. Теперь же, когда неизбежное случилось, выяснилось вдруг, что ни мало те картины, нарисованые его воображением, не соответствовали действительности. Там, в воображении, все выходило слишком уж картинно и очень похоже на прочитанное в книгах или увиденное в кино, тогда как в реальности все обстояло не столь красиво и связано, как было там.
Нелепые разговоры слышал Николай весь день и сам принимал в них участие, фальшиво-сочувственные фразы он выслушивал, внутренне противясь им, но ничем внешне своего неприятия не выказывая. И наблюдал, наблюдал за всем этим, и сравнивал с тем, как все это представлялось ему, почти не осознавая этого, правда. Даже и сейчас, когда не было никого рядом, происходило с ним, похоже, тоже самое. Во всяком случае, если и присутствовал рядом с ним какой-то соглядатай, то был этим соглядатаем только он сам, и никто иной.
Опять показалась на какие-то мгновения луна, осветила сад, и опять скрылась. Подул ветерок, прошелся по яблоням и кустам, задрал на какие-то мгновения белесую изнанку листьев, и стих. Николай достал очередную сигарету, закурил. Мысли все были какие-то рванные, с одного на другое перескакивали. А следовало сосредоточиться на чем-то. Хотя бы на этом.
Телеграмму с известием о смерти отца принесли уже ночью, когда Николай готовился ко сну. На звонок в прихожей он так и вышел, - голый по пояс, в черных тренировочных брюках. Позднее, вспоминая эту минуту, когда он неторопливо шел из спальной в прихожую, с улыбкой прислушиваясь к привычному ворчанию Светланы, которая всегда не любила поздних визитов, и одновременно думая о сынишке, который только что уснул, перед этим выкинув один смешной фортель, он все пытался понять, - почувствовал ли он что-нибудь, услышав тревожный звонок?.. Хотя, нет, почему же тревожный? Никакой тревоги ни при звуке дверного звонка, ни, когда он шел в прихожую, Николай не чувстовал. Вот раздражение на нежданного гостя было, это правда. Но были еще, кроме того, и умилительное посапывание сынишки в кроватке, и еще настороженный и какой-то загадочный взгляд дочери, которая за последний год, перейдя в подростковый возраст, сильно изменилась.
Пожалуй, что только в то мгновение, когда, открыв дверь, Николай увидел на лестничной площадке хмурую женщину неопределенного возраста, он понял, причем сразу, что то, чего он боялся и о чем так долго и много думал, случилось. И что жизнь с этого мгновения будет уже другой. Ничем практически от прежней неотличимой, с теми же самыми делами и заботами, как-будто, но все-таки - другой. Голос женщины вернул его к действительности, а дальше... Дальше началась суета, за которой времени, что бы остановиться и подумать уже не было.
Невдалеке, на крыльце, должно быть, или рядом с ним, зазвучали негромкие голоса. Николай прислушался. Можно было даже обернуться и, приникнув глазом к шелочке в заборе, разглядеть тех, кто вышел на крыльцо, но по большому счету, особой необходимости в этом не было. По голосам Николай сразу же распознал мать, Венеамина и Светлану. Услышав свое имя, часто повторяемое, но с разными интонациями (в голосе матери звучала тревога, в голосах брата и жены увещевание), он усмехнулся. Мать, конечно же, беспокоилась за него, она просто не могла без этого. Уже сорокалетний почти, со своей взрослой и чужой для матери жизнью, он все еще оставался для нее ребенком. Причем ребенком непослушным, непоседливым, - из тех, которые всяким своим действием навлекают на себя всяческие беды, и потому доставляют своим родителям больше огорчений и забот, нежели дети обычные. Мать обеспокоенно говорила что-то (дословно ее торопливую речь он расслышать не мог, но общее направление ему было понятно; похоже было, что мать волновало то же самое, что и Светлану), Светлана с Вениамином успокаивали ее, как могли.
Опять он призадумался над тем, как поступить. Наверное, лучшим выходом в этой ситуации было бы встать и выйти из своего укрытия, показаться на глаза матери, тем самым успокоив ее. Но... Выйти - означало утратить необходимое в эту минуту одиночество. А главное, - это значило, что вслед за тем будет утрачено только-только обретенное душевное равновесие.
Разговор на крыльце тем временем понемногу затихал. Мать уже говорила не так торопливо, хотя тревога в ее голосе слышалась прежняя. Николай вдруг поймал себя на том, что хочется ему, совсем как в детстве, когда после очередного проступка он прятался от наказания где-нибудь на задворках, съежиться, а еще лучше - исчезнуть. И по какому-то странному зову, пришедшему из глубин памяти, он поступил точно так же, как поступал тогда, в детстве, - закрыл глаза. И словно провалился туда, в свою память.
Почудилось, что вернулось надежное и уютное время его детства, где главным даже для него, ребенка, было понимание полной своей защищенности от любой напасти, а еще уверенности в завтрашнем дне. И, накладываясь на это ощущение, казалось еще Николаю, что мать позовет его сейчас негромко, а вместо голоса Вениамина зазвучит насмешливо-грозный голос отца, к которому, наверняка, опять приходили с жалобой на очередную проделку его несносного и неугомонного младшего сына.
Николай сидел, закрыв глаза и замерев, боясь малейшим движением потревожить и убить это странное и ни на что не похожее ощущение. Все вокруг него и в нем самом казалось пронизанным им. Только открой глаза, мнилось, и как за спиной своей увидит он прежний, из глубин памяти извлеченный забор, каким он был четверть века назад, только-только установленный на этом месте и еще пахнущий свежим тесом. А рядом с этим забором возникнет тот шалашик детский, память о котором тоже была дорога. Но и не только это казалось странным; еще и тело его, взрослое, вдруг неощутимо превратилось в гибкое, только-только набирающее силу тело двенадцатилетнего мальчика, гордого, насмешливого, властного. И только память, все та же память, которая вызвала и ввергла его в это странное и вряд ли чем объяснимое состояние, но в которой хранились все беды и ошибки, им совершенные, оставалась при нем. Жестокая и неотступная, она напоминала обо всем совершенном в жизни. Как хорошем, так и мучительном, постыдном.
Наваждение схлынуло и оставило его точно так же внезапно, как и нашло. Он открыл глаза и стал самим собой нынешним, - сорокалетним почти мужиком, еще крепким физически, но уже знающим, что такое последняя усталость, и вокруг него все было прежним. Не было ни домика того, как не было и забора... Вернее, забор стоял на месте, но старый, почерневший, со съеденными временем, как бы обугленными краями. И еще горький запах полыни был, вязкий, горький.
Голоса во дворе стихли, - должно быть, все зашли в дом. И вместе с этими голосами стихло что-то в душе, и навалилось опустошение и усталость. Николай подождал еще немного, что бы удостовериться в том, что во дворе никого нет, и поднялся с бревна. Оглядел напоследок сад, баню, бревно и побрел по тропинке назад, во двор, к дому. Но, не дойдя метров двух до калитки, он приостановился и, подумав немного, шагнул в сторону, и пошел, пригибаясь и отводя руками нижние ветки яблонь. Выйдя этой дорогой к невысокому забору, который отделял сад от открытого загона для скота, он пошатал забор рукой, пробуя на крепость, потом полез через него. Хотелось перемахнуть через забор, как в детстве, в два-три ловких движения, но получилось, конечно же, совсем наоборот. Забор раскачивался и скрипел под тяжестью его тела и, неловко балансируя то свободной рукой, то корпусом, он грузным кулем перевалился через него и встал на землю. В трех метрах от него высился сарай, с сенником наверху и с тремя тесными зимними комнатушками для скотины. И еще - небольшой столярной мастерской отца. Еще какое-то время Николай стоял и смотрел на сарай, решаясь, затем тронулся с места.
Хотя уже год как родители Николая не держали корову, в сарае до сих пор пахло навозом и сеном. Но еще крепко пахло пылью, затхлой и терпкой, чего не было раньше. Постояв в темноте и непривычной тишине (помнилось тяжелое дыхание коровы и перестук копыт теленка), Николай повернул направо, и, осторожно ступая, подошел к двери столярной мастерской отца. Глаза уже привыкали к темноте, выплывали из нее стены, предметы. Он нашарил деревянную резную ручку на двери, помедлил, потянул на себя.
Войдя в столярную мастерскую, Николай остановился сразу же за порогом и какое-то время стоял, не включая света. Здесь было еще темнее, в густой, непроглядной почти тьме, поначалу едва различимо было все то, что составляло обстановку столярной мастерской, но свет электрической лампочки, что бы осветить все это, по большому счету, и не нужен был Николаю; память, дорогая ему память постепенно дорисовывала все то, чего не мог он разглядеть вьяве. Несмотря даже на то, что не заходил он в столярную мастерскую отца два, а то и три года, он и с закрытыми глазами мог пройти к верстаку, ничего не задев по дороге.
Когда глаза привыкли к темноте полностью, и выступили, и заняли свои привычные места все предметы обстановки, пусть и неразличимые полностью, Николай потянулся правой рукой к дверному косяку, привычно пробежал пальцами по стене до выключателя. Вслед за щелчком выключателя столярку осветила яркая стоваттная, не менее, лампочка; четкие, хорошо очерченные тени заняли свои привычные места на стенах и на полу. Внимательно разглядывая столярную мастерскую отца, Николай достал из кармана сигареты и закурил.
Все, как-будто, оставалось в столярной мастерской отца точно таким же, каким помнилось ему с детства. Под небольшим решетчатым окошком располагался неширокий, но и не узкий верстак с длинными, во всю длину его, столярными тисками. У дальней стены, пообок от верстака, стоял старый пузатый комод с закрепленным на столешнице ручным точильным камнем, приводящимся в движение при помощи рукоятки. В другом углу комнаты стоял небольшой столик, высокий и узкий, рядом с ним - высокий и толстый чурбак с отполированным до блеска срезом. На этом чурбаке, как помнилось Николаю, отец любил посидеть, перекурить между делом. По стенам столярки часто развешаны были большие и маленькие полочки со всевозможным столярным инструментом и еще разнокалиберными деревянными коробочками и жестянными баночками, хаотично, на первый взгляд, расставленными, но только - на первый: все здесь стояло в определенном, но лишь одному хозяину известном порядке.
Щуря глаза от едкого сигаретного дыма, Николай продожал внимательно и любовно осматривать мастерскую, подолгу останавливаясь взглядом на каждом из предметов обстановки. Вопреки обыкновению, в мастерской было неприбрано. Верстак и пол вокруг него был засыпан свежей, еще не успевшей потемнеть древесной стружкой, и там же, на верстаке и на столике рядом с ним, лежали рубанок, молоток, киянка, ножовка с мелкими зубами, и еще несколько столярных инструментов... Судя по всему, еще совсем недавно, быть может, всего неделю назад, в мастерской работали. Вернее - работал... Его отец.
Николай нашел взглядом пепельницу на одной из полок, затушил и оставил в ней окурок, и лишь затем прошел к неубранному верстаку, густо усыпанному кудряшками древесной стружки. Одну из них, длинную, витую, прозрачную, он взял пальцами, подержал перед глазами, разглядывая, затем медленно и аккуратно положил ее обратно на стол, причем с таким рассчетом, что бы легла она точно на свое место. После этого он, размышляя, недолго стоял с опущенной вниз головой, затем повернулся к столику с точильным камнем. Кроме инструментов и двух открытых коробочек с мелкими гвоздями, на этом столике стоял какой-то невысокий и невеликий предмет, накрытый старым номером газеты "Труд". Николай решительно подошел к столику, но, подойдя к нему, газету с предмета снял не сразу, помедлил немного, набираясь решимости. Почему-то трепыхалось тревожно сердце, и почему-то боязно было сдернуть газету с накрытого ею предмета.
Наконец, Николай протянул руку, дернул за нижний край газеты. Газета с громким шелестом сложилась и легла на стол, обнажив то, что скрывалось под ней.
Это был маленький стульчик. Вернее, не стульчик даже, а креслице, с высокой и чуть изогнутой спинкой, со стесанным посредине для удобства сиденьицем, с замысловато выточенными ножками. По небольшим размерам креслица было ясно, что предназначалось оно для малыша двухлетнего, самое большее - трехлетнего. Как-то сразу понял Николай, кому оно предназначалось. К тому же знал он, очень хорошо знал, что всем внукам своим и внучкам, а затем и правнукам, которых правда, народилось только двое еще, его отец всегда дарил что-нибудь, сделанное собственными руками. Кому-то из внуков достался в свое время небольшой, но поместительный шкафчик со множеством полочек, кому-то несколько стульчиков и столик, как-бы игрушечных, но и в тоже время, кроме как размерами своими ничем практически не отличимых от настоящей мебели, а кому-то, - деревянная кроваточка с резными спинками. В семье считалось, что это смешная и нелепая, но вполне простительная и понятная причуда старика, не более. Во всяком случае, старшие братья Николая с улыбочкой, втихомолку, но никогда в открытую, говорили об этом так. В самом деле, кому она нужны была, и в прошлые, советские, и в новейшие, российские, времена, эта самодельная мебель, если все это при желании можно было купить в магазине?
Оно стояло перед Николаем, это самодельное креслице и, разглядывая его, небольшое, ладное и трогательное, - такое же ладное и трогательное, как и тот, для кого оно, по всей видимости, предназначалось, - он даже и не понял поначалу, почему вдруг поплыло и смазалось все вокруг, как на мокром от дождя стекле. И почему вдруг стало так трудно, почти невозможно, дышать... В горле стоял трудное, не сглотнуть и не продохнуть, глаза застилала непривычная жаркая пелена. Она дрожала, а на веках набухало уже жгучее, готовое соскользнуть в любой момент, и он стоял, боясь не то что моргнуть, но и пошевелиться даже. Не то что во взрослом возрасте, но и в самом раннем детстве Николай почти никогда не плакал. И не потому, что не возникало поводов для слез, вовсе нет, - просто сызмальства считал он, что слезы настоящего мужчину не красят, даже в том случае, если никто не видит их. Ни боль душевная, и уж тем более физическая, не стоили слез. Поэтому практически неизвестно было ему вот это все, мучительное, трудное и неизведанное, и поэтому только он стоял почти в недоумении, не понимая почти, что происходит с ним.
Он высоко дернул головой, отчего рванулось что-то из груди, какой-то то ли хрип, то ли стон, и в то же мгновение скользнуло по щекам, остро и жгуче прорезало кожу, точно лезвием ножа. Чувствуя, как слезы застыли где на подбородке, он опустил голову и, упрямо набычив ее, медленно утер глаза и щеки тугим сжатым кулаком, сдавленно прохрипел, переводя дыхание, затем сглотнул то трудное и огромное, что стояло в горле, и поспешно захлопал ладонями по карманам в поисках сигарет. Спустя секунду он уже курил, курил с низко опущенной головой, курил ожесточенно, яростно, чувствуя, как просыхают и становятся липкими веки, и как вместе с каждой затяжкой легчает. И только неприятное жжение на веках и в носу напоминало о слезах... Стыдиться которых, как он понимал, было нечего.
Наконец, он докурил сигарету, поднял голову и снова взглянул на креслице. Оно было почти уже готово, не хватало только правого подлокотника. Николай провел ладонью по левому подлокотнику, точно желая не только глазами, но и руками запомнить затейливые очертания его, затем внимательно оглядел мастерскую, надеясь найти недостающую деталь, хотя и зная уже в тот момент, что не найдет ее. Правого подлокотничка не было нигде, конечно. Отец просто не успел изготовить его, потому что не хватило ему времени... Совсем немного, - но не хватило.
Брусок, годный для подлокотника, - скорее всего, он и должен был пойти на изготовление последней детали креслица, - Николай нашел на верстаке, присыпанный стружками и потому незамеченный им ранее. Это было несколько нехарактерно для его отца, - ведь свою мастерскую он всегда содержал в порядке, убираясь за собой даже в том случае, если работу заканчивал он поздно, а назавтра по самой рани предстояло продолжить ее. Видно, чувствуя, что времени у него остается мало, что его просто может не хватить, отец торопился доделать креслице для самого последнего своего внука, - нежданного, каким когда-то был и сам Николай... Разве что, не внуком, а сыном.
Николай взял этот брусок в руки, сдул с него пыль, а потом осторожно, что бы не посадить занозу, но и тщательно в тоже время протер ладонью. На обструганной с одной стороны поверхности бруска уже начерчен был карандашом неточный, но хорошо узнаваемый контур подлокотничка. Подойдя к столику, Николай несколько минут стоял рядом, попеременно взглядывая то на левый подлокотничек кресла, то на брусок в своих руках, затем отошел обратно к верстаку.
Медленно, с видимым удовольствием поочередно проворачивая два небольших штурвальчика, Николай аккуратно закрепил брусок в тисках, затем помедлил немного, желая продлить и как-будто бы даже наслаждаясь этой минутой, взял в руки рубанок, вздохнул, и осторожно провел им по шершавой плоскости. Рубанок прошелся по бруску легко, с тихим, бумажным шелестом снимая витую стружку. Проведя рубанком по бруску два или три раза, Николай остановил движение, поднял рубанок, внимательно оглядел со всех сторон, стряхнул стружку на пол, снова оглядел, набрал полную грудь воздуха... И зачастил, зачастил рубанком по бруску.
Свиваясь в сухие, надреснутые на сломе макаронины, из-под рубанка хлынула на пол золотистая древесная стружка.