Баев Ал.: другие произведения.

Али Шер

Журнал "Самиздат": [Регистрация] [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Помощь]
  • Комментарии: 1, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Баев Ал. (albaev@rambler.ru)
  • Обновлено: 14/06/2002. 450k. Статистика.
  • Роман: История
  • Оценка: 6.42*6  Ваша оценка:
  • Аннотация:
    Жил в Петербурге в XVIII веке замечательный архитектор - Варфоломей Растрелли, оставивший после себя здания, благодаря которым город стал одним из красивейших в мире. Смольный собор, Эрмитаж, Аничков дворец… Пользовался мастер при жизни и почетом, и уважением, часто обедал за одним столом с российскими императорами, ездил на золоченой карете. Но вот незадача: так случилось, что никто по сей день не знает, где похоронен этот великий человек. Связана ли его судьба со знаменитым Янтарным кабинетом, пропавшим из Екатерининского дворца во время второй мировой войны? Ведь именно Растрелли выпала честь довести до конца это потрясающее творение императорских грез и человеческих рук до совершенства. И как, в свою очередь, тайна Янтарного кабинета перекликается с другой, пожалуй, самой неразрешимой загадкой "всех времен и народов": откуда появилась на Земле и где спрятана Изумрудная Скрижаль, известная еще самым первым алхимикам как Инкарнатор - камень, вселяющий душу…"Али Шер" - первый роман из трилогии "Время разгадывать камни" - повествует о невероятных, порой мистических, приключениях двух друзей. Александр Расстрельников и Петер Мужик волею судьбы становятся ее заложниками и должны разгадать многие тайны, от которых "веет плесенью" и над разгадкой которых бились и бьются авантюристы многих поколений. Связь времен, имен и событий, природа человеческих чувств и динамичный сюжет не могут дать ответа на вопрос: в каком жанре написан роман? Здесь есть элементы и детектива, и фэнтези, и мистики, и эротического триллера, и исторического романа. Почему? Да потому, что когда чья-то жизнь проходит с момента рождения до самой смерти по законам "чистого" жанра, она скучна, безынтересна и, главное, гораздо менее реальна, чем самый чудовищный вымысел.

  • Ал. Баев

    АЛИ ШЕР

    (роман)

    Данное произведение не является учебником истории для школ и вузов, а также основано на информации, полученной не по контакту с параллельными мирами, а, исключительно, благодаря способности автора фантазировать. Все реальные персонажи, задействованные в книге, реальны лишь отчасти. Совпадение имен, фамилий и действий героев романа с именами, фамилиями и действиями реальных личностей носит, скорее всего, случайный характер.

    ОГЛАВЛЕНИЕ

    Часть первая. Инклюзоры

    Глава 1. Холоп

    Глава 2. Танго для старого Волка

    Глава 3. Горшки и боги

    Глава 4. Зло земное и Зло неведомое

    Глава 5. Морта

    Глава 6. Мужик ты, или не Мужик?

    Глава 7. Дурак-дураком

    Глава 8. Теперь начнется!

    Глава 9. Пустынник

    Глава 10. Пэрта ла Поэрта

    Глава 11. Инклюзор

    Глава 12. Обрученный со Злом

    Глава 13. Началось

    Часть вторая. Инкарнатор

    Глава 14. Янтарные капители

    Глава 15. Ахетатон

    Глава 16. Каждый охотник желает знать…

    Глава 17. Портрет на голом холсте

    Глава 18. Сквозь землю: туда и обратно

    Глава 19. Горы, леса, дома…

    Глава 20. Ищи -- найдешь…

    Глава 21. Зуб

    Глава 22. Физиологический феномен

    Глава 23. Кому теперь нужно чужое зло?

    Глава 24. Время разбрасывать камни

    Глава 25. Трепанация

    Ему…

    Кому -- ему? Стоп!

    Мне в голову пришла интересная мысль.

    Странно звучит…

    Как будто мысль может придти в другое место.

    Дикость…

    Господи, какая дикость!

    … оказывается, может. Еще как может!

    Если бы кто-то видел меня со стороны, головы бы он точно не заметил. Впрочем, как и всех остальных частей тела. Да что говорить, -- я и сам себя больше не вижу! Нет абсолютно ничего из того, что минуту назад составляло мое тело. Земное (провались оно пропадом) воплощение!

    Что-то, конечно, осталось. Ведь куда-то мысль все-таки пришла?!

    Нет, я не сошел с ума. Почему я себя не вижу?! Почему я иду сквозь лес? Нет, черт побери, не так! Почему я иду сквозь стволы деревьев? Почему терновые колючки не рвут, как раньше, в клочья, мою одежду? Ах, да, одежды тоже нет. Ничего от меня не осталось. Вот так -- жил человек, -- какая-то дурацкая фраза из не менее дурацкого фильма, -- и нету его! Идиотизм. И-ди-о-тизм. Ммм! Господи, какой идиотизм! Вокруг-то ничего не изменилось. А я где? Откуда берутся и куда помещаются эти чертовы мысли? Страшно ли мне? Да. Да! Да!!! Мне страшно. Мне страшно! Мне страшно интересно! А что, собственно говоря, произошло? Да, ничего. Просто я пропал. Пропал -- в буквальном смысле. Мне в голову… Нет! Мне просто пришла интересная мысль: куда я пропал?

    Часть первая. Инклюзоры

    Не стоит продавать чужие души -- потом может не хватить средств, чтобы выкупить свою.

    Глава 1. Холоп

    -- Ахрамей Ахрамеич, куды енту длябаную панелию положить? Тяжела, собака! Все персты пооттягивал, покуда сюды тащил.

    -- Поставь к стене. И, Тихон, ну что за речь у тебя! Длябаную! Слово-то какое подобрал. Это ж надо! Век живи в России -- век учись русскому языку. Длябаную! А сказано-то как! И не скверно, и верно. Точно. Длябаную! Вздумалось же матушке Лизавете Петровне целый кабинет из Зимнего за тридцать верст везти. Что ж теперь, каждый год его перевозить будем? Слышь, Антоша, неужели каждый год его туда-обратно таскать да пришпандоривать?

    -- Ты, Варфоломей, не дури. Сказано -- делай. Тебе за это из казны золотом платят. Велит матушка императрица каждый год возить, -- будешь возить. Тоже мне, шишка на ровном месте. Государыни желания своими басурманскими губами ошлепывать будешь! Да и я тебе не Антоша, а Антон Иванович -- сколько повторять можно. Ладно, один на один -- за уговором казенной, а то при холопах! Запомни, Варфоломей, -- что приказов государыни касается, -- харя твоя басурманская и мнение твое последнее. Сибирь -- она только в сказках далеко.

    -- Ну что разбухтелся, как самовар на выданье, господин Лефорт. Тишка холоп свой, его батюшка мой с руки вареной печенкой кормил, выходил, кровь синюю отлечил. Он же за меня на каторгу пойдет -- не продаст. Слыхал, какое слово-то удумал? Длябаную!

    -- Да, меткое. И Господа не обидел, и басурманскому чертежнику силу русского языка показал. Только вор твой Тихон. Вор обычный.

    -- Что ты брешешь? Не обижай парня! Какой же он вор?

    -- Да такой! Мне баяли, что когда твой батюшка нашу матерщину учил по приезду в Россию, этот твой Тихон на его коленях сидел и все матюги на басурмансую манеру перевирал. Огольцовство еще у твоего Тишки в заду щекочет. Ерепенится холоп не поротый, знает твое к нему расположение, вот и кудахчет, чтоб тебя, дурака легковерного, повеселить. Точно ты сказал -- такой не только на каторгу, на татар за тебя пойдет. Славный парнище.

    * * *

    Тем более, грешно торговать душами…

    * * *

    А за окном уже раздавался цокот двух дюжин подкованных слоеной сталью копыт. Лефорт выполнил приказ императрицы -- перевез Янтарный кабинет в Царскосельский дворец. Теперь дело за Растрелли, -- думал Антон Иванович, удобно расположившись на атласных подушках в своей карете, -- он мужик толковый, соберет как надо. Матушка Лизавета Петровна останется довольна. Да, младший Растрелли -- настоящий клад для России. Таких мастеров нет больше в мире. И не будет. Никогда не будет. Надо использовать его всего, все умения евоные и таланты, пока не сдох, старый черт. Варфоломей -- это не батюшка, который только коней лепить может.

    Лефорт улыбнулся своим мыслям. Варфоломей Карлович, Растрелли-отец, действительно больше всего на свете любил лепить коней. Причем, коней не каких-нибудь, а императорских. Вот только цари на них получались какие-то несуразные. Но скульптуры принимались высочайшими особами на ура. Так уж повелось со времен Нерона, что все государи любили свою скотину больше, нежели свой народ. Да что говорить! Обожали этих тварей поболе себя и на изваяния собственных любимцев и любимцев своих величественных предков, если, конечно, эти изваяния были безупречны, взирали умиленно, словно дети, пропуская остальные детали скульптур порой недоработанными. Варфоломей Карлович понял это еще в молодости, и понятием своим пользовался для получения таких барышей, что аглицкие императоры бы позавидовали. В остальном же Растрелли-отец не преуспел. Все государи, которых он пережил понимали, что архитектор он никакой, но держали его исключительно из-за талантов сына. Понимали - негоже парнишке отцом командовать.

    Все придворные не хуже царственных особ хорошо знали - выгони со двора отца, уйдет с ним и сын. А при таких талантах Варфоломея Варфоломеевича любой европейский Двор даст им все, что они пожелают.

    Дружили Антон Иванович с Варфоломеем Варфоломеевичем уж лет срок. Обзывали друг дружку меж собой басурманами -- корни-то у них обоих были не русские. И, хоть жили в России -- один с рождения, другой -- с отрочества, не любили их другие знатные фамилии. Верно, завидовали. Уж больно талантливы были оба -- один по дипломатии, другой по строительству. Одним словом -- менестрели: дело порученное делают, что хор евнухов на распев тонкими голосами псалмы поет -- залюбуешься.

    Антон Иванович был внуком того знаменитого Лефорта, у которого над гробом сам Великий Петр, как младенец, рыдал. Того Лефорта, что отстроил во славу отечества половину Москвы, бил шведов на Балтике, татар и турок в Азове. Того самого Лефорта, у которого Александр Даниилыч Меншиков отроком в прислугах бегал.

    Любил царь Петр деда Лефортова пуще собственного брата. Любил, уважал, золотом полновесным за все оказанные услуги платил. А помер Франц Яковлевич -- года не прошло -- отдал Лефортовский дворец мошеннику Алексашке Меншикову, а вдову, Елизавету Лефортову с малолетним Ванею выселил во вдовий дом на краю Немецкой слободы. Погорячился царь Петр, поверил наветам своих наушников, будто вдова Лефортова немчуру служивую на бунт подбивает. А когда правды дознался, дворец вернуть наследникам покойного друга не смог. Не посмел обидеть собутыльника своего, Александра Даниилыча.

    Малой Антоша с батюшкой своим, Иваном Францевичем, добившимся таки своею недюжинной, от батюшки доставшейся, пробивной силой царева признания и став величайшим повелением Главою Посольского приказа, исколесил всю Европу. Был и в Риме, и в Париже. Во французской столице Иван Францевич и завербовал Бартоломео Карла Растрелли на цареву службу в Градовозводный приказ. Надо было новую российскую столицу отстраивать на зависть европейским монархам, а Растрелли уже тогда коней лепил -- одно заглядение. На том и по рукам ударили -- Бартоломео с сыном в Россию едут Петербург строить и украшать, а Иван Францевич с сыном их провожают, чтобы лихие люди невзначай жизней не лишили. Так, вчетвером, безо всякой охраны, и отправились Лефорты и Растрелии в Россию. По пути и подружились. Да и как не подружиться было -- басурманы на службе русского Государя Императора, Самодержца Российского! Общая судьба -- общее счастье. Или горе, может.

    * * *

    Душа -- не судьба, человек не изменит.

    * * *

    -- Тиша, посмотрел бы ты, каких камушков матушка Лизавета Петровна на колонны прислала с Антон Иванычем! Ну что задумался? Али не слышал просьбы моей?

    -- Слыхал, Ахрамей Ахрамеич, как не слыхать! Смотрел ужо каменьи эти. Да не каменьи они восвсе, а каштаны коньи!

    -- Тихон! Ты скорлупку-то отщелкини. Так то они, со скорлупкою, и на каштаны обрадуются. Камушек под коркой этой грязной, понял?

    -- Что ж вы, Ахрамей Ахрамеич, холопа в заблуждение вводите!

    -- Ну! В заблужденье! Поражаешь ты меня, Тихон сего дня во второй раз. Где ж ты слово-то такое слыхал? Впрочем, ладно на слова. Грязь с камня снял?

    -- Снял, туды ее в колодец… Спаситель всемогущий! Так то ж самого ярила кусок! Чур меня, чур-чур-чур. Внутрях-то ящерка!

    От неожиданности Тихон попятился, споткнулся об инструмент и выронил камень. Скорлупа разлетелась вдребезги и взорам мастеров предстало удивительное зрелище: посреди грязной и неубранной залы, в куче мелового мусора и стружки прямо под лучами полуденного солнца, светившего сквозь слезно-чистое кварцевое стекло лежал сверкающий кус размером с череп доброго кирасира. Кус под лучами сверкал так, словно внутри него жгло Адово пламя. Но что-то там было еще! Что-то, чего бы лучше и не видеть никогда и никому.

    -- Не смотри, Тиша, -- только и успел вымолвить Варфоломей Варфоломеевич и потерял сознание.

    Тихон сориентировался моментально. Схватил холстину, зажмурился и вслепую кинул ее на удивительный камень. Надо же, попал, -- мелькнула в голове мысль. -- Ух, напужал, проклятый!. Быстро сбежав по лестнице вниз, холоп схватил стоявшую на приступке крынку с родниковой водой, не успевшей еще нагреться и так же стремглав бросился обратно -- приводить в чувства своего хозяина.

    Не прошло и минуты, как архитектор уже сидел на грязном полу и потирал ушибленный при падении висок. Не молод уже, эх, не молод! Шестой десяток не припомнить, когда разменял. Бесы, память отшибает порой так, что и не знаешь кто ты, пока не напомнят добрые люди.

    Тихон помог хозяину подняться и они, не сговариваясь, пошли в центр комнаты, прямо к кусу, накрытому тряпкою. Архитектор осторожно поднял этакий сверток и понес в тень. Холоп семенил на цыпочках сзади. Вошли в самый темный угол, сняли холстину.

    Да, такого бывалому мастеру видеть еще не приходилось. Пудовый кусок янтаря светло-желтого оттенка, прозрачный, как талая вода, заключал в себе удивительную ящерку, размером с ладонь. Ящерка была красная, в белесое пятнышко с мизинцев ноготок младенца. Глаза ее светились таким же ярко-белым светом, но, потеряв последний лучик солнца, стали быстро затухать.

    Тихон стоял за спиной архитектора, боясь пошевельнуться. Окаменел, словом. Только легкая дрожь выдавала в нем жизнь. А так -- статуя статуей.

    Когда глаза ящерки угасли окончательно, показалось, что она заснула.

    -- Ты, вот что, Тиша, камень этот под солнцем не носи. Живет в нем что-то, чего нам не знакомо -- не ведомо. Страшно, Тиша. И не говори никому, что видел. Меня враз шомполами отделают, не посмотрят, что царев советник. А тя вздернут на ближайшей ольхе. И поделом будет нам. Понял? Молчи. Слава Господу, Антон Иваныч раньше уехал, а то б не сносить нам головы. Язык у него, что твоей Маньки помело. Так что, помалкивай. А камень в холст свернем, да пойдем ночью и в пруду утопим. Негоже с Диаволом брататься. Это нам, Тиша, знак. Диавол по душам чистым стосковался. Моя-то душа опоганена, старый я уже. А ты, Тишенька, славный парень. Ты ему нужен. И никто боле. Точка. Нынче же опосля одиннадцати, как смеркаться начнет, пойдем да сгинем его в воду. Запомнил?

    Тихон молчал. За те годы, с самого несмышленого детства, что жил он при семье Растрелли, ни разу они его в обиду не дали. Ни разу словом или делом не обидели, а над собой, как всякие умные люди, шутить позволяли. Любил их Тиша. А в особенности, самого Варфоломея Варфоломеевича. Этот басурман был поболе иного русского русский. Милосердный и с пониманием. Такой комара за всю жизнь не убьет. Надо ему верить. И не хочется, но надо.

    * * *

    Прошел месяц. Московские мастеровые, которых на следующий день после того события привез Лефорт, под чутким словом и всевидящим оком Растрелли заканчивали собирать Янтарный кабинет. Архитектор дошлифовывал новые колонны из камня, привезенного по заказу Государыни Лефортом из Пруссии. Хотелось сделать их по уму и на славу. Старые-то были намалеваны на холстах, и янтарь напоминали весьма отдаленно. Великая работа близилась к завершению. В пятницу должна прибыть матушка Лизавета Петровна. Смотреть заказ приедет, как обещала, непременно. Любит она красоту и чудеса всякие. Тут Растрелли ее понимал хорошо. Кто красоты не замечает, тот жизни не радуется. Это уж как пить дать.

    Так уж получилось, что удивительный камень до сих пор лежал в домике архитектора под лесенкой. И не то, чтобы жалко его топить. Что-то держало Варфоломея Варфоломеевича. Не пускало к пруду с камнем. Только, было, решался он и собирался исполнить свое желание, -- память к вечеру покидала его, или ноги отказывали. Или еще что-нибудь.

    Тихон с того дня тяжкий был. Ни слова не вымолвил. Лежал, хирел. Водой поили его насильно, чтоб не помер, а еду он, чрез силу проглоченную, сразу сблевывал. Умирал Тиша. Умирал медленно и спокойно. Варфоломей Варфоломеевич выплакал все глаза, но, чем помочь парню, не знал. Молиться ходил. Лекарей из Петербурга с Лефортом заказывал. С ума старик сошел -- такие деньжищи на холопа тратил, -- думали многие, в богадельню пора. Лишь Антон Иванович понимал архитектора, понимал, как дорог Тишка старику, жена и дочь которого уехали три года назад гостить к родне в далекую италианскую Флоренцию, да так там и остались, бросив своего кормильца в чужой дикой стране. Слали ему надушенные письма, где на латыни признавались в вечной любви, просили золота… В общем, оставили помирать.

    Вот и был Тиша единственной отрадой мастера, единственной его привязанностью. Иной отец так свое чадо не лелеет, как старый Растрелли баловал молодого холопа.

    Была, правда, надежа. Живет, сказывают, в ингерманландской местности, в самом изначалье чухонских холмов, удивительной силы ворожей, Варфоломей Мартынов -- Ирод, как его народ окрестил. Ирод разумеет, бают, как любой камень себе во благо служить заставить. Но и мзду Мартынов немалую за службу берет. Будто бы, сама матушка Лизавета Петровна чрез него служников Иоана Антоновича извела и на престол взошла во мгновение ока. Стрельцы там, вроде бы, и не при чем были. Но мзда-то не златая и не изумрудная. А что возьмет, никто не сказывал. Но думал Растрелли над сном, что давешней ночью приснился и к поездке все ж таки готовился. Говорила, будто бы, с ним та красная ящерка. И говорила два лишь слова - али шер.

    Страшно было к Ироду отправляться, но уж больно Тишу было жаль.

    Глава 2. Танго для старого Волка

    Барталомео Мортино был стар, хмур и грузен. Не думал он, что доживет до восьмидесяти. Точнее, не верил. Знал старый Волк, что в любой момент могут появиться охотники.

    Кто такие охотники? Так, людишки суетливые. Надо им славы или денег -- какая разница. Есть, конечно, разница, но суть одна -- удовольствий хочется и жизни роскошной.

    Знал старик, что нет в жизни земной тех удовольствий, о которых по глупой молодости мечтал. Женщины знойные -- да, золото -- да, даже власть -- да, а счастья нет.

    Хитер был старый Волк, но не стоила эта хитрость той награды, что он себе в молодости обещал и непременно хотел добиться -- получить чин Инкарнатора, что в этот мир раз в триста лет назначается и судьбы своим повелением вершит.

    В юности Волк думал, что награду такую непременно получит, но дальше чина Инклюзора продвинуться не смог.

    * * *

    В двадцатые годы в далекой Европе начался бунт. Волк его почувствовал загодя, зная, что поведи он себя теперь правильно -- Инклюз достантся ему. А уж через Инклюз Инкарнатором стать -- не проблема. Но не так все случилось.

    Бартоломео был вторым ребенком древней европейской фамилии, эмигрировавшей в Аргентину, спасаясь от пожизненной каторги за присвоение звания и наследства Гогенцоллернов, разворовавших и обесчестивших Великий Рейх. Отец считал, что просто неудачно было выбрано время и место. Но еще хуже было бы, если он посягнул на имя и наследство Романовых -- быть бы им теперь в сырой земле среди Уральских гор мертвыми и с дырками в черепах, а так -- изгнанием отделались. Кто ж знал, что германцы так славян восточных копируют и ненужной никому свободы желают не менее своих прототипов.

    Но прошло десятилетие, и скучно стало юному авантюристу. В почти родной, но такой далекой, Германии назревали великие события. Вычитав в немецких газетах последние новости, Бартоломео взломал отцовский сейф и сел на ближайший пароход, отправлявшийся в Европу.

    Сойдя по трапу в Лиссабоне, молодой Мортино заказал прямо в порту поддельный рейхсаусвайс на имя того тупоголового бунтаря из Тюрингии Мартина Бормана (и по имени созвучно -- судьба), который отнюдь не по своей воле ныне проживал в Мюнхенской крепости за убийство собственного учителя. Бартоломео размышлял -- такое имя сможет неплохо послужить его мечте. Через такое имя возможно разыскать сам Великий Инклюз. Сомнения, конечно, были, но радужные перспективы, открывавшиеся перед будущим Волком, их затмевали настолько, что хотелось на те сомнения плевать.

    Прибыв в Мюнхен, Бартоломео сразу отправился в полицейский департамент. Те деньги, что он предложил шефу охраны за исчезновение злого и глупого заключенного, решили проблему просто и быстро. Правда, герр Штурих, получив обещанное вознаграждение прожил всего десять минут -- на следующее утро его мозги соскребали со стен кабинета двое заместителей. Но, как говориться, нет худа без добра.

    Новоявленный Мартин Борман явился в тайный подвал к самому фюреру, -- так именовали нового идеолога возрождавшейся Германии -- к Адольфу Шикльгруберу, известному в движении под странным, но громким именем Гитлер.

    Надо сказать, что в детстве, да и в юности, Бартоломео был помешан на восточных сказаниях и во всем искал потаенный смысл. Полусгнивший арийский манускрипт, попавший ему в руки еще в бытность его псевдогогенцоллерном-наследником рассказывал о каком-то удивительном камне, внутри которого был заточен инклюз в виде красной рептилии размером в ладонь взрослого мужчини. Будто бы Инклюз (а именовал его безвестный автор всегда с заглавной буквы) обладает удивительной силой распоряжаться человеческими душами. Кто овладеет Инклюзом, сможет его подчинить себе, тот сможет править (нет, не миром, конечно) судьбами и решать на Земле проблемы, которые Бог решает на небесах. То есть, стать Богом Земным. Подчинить своей воле любое событие. А это ли не высшее достижение для жаждущего славы юнца?!

    Гитлер показался Борману человеком недалеким, но с амбициями, на которых можно было бы сыграть неплохую партию. У Адольфа было несколько слабостей -- он любил себя, обожал власть, ненавидел евреев, а также подонков, которые решают важные вопросы без его неоценимой помощи. Мартин этим решил воспользоваться.

    Возрождавшаяся Германия крепла день ото дня. Молодчики, именовавшие себя наци, были безумно популярны среди простых немцев. Они громили зажравшихся фабрикантов, отдавая их добро честным бюргерам, маршировали по ночным улицам с зажженными факелами (а все знают, что на огонь, как на воду и чужую работу, можно смотреть бесконечно), пели бравые песни во славу Германии, резали Моисеевых потомков мясницкими ножами, лопали пиво и женились на бюргерских дочерях безо всяких скандалов, стоило последним невзначай забеременеть. Надежда Германии, Гитлер -- новый вождь нибелунгов -- ежедневно являлся публике, обещая людям все, чего они желали. Как не любить такого вождя?!

    Мало кто знал, что новое движение - движение наци - координировал некто Мартин Борман. Каждый вечер Адольф сидел в своей гостиной и слушал рассказы соратника о том, как все нужно наилучшим образом устраивать и что надо для этого делать.

    Гитлер с его сумасшедшими амбициями, жаждал безграничной власти. Борману нужен был Инклюз.

    Гитлер слушал Бормана и с каждым днем убеждался в его правоте, видя, как советы друга работают, приближая такую желанную власть. Борман сидел ночами, составляя планы завтрашних бесед с боссом.

    Мартин наконец-то нашел идеальный инструмент для осуществления своей мечты -- Адольфа Гитлера. Гитлер наконец-то поймал госпожу Удачу -- нашел Мартина Бормана -- такого доброго и бескорыстного советника, не претендующего на роль первой скрипки и помогающего грамотно спланировать дальнейшие действия.

    Оба были счастливы. Гитлер даже не догадывался, что счастье его обернется поистине чудовищной трагедией для него и для миллионов людей. Но до катастрофы было еще далеко.

    * * *

    Именно в то время Мартина прозвали Волком. Не за то, что был кровожадным -- отнюдь. И не за то, что повадки Бормана уж очень смахивали на повадки хищника. Просто, Борман мог вести за собой стаю. И эта стая была волчьей, живущей только сегодняшним днем в кровавых поисках добычи. Мартин смог пробудить в несмышленых, но жадных до славы юнцах одно желание. И желанием этим была кровь. Чем глубже были кровавые лужи, в которых утопали сапоги наци, тем больше они любили своего вожака - Мартина Бормана. Но тот сделал неожиданный шаг - провозгласил вождем другого - Гитлера -- теперь ему отводилась заглавная роль! А сам остался простым Волком.

    Адольф часто жаловался Мартину, что ему страшно, что его преследуют сны, будто он тонет в крови и не может выплыть. Но Борману на сны этого явного шизофреника было плевать. Он неуклонно шел к своей цели.

    * * *

    Борман сделал так, что война оказалась неизбежной. Правда, мешала Америка, но на этот случай к войне готовили вернувшийся из зимней спячки самолюбивый Восток. Отвлекающий маневр должна была выполнить Япония. И она его выполнила.

    Мартину войны не хотелось, но его цель была в России, а Россия, точнее СССР такой подарок, какой нужен был Борману, просто так никогда бы ему не преподнес. А хотел он - не больше не меньше - Янтарный кабинет из Царскосельского дворца, в котором и должен был находиться сейчас Инклюз. И он был там - Волк чувствовал это интуитивно.

    Гитлер войны боялся. Он не желал ничего, кроме славы и денег в своей стране, которую видел, конечно, несколько большей, чем она являлась. Борман все-таки сумел убедить Адольфа, что исконно немецкими землями являются и Австрия, и Чехия, и Венгрия, и Польша, и Прибалтийские страны. Мартин сутками сидел в архивах, пытаясь найти доказательства своим нелепым (но только отчасти) внушениям. И он их находил. А если не находил, то ссылался на утерянные источники, давешнее существование которых всегда можно было придумать. Гитлер верил Борману, но понять не мог, зачем воевать с СССР, с этим колоссом на, отнюдь, не глиняных, а чугунных, ногах. Адольф интуицией чувствовал, что война с Россией кроме смерти ничего ему принести не сможет. Но он боялся Мартина гораздо сильнее, чем страшился войны с СССР. Тому была причина.

    Одиннадцать лет назад Борман пригласил Гитлера на собственную свадьбу. И не просто пригласил, а позвал свидетелем. Адольф с радостью принял такое приглашение. Как же, оказаться на свадьбе друга и ближайшего помощника, такого бескорыстного и преданного -- сам Бог велел!

    Но свадьба с самого начала казалась какой-то странной. Кроме Мартина и самого Адольфа там не было ни одного немца, хотя на тожество было приглашено не менее трехсот человек, в том числе все соратники по движению. Адольф недоумевал -- кто все эти люди? Откуда они понаехали? Кричащие нарядами, бриллиантами и орущие визгливыми, но хриплыми голосами усатые брюнетки, кавалеры во фраках китайского шелка с набриолиненными проборами. Евреи? Быть не может. Кто же тогда? Итальянцы? Франкисты? Нет, что-то было здесь не то.

    Высокий седой старик, оказавшийся отцом Мартина, произнес тост за возрождение Гогенцоллернов. К чему бы это? Второй тост был еще более нелеп -- за Франческо Бартоломео Растрелли, великого русского архитектора.

    Все приглашенные шумели, аплодировали и смеялись. Один Гитлер стоял с бокалом Дом Периньона совершенно обалдевший. Тогда-то впервые и овладел им непонятный, но совершенно дикий ужас.

    Дальше последовал провал в памяти.

    На фотографиях со свадьбы, отпечатанных Мартином собственноручно и привезенных домой занедужившему Адольфу, рядом с молодой четой и свидетелями были Рудольф Гесс, Ялмар Шахт, Герман Геринг… Странно. Ведь на свадьбе их не было. Точно, не было. Гитлер это помнил совершенно определенно.

    Господи, неужели это шизофрения? Гитлер до мельчайших подробностей запомнил все эти латинские рожи. Ни одного немца! А потом по улицам Мюнхена шли слоны. Откуда они взялись? На первом ехали новобрачные, на втором свидетели. Адольф точно помнил, как его слон наступил на перебегавшего дорогу кота… Народ ликовал, осыпая своих любимцев цветами.

    Какие, к черту, слоны?! Бред сумасшедшего!

    Мартин смотрел на Адольфа искоса, и тот не мог признаться приятелю в том, что видел на свадьбе. Может, его чем-то опоили? Но кто бы решился на такой отчаянный шаг? Ведь на фото одни друзья! Неужели Борман обладает какими-то неведомыми людям свойствами и способностями?

    … а за слонами размеренно двигался огромный, размером с теленка, белый волк с красными глазами.

    В голове Гитлера звучала мелодия, написанная когда-то его любимым композитором. Но слова были не из той оперы, точнее, совсем не из оперы: али шер… али-и шерр… али-и-и шеррр…

    * * *

    На лужайке перед домом с сачком гонялась за бабочками крохотная девчушка - единственный дорогой ему человек - любимая внучка. Накрахмаленное ее платьишко шуршало при каждом дуновении ветра. Девочка была настолько мила, что старику порой казалось, что он не сможет пережить, если с ней, не дай Бог, что-нибудь случится. Бартоломео гнал от себя такие мысли прочь.

    — Эльза! Эльза, подойди-ка сюда. Дедушка тебе что-то покажет.

    — Деда, ну не видишь я бабочку ловлю. Она же улетит! Не отвлекай меня, пожалуйста.

    — Ладно, внучка. Лови своих насекомых. Это, действительно, гораздо интереснее.

    — Я же сказала - бабочку, а не каких-то насекомых. Очень нужны мне эти твои насекомые! Ты, деда, глупости какие-то говоришь.

    И, правда, что девчонке голову морочить. Пусть занимается своим делом. Этот предмет я всегда ей показать успею. Мала она сейчас, не поймет ничего, - подумал Мортино. - Не все ли ей равно, что у деда есть нечто, что искали на протяжении двух тысячелетий все алхимики мира. Предмет, которому поистине нет цены. Вещь, которая стоит больше, чем вся планета Земля со всеми ее богатствами. В преданиях и сказках этот камень зовут… Какая, в конце-то концов разница, как его зовут?! Но что он на самом деле? Ох, об этом даже подумать нельзя…

    Мортино с трудом встал из своего любимого плетеного кресла и не спеша направился в дом.

    Что хорошо в Аргентине, здесь никто не стесняется своих чувств. Старик долго привыкал к этому, но когда привык… В общем, началось такое, о чем нормальному европейцу и подумать-то зазаорно.

    Из дома раздавалась удивительная мелодия танго. Войдя в дом, Бартоломео увидел молоденькую служанку - Пэрту, которая, будучи совершенно обнаженной, кружилась посреди комнаты в полном одиночестве. Увидев старика, девушка, ступая в ритм мелодии приблизилась к нему и прикосновение обнаженных ног ее к его ногам, и горячие соленые губы ее, впившиеся в губы его, отобрали у Мортино разум на несколько мгновений.

    Но этих мгновений хватило, чтобы исчез в небытие Инкарнатор, известный далеко не многим людям под именем Изумрудной Скрижали. А вместе с исчезновением Инкарнатора, прекратилась долгая и насыщенная событиями жизнь старшего из двоих, посланных на Землю Инклюзоров, ставшего отступником по своей воле.

    Глава 3. Горшки и боги

    Алишер ничем не отличался от других подростков. Нет, конечно, и у него были характерные анатомические особенности -- кудрявые черные жесткие волосы, похожие более на мочалку для мытья металлической посуды, разноцветные глаза -- карий и светло-серый, выпуклая красная родинка на мочке левого уха -- этакое гранатовое зернышко.

    Но в остальном, в общем и целом, -- как любят выражаться некоторые ученые мужи -- он был таким же, как все -- руки, ноги, голова… Речь чистая, без дефектов и акцента.

    Итак. На первый взгляд, Алишер выглядел обычным человеком. Интересной внешности, но, все-таки, обычным. Уникум мальчика заключался в другом -- черепная коробка его каким-то чудом вмещала два мозга. Два живых, полноценных, если можно так выразиться, мозга -- в каждом по два полушария. Естественно, эти мозги были несколько меньше, чем мозг обыкновенного человека. Но они работали. Причем, оба. И оба жили своей собственной жизнью, настолько непохожей одна на другую, что, казалось, мальчик должен невыносимо страдать. Однако страданий не было и в помине. Алишеру, как казалось со стороны, было совершенно все равно.

    С раннего детства Алишера начали обследовать самые именитые биологи мира. Его возили из страны в страну, из одной клиники в другую. Благодаря наличию двух мозгов в голове мальчика, девять магистров стали профессорами, один профессор получил самую престижную мировую премию, тиражи нескольких малопочитаемых и не очень читаемых газет перевалили за десять миллионов экземпляров, пара документальных киностудий отказалась от материальной поддержки правительств своих стран…

    Родители Алишера, ошалев от свалившейся на них невесть откуда удачи, наняли своему кормильцу телохранителей -- которые, в отличие от мальчика, в своих головах и по одному-то мозгу вряд ли имели -- и перебрались из нищей и вечно воюющей азиатской страны на одно из самых красивейших и благополучных побережий Медитеррании, где благодарные клиенты купили своему благодетелю чудесный дом, окруженный великолепной оливковой рощей. И все, казалось бы, было идеально -- ученые строили головокружительную карьеру, бизнесмены от информации становились мультимиллионерами и газетно-телевизионными магнатами. Родители, в свою очередь, наконец-то занялись более интересными вещами, нежели гончарное ремесло. Конечно! Не боги горшки обжигали! Далила и Асхат понимали эту поговорку по-своему -- боги горшки не обжигают. А кто они теперь! Чем не боги! Даже икру, русскую черную икру, эти приобщавшиеся к цивилизации полудикари теперь ели ежедневно! Как говорится -- жизнь удалась.

    Но раньше, живя в своей пещере на краю горного аула, да и потом, путешествуя с сыном по разным странам и ночуя в сомнительных гостиницах, они были чуточку счастливей. Или просто моложе? Что же произошло теперь? Есть все, о чем десять лет назад даже в голову бы не пришло попросить всемилостивейшего Аллаха. Есть больше, чем все. Много-много больше! Ведь все -- это еда, одежда, собственный дом. А у них есть столько друзей -- таких умных, богатых, влиятельных. У них есть собственная яхта и собственная оливковая роща. У них столько денег, что, кажется, можно купить всю страну, ту которая когда-то была их страной. И еще пару-тройку таких же. И все же, что-то не то и что-то не так. Кто пригласил этого нового жильца в их великолепный дом? Кто привел его с собой и забыл увести? Откуда он взялся? Как он выглядит и как его имя?

    Никак он не выглядит, никто его не видел. Но он ужасен.

    * * *

    Ровно в одиннадцать все в доме засыпали. Это не было правилом, семейной традицией. Просто так получалось. Само собой. И кто бы в доме не находился -- только хозяева и слуги или были в гостях друзья -- без пяти одиннадцать все поднимались и разбредались по спальням, чтобы через несколько минут заснуть крепким тупым сном, безо всяких сновидений. Заснуть ровно на десять часов. Утром, в начале одиннадцатого из кухни по всему дому растекался странный и, в то же время, великолепный аромат обжаренного овечьего сыра и свежесваренного кофе. Такое пробуждение происходило изо дня в день, из года в год. Дом и вся прилегающая к нему территория, казалось, жили своей собственной жизнью, места в которой их новым обитателям не было.

    Конечно же, это была только видимость. Никакой собственной жизни у дома не было. Да и быть не могло. Все легенды о жизни рукотворных предметов и построек -- не более чем досужие вымыслы, сочиненные на потребу публике. Хлеба и зрелищ! Что еще нужно человеку, уставшему от вечного круговорота беспросветных будней?!

    Но что-то все-таки было не так. Что?

    Аромат тревоги витал над обитателями дома в оливковой роще полупрозрачным туманом, который и не виден вовсе, если не обращать на него пристальных взоров.

    Мужик -- так звали единственного слугу-мужчину -- любил вечером, перед закатом сидеть на крыльце и со смаком раскуривать длинную и терпкую сигару. Когда едкий серый табачный дым становился белым и сладким, Мужик начинал предаваться философским думам. Впрочем, никто не знает, были ли думы действительно философскими или обычными мечтами. В момент превращения дыма в аромат, на крыльце неизменно появлялся улыбающийся Алишер, который подсаживался к Мужику и всегда начинал следующий далее монолог слуги единственной фразой:

    -- Добрый вечер, Петер. Как дела?

    Мужик, а это была отнюдь не только его половая принадлежность, но и обычная чешская фамилия, так же неизменно отвечал:

    -- Добре, пан Алишер. Добре. А разве может быть враже?! Мозговитый ты человек, Алишер. Я бы сказал, дважды мозговитый. Прости за каламбур. А понять жизни и для чего она дана не можешь. И-э-эх! Будь я на месте твоих родичей, я бы счастьем пользовался, а не сидел здесь, как падишах над своим золотом, боясь отойти, чтоб не отобрали.

    Дальше речь Мужика несло, как несет хрупкую яхту во время шторма на ближайшую скалу. И скалой этой для Петера были мечты о путешествиях, поисках древних кладов. Был у Мужика пунктик, на котором он спотыкался каждый вечер и напрочь забывал о существовании Алишера. Просто говорил, говорил, говорил. И все равно ему было, кто его слушает -- человек или камень, или, может, его верная подруга-сигара.

    А пунктик был хоть и необычный для чешского иммигранта, но очень уж своеобразный, удивительный даже -- Янтарная комната, пропавшая десятки лет назад из великолепного русского дворца и до сих пор не найденная. Поиски Янтарной комнаты были вечной темой для Петера, его мечтой, которую нельзя осуществить. Иначе жизнь потеряет всякий смысл. Но в знак признательности своей мечте, носил он на цепочке камушек -- янтарик прозрачного солнечного оттенка с какой-то древней мухой внутри.

    Спустя некоторое время уголек на кончике сигары каменел -- ее уже не курили, ей жестикулировали. Жесты эти были поистине дирижерскими. Петер Мужик дирижировал своей симфонией мечты. Смеяться над ним было бы грешно. Алишер это понимал, поэтому не прерывал музыкального монолога Петера. Только кивал, как бы выражая свое согласие с тем бредом, что нес размечтавшийся слуга.

    Тут и приходило время отправляться спать. Мужик грузно подымался со ступеней, строго и элегантно кланялся своему молодому хозяину и шел на чердак, где располагались его шестиметровые апартаменты класса вагонный полулюкс.

    Хлопали двери спален, дом погружался во тьму.

    Алишер засыпал, как засыпали все обитатели странного особняка.

    И тут появлялся тот обитатель, который и вызывал неизвестный страх. Кожа его была бела как снег, волосы отливали красной медью, а глаза светились желтым неземным пламенем. Он не спеша сходил с крыльца, медленной размеренной походкой направлялся в оливковую рощу и исчезал в ней. Древние звали его -- Морта, был он -- Зло.

    Вступала в свои права обычная ночь. Хотя, это с какой стороны посмотреть. Если с моря, за которым лежала непонятая до сих пор древняя страна…

    Мужик вдруг подумал: И все-таки, если не Боги горшки обжигают, то кто? Неужели обычные люди?!

    Глава 4. Зло земное и Зло неведомое

    — Что ж, входи, коль приехал. Не часто здесь из Петербурга заезжие случаются. Устал, небось. Вина выпьешь?

    — Откуда в вашей глухомани вино, Варфоломей Трифоныч?

    — Так все оттуда ж, из Петербургу. Здесь то, как видишь, виноградников нет - одни сосны.

    — И в Петербурге виноградников я тоже что-то не встречал.

    — Ну-ну! Не смейся над стариком. Без тебя знаю, что в столице присутствует, а чего днем с огнем не найти. Остер на язык-то. Выкладывай, что те надобно от Ирода Мартына.

    Растрелли был в нерешительности. Пугал его старик. Чувствовалась в нем огромная сила, какой он досель в людях не встречал.

    Дом, выстроенный из огромных гранитных валунов, Варфоломей Варфоломеевич заметил версты за три - башня со шпилем возвышалась над лесом саженей на тридцать. Ну и дом! Настоящий рыцарский замок - величественный и холодный, должно быть.

    Тем не менее, выехав на поляну перед замком, Растрелли почувствовал необычайное тепло, исходящее от строения. Архитектора такой поворот не удивил - почти сорок лет он работал с камнем и знал его особенности не хуже старых камнерезов и каменщиков. В летнюю жару гранит раскаляется на солнце и буквально пышет жаром. Все просто - никакой мистики.

    Но на чухонских крестьян, живших в округе, громадный дом русского чародея производил иное впечатление -- он их пугал, и не столько размерами и величественностью, сколько такими обычными свойствами камня, как могильный холод, исходящий от дома ночью и жар, уже упоминавшийся. Да что взять с этих крестьян?! Дикие люди, вечно голодные, набожные, замученные непосильной физической работой.

    Мартынова такое положение устраивало: к нему бесполезные люди не суются -- да и он никого не трогает.

    Жил он в своем огромном доме в полном одиночестве. Деньги были, Елизавета Петровна помнила своего выручителя и ежегодно платила ему пенсион в пять сотен червонцев. Агромадные деньжищи! При желании, на такое обеспечение, Мартынов смог бы объехать весь земной шар, включая недавно назначенные к обживанию папуасские острова.

    Но старику было на путешествия начхать. Все что надо, находилось в доме, а чего вдруг заканчивалось - вино или сладости - так до Петербурга полдня пути всего. А уж в столице-то чего только нет! Переночевать тоже можно -- своя комната в Зимнем есть и пропуск пожизненный. Ценит Императрица Мартынова. Да и как не ценить такого человека!

    Варфоломей Трифонович при Дворе слыл личностью легендарной -- все он знает, любой язык разумеет, а инструмента-то всего троица -- голова да две руки. Бояре и дворяне за глаза звали его Апостолом, но в глаза так окликать побаивались.

    И хоть владел Мартынов всякими тайными науками, злом пользоваться считал делом грешным. Ну и не пользовался им. Хотя и мог в полную силу. Зло -- ведь это такая мощь, против которой ни одна крепость не устоит. Добро -- оно завсегда слабже было. Да и понятно это -- не будь на земле зла -- не было бы и добра. И развития бы не было. До сих пор жили бы люди в своих пещерах, ходили в шкурах и ели одно сырое мясо да кислые дикие яблоки.

    Хоть и не любил Варфоломей Трифонович зло, но уважал искренне.

    Вот и сейчас…

    -- Да сам я все про тебя знаю. Не серчал я на тя вовсе, потому как жалок ты больно. Зло тебя ко мне привело, Ахрамеюшка. Великое зло, которого ты до сих пор в жизни не видывал. Не справиться тебе с ним в одиночку. Слава Богу, понял это ты сам. Не ведаю я, как тебе помочь, но чувствую, что помочь смогу. Садись, от вина не отказывайся. Доброе вино -- оно не хмелем славится и не вкусом. Доброе вино душу очистить может и зло отвратить.

    Растрелли странно было слышать, что старец величает его Ахрамеем, как звали его одни мастеровые. И Тихон его так же звал, но он холоп -- ему простительно. А этот-то муж ученый. Что ж он под простолюдинов-то рядится. И одежею, и словом.

    -- Так я и есть простолюдин, -- прочитал Мартынов собеседниковы мысли. -- Да и какая разница, кто ты -- дворянин ли холоп -- если матушка царица тебе первой кланяется, а ты уж потом ей. Нет у меня гордыни, не думай так. Просто я цену себе знаю, в отличие от тебя. Мы ж с тобою одного таланту -- только по разной части. Ты -- архитектор, я -- естественник. Видал? Сколько зверушек вокруг мово дому крутится. Потому это, что твари мне нужны суть понять. Я их и прикармливаю, говорю с ними. Знай же -- любой зверь, будь то кролик али волк, -- все ласку любят и слово доброе.

    -- Варфоломей Трифоныч…

    -- Ну, что заладил -- Вафоломей да Трифоныч. Тезки мы с тобою. Потому тебя Ахромеем и зову. А ты меня можешь Мартыном звать. И не выкай. Человеки мы положения равного. Осклабься, пей, вон вино, а то запах уйдет -- одно пойло останется.

    Растрелли по совету старца постарался расслабиться. Сел, вина отхлебнул добрый глоток из серебряного кубка. И так ему стало хорошо, как уж четыре года не было. С тех пор, как покинули его родные, оставив доживать остатки дней в горьком одиночестве. Сейчас ему стало невероятно ласково на душе. Откуда ни возьмись, перед Вафоломеем Варфоломеевичем вырос громадный белый волк. Но он не был страшным. Невероятно, но жуткий зверь даже вызывал симпатию архитектора. Симпатию? Да. Оскал был похож на улыбку. Или это действительно была улыбка?

    -- Да, улыбается он почти как человек. Долго я его этому учил. Года два, наверное, а мож и поболе. Эй, Лишерка, иди-ка сюда, чего дам!

    Мартынов резким взмахом кинжала, который лежал на столе до сих пор не тронут, оттяпал здоровенный кусок мяса от свежезакопченого окорока и теперь предлагал это лакомство волку. Зверь ждать себя не заставил, но подошел к хозяину вальяжно, словно аглицкий лакей и осторожно, чтобы не поранить человека своими острыми как бритва клыками, взял мясо прямо из рук и отнес в свой угол. Что угол принадлежит волку, Растрелли понял без объяснений -- неокрашенные дубовые доски пола были там отшлифованы жесткой шкурой почти до зеркального блеска.

    Дивный хищник! И не белый вроде вовсе, а седой, как и сам Мартынов.

    -- Слухай, Ахромеюшка, ты поешь мяса-то, да спать иди. Я тебе спаленку во втором этаже приготовил. Знал, что приедешь.

    Что ж. От такого угощения отказываться грех. Да и в сон от Мартынова вина да после долгой дороги клонит. Старик худого не присоветует.

    Мясо было -- чудо как хорошо!

    Спальня же удивила своей изысканностью, контрастом могла послужить темная столовая, где еще пять минут назад Растрелли ужинал. Мартынов поднял рычаг, привернутый к стене медными болтами, и под сводом засверкала удивительная свеча, ярче которой архитектор за всю свою жизнь не видал. Но вопросы задавать не стал. Решил, что если старик захочет, сам все потом объяснит. В конце концов, не затем Варфоломей Варфоломеевич приехал, чтобы просвещаться да диву даваться. Идет, как идет все, ну и пускай. Хорошо, что Ирод помочь согласился. А уж яркие свечи и белые волки -- дело десятое.

    Сон ему впервые за четвертую декаду приснился другой, со смыслом.

    * * *

    Идет он по незнакомому лесу за седым волком к какому-то колодцу. Подходят, а там, значит, в колодце лесенка вниз ведет медная, зеленая вся от старости да от сырости. Волк одними глазами архитектору вроде говорит -- иди, мол, чего встал. Ну, Растрелли на лесенку ступает и начинает вниз спускаться. А ступеням конца нет. Но светло здесь -- со дна что-то светит посильнее факелов.

    Наконец, на дне колодца оказался. А там камень тот -- янтарь агромадный с красной ящеркой. И свет от него идет. Ящерка из камня вдруг молвит:

    -- Зачем ты ко мне, старый, Али Шера привел. Он мое счастье горем обратит. Выпусти меня, Варфоломей Варфоломеевич, я тебе такое богатство дам, какого на всей земле не сыскать. Выпусти, не пожалеешь.

    -- Как же я тебя выпущу, ящерка? Ты ж в камне.

    -- А ты камень-то разбей, чай не брильянт. Я и выпрыгну.

    -- Э, нет. Ты мне сперва Тишу верни да награду дай обещанную.

    -- Тишу твово я не хотел брать. Он сам просился. Попросится обратно -- отпущу. Но другой он будет, не узнаешь ты яво.

    -- Что ты молвишь, ящерка! Как же Тишу я не узнаю, какой-такой другой?

    -- А ты Али Шера спроси. Если успеешь.

    -- Какого Али Шера? И почему если успею?

    -- Седого волка, которого ты ко мне привел. Он все знает, потому как Али Шер -- хозяин Зла. Я один с ним могу справиться, если выпустит кто.

    -- Зачем же ты мне награду предлагаешь? Зло уничтожить -- благое дело.

    -- Ты так думаешь, старый? Хорошо. Выпусти меня тогда просто так. А награду я тебе обещанную подарком обзову.

    -- Как же зовут тебя, ящерка?

    -- Много мне имен. Но люди кличут меня Инклюзом али Мортою. Сильней меня только двое -- Инклюзор, который меня в камень заточил, чтобы я Али Шера не убил, да Инкарнатор -- повелитель душ, но с ним я на ты. Пока в камне я, Али Шер меня сжечь может своими глазами -- там огонь Адов. А на свободе буду -- я его в лед превращу и на осколки побью.

    -- Странно ты говоришь, Инклюз. Врешь как будто.

    -- Не вру я, хоть странно для тебя и говорю. А не выпустишь, оставь здесь. К Али Шеру не выноси от греха.

    -- Не жаль мне Зла. Иди, коль просишь.

    Архитектор поднял камень над головой и со всей дури об пол его жахнул. Ящерка выскочила и быстро по самой стене начала карабкаться на верх. В кармане у Растрелли потяжелело, -- Инклюз свое обещание, видно, выполнил -- награду оставил. Варфоломей Варфоломеевич опустил руку в карман, там лежало что-то размерами с куриное яйцо, но твердое и угловатое -- должно быть камень драгоценный. Да, если это брильянт или сапфир, при таких размерах он подороже десяти сундуков с золотом будет!

    Но радости не было, скверна какая-то на душе поселилась. Будто бы, зря он Инклюза освободил. Может Али Шер -- и не Зло вовсе, а Зло -- сам Инклюз. И Тихону не помог. Что-то не складывалось в голове. Быстро все произошло, опомниться не успел. Времени на раздумья дадено не было.

    Купили Мастера за камень, каких он тысячу имел…

    Откуда эти слова?

    * * *

    Сон был явно вещий, но растолковать Растрелли его толком не мог.

    Можно, конечно, подумать, что такое приснилось под впечатлением увиденного за последнее время. А тут еще и Мартынов со своими необычными способностями. Дом этот странный -- рыцарский замок на чухонских холмах. Свеча солнечная да седой волк. Так. Постой-ка, как там он вчера своего зверя кликнул? Что-то из нынешнего сна. Точно! Лишерка! Может, и впрямь Али Шер -- Зло на четырех лапах! Надо старца выспросить. Нет, сначала попросить сон растолковать. Мартын, он в таких делах должен быть мастер.

    Варфоломей Варфоломеевич уже застегивал камзол, когда дверь спальни отворилась. На пороге стоял волк и улыбался во весь свой оскал. Нет, не может такой зверь Злом распоряжаться. Он же добрый. Добрый и умный -- с первого взгляда видно -- и нисколечко не страшный.

    -- Тебя, Лишерка, должно быть хозяин за мною послал?

    Архитектору показалось… Нет, не показалось! Зверь действительно кивнул, развернулся и через пару секунд с лестницы уже слышались его мягкие удаляющиеся шаги. Надо ж, умница какой! Да, при таком слуге и лакеи не нужны. Он, небось, и кофию сварить сможет. Растрелли даже развеселился от собственных, так ему не свойственных, шальных мыслей. Лесной дом и его странные обитатели явно шли расстроенной долгими несчастями психике Варфоломея Варфоломеевича на пользу.

    Он вслед за волком спустился вниз и оказался в уже знакомой столовой. Мартына не было. Лишерка, казалось, прикорнул в своем углу. Архитектор вышел в прихожую и распахнул входную дверь.

    Хозяин сидел на крыльце, кормил размоченным зерном слетевшихся лесных птах. Не оборачиваясь и не отрываясь от своего занятия, Мартынов тут же отозвался на скрип двери:

    -- А, проснулся Ахрамеюшка! Утро доброе. Сон, сказывают, тебе дивный приснился. Ну и что ты разумеешь по оному поводу? Зло мой Лишерка али не зло?

    Растрелли чуть не свалился с крыльца от такой неожиданности. Он, конечно, привык, что старец мысли читает и много всяких чудес показать да и исполнить может. Но про сон архитектор сейчас не думал точно, уж и стираться из его памяти ночное видение начало потихоньку.

    -- Не удивляйся, мил человек. Никогда и ничему здесь не удивляйся. Здесь все про тебя знают. А про сон мне Лишерка рассказал. Говорит, ворочался ты больно, ну он и зашел, одеялом тебя укрыл да по голове погладил. А то не отдохнул бы ты.

    На призыв не удивляться Растрелли не среагировал. Кто, волк одеялом укрыл и по голове погладил? Господи, неужто здесь богадельня? Не похоже. Да и слыхал Мастер, что сумасшедшие, -- они и не сумасшедшие вовсе, а так, люди, живущие другой реальностью и другими ценностями. Под такое определение хозяин подходил вполне. Ну и славно. Не стоит замороки себе придумывать. Верно старец сказал, -- не надо ничему удивляться. Но как же…

    -- А вот так. Живи себе, отдыхай, коли отдыхается. А вопрос мы твой сегодня решим, придумал я, как это сотворить.

    Варфоломей Варфоломеевич присел на ступеньки рядом с хозяином. Уж больно хорошо на природе было. Солнце стояло уже высоко, сытые птицы, взлетев на сосны, начали распевку на все голоса. Диво! Такого больше нигде не услышишь.

    Растрелли во дворе увидел накрытый к завтраку стол, с которого тонкой струйкой прямо в нос гостю струился аромат свежесваренного кофию и поджаренного овечьего сыра. Аппетит, которого при пробуждении не было вовсе, начал просыпаться, и через минуту архитектору начало казаться, что он вполне одолеет копченого барашка. Удивительное дело! Никогда в жизни так есть не хотелось.

    Сели за стол. Необычный завтрак пришелся гостю по вкусу. А такого замечательного кофея он даже в Париже не пивал. Красота!

    -- Мартын, скажи мне, пожалуйста…

    -- Пожалуйста! -- старец задорно рассмеялся. -- Проще будь. Отдыхай и от забот и от слов ненужных. Вежливостию своей ты меня не испужаешь. Сам так могу, но ни к чему она здесь. Не салон кисельный, чай.

    Архитектор дал себе слово, что обращать внимания на мелкие смешные пакости старца и обижаться не будет. Зачем?!

    -- Так вот, Ахрамей. Значит сон твой -- истинная правда. Не до конца, конечно. Но правда. Я и есть Инклюзор. И ящерку в янтарь я заточил, чтоб жизни не мешала. Ох, давно это было, лет триста назад. Знал я, что нынче тот камень найдут, но у кого он окажется -- не ведал. Тут уж я не вру. Понимаешь, какая вещь -- зло -- оно нужно в мире. Без яво жизни бы настоящей не было. Но и зло разным бывает. Обычное земное зло заставляет человеков думать, как его избежать. А когда они думают -- ох, много придумать могут. Вот тебе и развитие. Вот тебе и наука. А не будь зла земного, мы б до сих пор шишки с елок трясли и спали на сырой земле в голом виде. Запомни -- не будь зла, не было бы и добра.

    Мартын поднялся за кофейником и налил по второй чашке ароматного напитка. Растрелли ждал продолжения сказа.

    -- Другое зло -- нечеловеческое, неземное. Оно-то страшно, но и на яво есть управа, -- продолжал старец. -- Волк мой старый -- Али Шер, или, Лишерка, как я его по старой дружбе зову -- хранитель зла земного, обычного. Потому и добрый он, что цену всему на земле знает, любого человека за сто верст чует. А ящерка красная в белую пятнышку, назвавшаяся те Инклюзом, -- и не ящерка вовсе, а Морта, хранитель зла страшного, разрушительного и чуждого нашей Земле. Триста лет назад удалось мне Морту хитростью изловить, когда он чуму на Европу наслал, в ящерку заворожить да в камень заточить. Вот последние триста лет и живут люди, зная горе обычное и сильного чужого зла не ведают. Но есть здесь одна заковыка. Молод я тогда был, уменья не хватило в алмаз Морту инклюзировать, из которого тому бы не выбраться в тыщу лет. Янтарь то хрупкий, за триста лет потрескался, да Тихон твой его еще об пол нечаянно шандарахнул почем зря. Щелочки в камне появились, Морта от воздуха свежего да от солнца проснулся, сил набирается, но выбраться сам не может. А выберется, я его вновь так поймать не сумею, он второй раз в камень ловушку не угодит. Есть у яво кое-что, с чем мне не совладать. Слыхал, может, про Инкарнатора. Его никто не видел, но мужи ученые, что философский камень найти пытаются, зовут то чудо Изомрудною Скрижалией. А где эта Скрижалия упрятана, никто умом к тому месту прийти не может, даже я. Одному Морте эта тайна известна. Мож, лежить тот камушек у какой барыни в сундуке, а она яво и не знает, так, за стекляшку старинную держит. Окружен Инкартнатор думным туманом, что никто в нем из обычных людей главной драгоценности земной (али неземной) в жизни не приметит.

    Мартынов задумался. Взгляд его стал бессмысленным для посторонних глаз. Сумасшедший старик, поглядишь со стороны! Варфоломея Варфоломеевича рассказ старца задел за живое. Уж больно на сказку все это походило, или на бред какой. Но чувствовал архитектор, что все услышанное -- правда. Хозяин, меж тем, продолжил:

    -- Морта, он сильный конечно, но победить его можно, если вырвется, не дай Бог. Другое дело -- Али Шер. Его хранить надо, беречь. Не будет Али Шера -- беда случится пострашнее Всемирного Потопа. Я и сижу в этом лесном доме специально приставлен как страж земного Зла. В город выбираюсь токмо по большой нужде, да чтоб не одичать совсем. Среди людей сам человеком себя чувствуешь. Напортачил я по молодости, поторопился, не набрав ума, Морту в янтарь засадил. Теперь его другой камень не возьмет. Но ждал я подобного поворота. Готовился к нему. Задумал я, сто лет тому скоро, построить Янтарный кабинет. Искал долго, кому такую сумасшедшую мысль внушить. И нашел спустя сороковник такого дурака -- тогдашнего прусского короля Фридриха Вильгельма. Засадил ему эту идею так, что тот спал и видел в своем Шарлоттенбурге это диво. А чтоб легче мысль ту воплотить было, начал к нему мастеровых одного за другим направлять. Сам пришел к величеству на поклон, представился Андреасом Шлютером, известным мастером по камню и способным чертежником. Король на удочку попался. Да и как было мне не верить -- сам понимаешь, такое дело не возможно. Из Дании выписал таланта-камнереза Готфрида Вольфрама, но не смог тот сдюжить великой работы. Фридрих жадный был, денег мастеру почти не давал, а Вольфрам шнапс дул по-черному, пропивал все до последнего гроша. Ну и янтарь казенный потихоньку пропивать начал. Его взашей и погнали.

    Начал я других мастеров искать. Еще три года времени потратил, но нашел двух пшеков из Данцига -- Эрнестку Шахта и Гдана Турова. Пять лет эти парни кабинет из кусочков собирали, агромадный труд сделали. Но работу не закончили. Понял я в то время, что не ту страну для поделки великой выбрал. В Россию Морта должен был явиться, чувствовал я это. Заставил тогда мысли Фридриха повернуться и подарить ужо сделанное русскому царю Петру. А сам под шумок под новую русскую столицу перебрался. Вот уж почти сорок лет в этом доме и живу, ждал, когда случится…

    Случилось, наконец. Повезло мне, что ты в России оказался. Заставил я матушку Лизавету Петровну тебе великую работу поручить доделывать. И место мы выбрали верное -- за городом, на случай ошибки моей. Но быть той ошибки не должно… Хотя, кто его знает, как все обернется?! Я над Мортой не власть. Кабинет янтарный я задумал, как тюрьму для яво. Понимаешь, Ахрамеюшка, когда Зло это в четыре стены из янтаря поместишь -- выбраться оно не сможет. И будет там биться всю жизнь, даж входящему навредить не сумеет. Яктарь сильнее его. Так уж у меня получилось. И слава Богу, что тут-то я не маху не дал. Глупая моя сила по молодости была, но мощная. И на этом Господу всемогущему благодарственная.

    Работу ты закончил, не схалтурил. Вот теперь поместить Морту хоть в камне в образе ящерки, хоть в виде духа бестелесного или каком другом виде -- он оттуда не выйдет, пока стены янтарные не падут, а они лет двести еще выдержат. Но там уж другой Инклюзор на Землю назначен будет, я ему помогу чем смогу в Обители. Ухожу я, Ахрамеюшка, через год обратно. Время мое заканчивается, да и по Обители уж скучаю. И Али Шер облик другой примет, если Морта его не одолеет сейчас. Земное Зло в отличие от неземного -- не бессмертно, его много способов уничтожить есть. Но нельзя этого делать. Никак нельзя! И на Земле оно жить должно, из Обители от него никакого толку не будет. Так уж Творец наш решил, спорить с ним негоже.

    Поживешь еще денек у меня, а потом в Царское Село вместе поедем, проблему закончим, если удастся. Дай то нам Бог. А Лизавета Петровна кабинет и без тебя примет, я с ею говорил об этой теме. Не тревожься.

    * * *

    В царскосельской казенной избушке Варфоломея Варфоломеевича Растрелли еще больной, но удивительным образом окрепший, Тихон поднялся с перин и медленно двинулся к кадке с водой, что стояла под лесенкой. Зачерпнул добрый ковш и размеренными ровными глотками опустошил его. Что-то завернутое в холстину валялось под скамьей. Тиша еще слабыми от недавнего недуга руками поднял сверток. Тяжел был, собака! Развернул. Господи, да это ж ящерка красная. Проклятая! Камень с грохотом ударился о валявшийся тут же оловянный ковш и разлетелся на мелкие кусочки. Ящерка, вот жуть-то, вильнула хвостом и метнулась к щели меж половыми досками.

    Открылась дверь. На пороге стояли Варфоломей Варфоломеевич и удивительного вида здоровенный старец с белым волком, нежно прильнувшим к его ноге.

    Опоздали на мгновение.

    Глава 5. Морта

    Эхна с детства вызывал сомнения семьи, но других мальчиков, а, значит, наследников не было. Идеальным вариантом и для семьи и для страны стала бы коронация Атати. Но Атати -- девочка. Ну почему так -- достойный всегда с изъяном! В данном случае под изъяном понималась половая принадлежность.

    Страна Солнца могла простить своему повелителю все что угодно, но женщина на троне -- это подлог. Великий Ра не мог послать правительницу. Только воина!

    Эхна воином не был. Да, в мальчике сочеталось много замечательных качеств -- способность к языкам -- с арамеем он говорил на арамейском, с финикийским пиратом -- на его шкворчащем наречии, с добрым египтянином -- на языке Ра; к четырнадцати годам в библиотеке не было не одного папируса, который бы наследник не знал наизусть и не мог воспроизвести на другом свитке с точностью до знака. Эхна уже в десять лет из тростинок строил изумительные проекты храмов, которые он возведет, когда станет фараоном. Из него вышел бы замечательный ученый, строитель, архитектор. Кто угодно, только не правитель Солнечной империи.

    Атати, старшая сестра Эхны, такими способностями не блистала, но какая в ней чувствовалась сила и властность! Наука -- удел слабых, а язык должен быть только один -- язык Озириса и Ра. Финикийцы и прочая шваль должны быть раз и навсегда повержены. С рабами след говорить на одном наречии -- наречии плетки и бамбука. Атати восхищалась отцом, Великим Амо, от одного взгляда которого подданные теряли сознание. Ей нравилась сила отца, его напыщенная гордость воина-победителя. И Амо отвечал дочери взаимностью.

    Каждую неделю они со свитой выезжали на охоту. Дичь попадалась разная -- и стройные антилопы, и дикие бешеные верблюды, и черные обитатели нубийских гор, вооруженные длинными копьями и сопротивлявшиеся с отчаянием льва. Атати могла победить любого. От ее кулачного удара промеж глаз не мог устоять среднего размера буйвол. Эх, была бы она мальчиком -- Страна Солнца спала бы спокойно!

    Эхна в забавах отца участия не принимал. Впрочем, и с матерью он не сидел. Все свободное время он пропадал у сирейца Агефа, своего учителя-раба, который был пленен армией отца лет тридцать назад, еще во время первого финикийского похода.

    Сиреец был стар и мудр. В семье шутили, что люди столько, сколько он, не живут, оставаясь в здравом уме. Действительно, казалось, Агеф знает абсолютно все. Сам Великий Амо пал ниц, когда воочию наблюдал свет, появившийся без огня из крохотного боченка, сооруженного сирейцем.

    Агефа не любили и боялись все, хоть и был он рабом. Старца, пожалуй, это не задевало, пакостей он не строил. Зато храмы, возведенные по его проектам восславили Египет на весь мир, показав другим странам, что с Солнечной империей гораздо выгоднее дружить и торговать, нежели вести войны. Такие сооружения могла построить только очень сильная страна!

    Один Эхна оказался привязан к старику. Невероятно, но мальчик впитывал как губка все, что расскзывал ему Агеф. Сиреец, между тем, наследника ничему не учил. Зачем? Мальчик все постигнет сам, надо только развить в нем способность думать, а придуманное обязательно воплощать в творения. Мысль не может быть глупой. Ведь она откуда-то появляется. И прочь сомнения!

    -- Никогда не в чем не сомневайся. Придумал -- старайся сделать. Не получается или выходит не так -- думай еще.

    И Эхна после таких уроков, которые, не сказать, что давались легко, привык доверять своим мыслям. Он не хотел быть правителем только для того, чтобы поражать всех своей надменностью и статью. Страх, внушаемый людям, не может дать настоящей любви. А любовь -- это самая сильная власть.

    Мальчик не раз уже думал над тем, что его страна, живущая под покровительством Солнца -- Великого Бога Атона -- не построила в честь его ни одного храма. Вся династия, правящая уже почти пять веков, к которой принадлежали и нынешний правитель со своим наследником, почему-то выбрали в покровители Амона, который кроме военной славы и звериного страха собственных подданных, Фараонам дать ничего не мог.

    Атон -- Солнце, дарующее жизнь всему живому, был незаслуженно отвергнут. Такое положение следовало исправить.

    * * *

    Великий Амо был уже достаточно стар, но отказать себе в удовольствии, которое он получал от охоты, не мог. Пустыня словно манила его, предлагая все новые и новые жертвы, питая фараона их кровью. И Амо любил пустыню, наверное, больше, чем Атати.

    В тот день как обычно фараон с дочерью в сопровождении небольшой, но верной свиты телохранителей, выехал за дворцовые ворота. Путь небольшого отряда лежал в нубийскую пустыню. Снаряжение и оружие сказали бы опытному зверолову, что правитель едет охотиться на льва. Амо решил пополнить дворцовую коллекцию диких зверей этим ужасным существом. Льва надо было поймать в капкан, окружить и усыпить небольшой дозой яда равии, затем взвалить на двугорбого верблюда, единственного в Египте, купленного специально для подобных целей у аравийских странников за чистейший ограненный алмаз. Но животное стоило цены, которую Амо за него заплатил. Его сила и выносливость не раз помогали фараону вернуться домой, спасая Правителя от верной гибели. Верблюду, казалось, не страшны были ужасные песчаные бури, засыпавшие свиту Амо в считанные мгновения. Это животное, поистине бесценно. Что какие-то мертвые камни в сравнении с ним!

    Путешествие складывалось удачно. Обычного зноя сегодня не было. Конечно, жарко, но к такой жаре жителям Страны Солнца не привыкать. Конная процессия издали напоминала торговый караван -- ярко-желтые атласные накидки всадников сверкали под лучами солнца, а размеренная поступь коней ну уж никак не ассоциировалась с пыльным галопом военного отряда. Все верно, Амо берег силы своих коней. Да и верблюд при скачках порядком бы отстал. А этого допускать нельзя.

    Разведчики, накануне отправленные фараоном в пустыню, явились уже за полночь. Долго они рыскали в поисках логова величественного зверя, но обнаружили его уже на обратном пути, в каких-то двух часах пути до столицы. Правда, воины казались напуганными -- такого льва они никогда в жизни не видели. И не то чтобы хищник напал на них или долго преследовал. Зверь величественно стоял на верхушке бархана, не издавая ни звука и не делая никаких резких движений. Нет! Но это было что-то ужасное. Лев, размером со взрослого буйвола, с гривой, отливающей медью, сам абсолютно седой.

    Амо растолковал это по-своему: разведчики видели хищника в лучах заката, а красное предзакатное солнце -- оно обманчиво. Может расцветить что угодно по-своему. А размеры? Ну уж! У страха глаза велики!

    Атати, как и всегда, с отцом согласилась. Тоже мне, разведчики! Воины, называется! Тварь пустынную испугались.

    Солнце близилось к зениту, когда отряд охотников окружил указанный разведчиками, едущими в авангарде, огромный бархан. Теперь, главное, не спугнуть зверя. И постепенно сжимать кольцо. Двое воинов выпустили в круг захваченного с собой ягненка, который и должен выполнить роль капкана. Под шеей скотины, в густой шерсти, скрывался привязанный шнурком крохотный бурдючок с равией. Такой трюк применялся не раз, когда хищника надо было отловить живьем. Лев неизменным приемом -- ударом своей тяжелой лапы перешибал хребет жертвы, а далее, следуя заложенному самой природой инстинкту, впивался своими клыками в ее горло. Равия действовала мгновенно и заставляла зверя заснуть на сутки. Тут из-за бархана появлялись звероловы, связывали лапы и челюсти животного на случай неожиданного пробуждения и взваливали его меж горбов того огромного двугорбого существа, которое, хоть и было верблюдом, размерами более напоминало слона. Когда добыча просыпалась, она была уже в оловянной клетке великолепного фараонова зверинца.

    Люди действовали слаженно, движения их были привычны и отработаны за долгие годы опасного ремесла. Оставалось залечь вокруг бархана, отпустив лошадей, -- никуда не денутся, в пустыне от людей скотина бежать боится, -- накрыться с головой вывернутыми, цвета пустыни накидками и ждать.

    Прошло уже почти полчаса, а ягненок все блеял. Значит, зверь не дал еще о себе ждать. А может он перебрался за ночь, сменил логово? Нет, это исключено. Царь зверей не может покинуть своей резиденции. Иначе, какой же он царь?!

    * * *

    На этот раз все было по-другому. Эхна еще спал, когда в его опочивальню проник старец. За такое деяние рабу следовало бы отрубить голову, а мозги его скормить голодным гиенам. Такое практиковалось чуть не каждую луну. Любой проступок раба, даже самый безобидный, карался жестокой смертью. Чтоб другим неповадно стало.

    Но случай был исключительный. Агеф торопливо разбудил наследника и зажал ему ладонью рот, чтобы тот, не дай бог, не вскрикнул. В глазах старца поселился страх. Эхна никогда еще не видел своего учителя таким напуганным.

    -- Мальчик мой, быстро одевайся и иди ко мне в хижину. Я жду тебя там.

    Старик буквально растворился в воздухе. Только что стоял над ложем, и его уже нет.

    Наследник медлить не стал. Он понимал, что если раб посмел проникнуть в опочивальню наследника, случилось что-то из ряда вон выходящее.

    Торопливо одевшись и наскоро ополоснув лицо и руки в мраморной чаше, стоявшей для этих целей возле самого ложа, Эхна стремглав сбежал вниз по черной лестнице и через минуту уже сидел напротив учителя в его скромной тростниковой хибарке на самом краю скотного двора.

    Что же произошло? Почему такая паника.

    -- Мой мальчик, сегодня твой отец, Великий Амо, отправился в пустыню, чтобы привести оттуда в столицу неведомое Зло. Он не знает того, что его ждет. Я накануне пытался его отговорить, но разве Сын Солнца послушает старого раба?! Он рассмеялся, а его воины пинками выдворили меня из дворца. Великий Атон, Амо не ведает несчастья!

    -- Постой, Агеф! Какое зло?! О чем ты говоришь?! Я сотни раз сам был в пустне, но самое ужасное, что там живет, это лихой самум, засыпающий всадников песком. Но ведь самум -- лишь ветер, проказы природы! Ты сам мне об этом говорил.

    -- Нет, Эхна. Самум даже Сыну Солнца не поймать! Да и сам он на город не пойдет. Нечего ему здесь, где все могут укрыться, делать. Амо пошел за львом. И Атати, сестра твоя, с ним. Слышал я от разведчиков, которые вчера этого льва видели, что зверь тот огромен и с огненной гривой. А сам седой. Вот, посмотри-ка, что я среди прочих древних свитков отыскал!

    Агеф положил перед мальчиком кусок мидийского пергамента, на котором древним, непонятным языком было сделано, по-видимому, киноварью всего одиннадцать знаков.

    -- Это на клозском. Клозами звали моих давних предков, которые жили на землях нынешних сирейцев. То было маленькое разбойничье племя, которое поклонялось Виноградной Лозе и не знало других богов! Клозы жили в пещерах, которые годами расширяли в мягких прибрежных скалах. В чужие земли они воевать не ходили, но и через свои дороги путников не пускали. Отбирали у путешественников все, будь то купцы или воины, а самих увозили в пустыню, где оставляли на верную смерть с одним бурдюком соленой морской воды. За такую жестокость Солнце их и покарало -- наслало на клозов Морту, который и погубил их, вселив в дружное племя раздоры и болезни. Кто от клинков соседей не погиб, тот от язв на теле заживо сгнил.

    -- Морту? Кто это? Я о таком нигде не читал, да и от тебя впервые слышу.

    -- О нем в Египте никто не знает. Кроме этого пергамента, других упоминаний, пожалуй, и не найти уже. Этому манускрипту девять веков, или более. Но никак не меньше!

    -- А что, люди и тогда знали письменность?

    -- Знали, мальчик, знали. Сколько веков существуют люди, столько и существует рукописное слово. Не были б люди иначе людьми, без письма-то! Но речь сейчас не о том. Если живы останемся -- я тебе много еще чего поведаю. Так вот…

    …Морта явился в племя в облике седого льва с огненно-медной гривой. Клозы львов до сель не видали, поэтому не знали -- верный у него облик иль нет. Но вид зверя их поразил, хоть и не напугал. Вождь клозов вышел навстречу Морте и поклонился ему. Дело в том, что гривастую голову Морты венчало сплетение из виноградной лозы. А ты ж понимаешь, что для клозов такое явление было знаком. Устроили они пир, а тут караван купцов, не ведавших обычаев племени, на свою голову, по их дороге проходил. Хмельные клозы караван ограбили и ну куражиться над торговыми людьми! Никого, правда, не зашибли и не прирезали. Другая потеха у них была.

    Дали они каждому пленнику по бурдюку с соленой водой и вывезли в пустыню. И Морту, доброго посланника Богов, как они думали, с собой взяли. Мол, в честь тебя, Великий Бог, жертва эта! Смотри, как мы тебя почитаем!

    Под жарким солнцем хмельных клозов разморило, еле добрались они до своего города. А зверь куда-то исчез. Никто не придал этому значения. Боги! У них свой норов -- явился, проверил, да обратно на небеса запрыгнул. Что тут особенного?! Людям они неподвластны. Наоборот, даже.

    Уже смеркалось, пьяные клозы начали разбредаться по домам. Тут и явился их пропавший гость. Шел он по главной городской дороге прямо к пещере вождя. И в зубах что-то держал. Люди трезвели -- не видели они, чтобы подарки вождю кто-то дарил, пусть даже Бог в зверином обличие! Правитель все сам добывал, такие уж времена были. И такие ж у племени обычаи -- на чужую милость народ не уповал.

    Морта лег перед пещерой вождя, но ношу свою из зубов не выпускал, ждал, пока хозяин появится. Тот же себя долго упрашивать не заставил -- вышел к зверю. Тут и покатилась к его ногам выпущенная из зубов льва штуковина.

    Дар оказался страшным -- циклопов череп с одной глазницею, а в глазнице -- зеленый камень величиной с кулак ребенка. Вождь онемел от страха и удивления, но, пересилив себя, дар принял. Зверь поднялся и медленно зашагал в направлении, откуда пришел. Через час точка на горизонте, оставшаяся от него, навсегда для клозов растворилась в пустыне. И тут на город опустилась ночь без единой звезды на небе. Пещеры окутала такая густая тьма, что, казалось, она набивалась в человеческое нутро, мешая дышать полной грудью. Город окутал сон.

    А на утро, когда все проснулись, светило солнце, с моря дул ласковый зефир, и, со стороны казалось, что ничего не изменилось. Но все уже было не так, как раньше.

    Вождь принял дар -- взял его в руки, а, значит, клозы обречены.

    Камень из глазницы циклопа с помощью кинжала вынули. Оказался он дивной красоты ограненным смарагдом. Маленьких граней его было не перечесть, все они играли на солнце такими цветами, что над камнем поднималась маленькая радуга. Клозы ликовали -- подарок Бога, который он не указал где лежит, а принес сам! Это ли не знак великой божьей милости! Наивные клозы! Они думали, что Бог Виноградной Лозы, которому они поклонялись, подарил всему племени бессмертие!

    Камень всеж-таки был немного испачкан, и вождь решил промыть его в воде. Когда для этой цели ему поднесли чашу, правитель опустил туда чудный камень. О, диво! Вода окрасилась в прозрачный пурпур. Это же вино! Лучшее виноградное вино, какого на земле еще не было! Вкус его заставлял забыть обо всем на свете. Хотелось его пить бесконечно.

    Мысли сливались в негу, а когда хмель проходил, люди были готовы на все -- убить друга, растерзать собственных детей -- лишь бы снова отведать лакомого напитка.

    То было не вино. Великое Солнце заставило клозов через Морту отхлебнуть амброзии. Но, что у богов считается простым напитком -- людям пробовать нельзя. Кто из земных жителей отведал амброзии -- ждет того смерть или безумие. Клозам то неведомо. Их одолела радость -- как же, у них теперь есть чудный камень, обращающий воду в вино! Но почему он должен храниться у вождя?

    -- Ты, теперь, Эхна, понимаешь, что было дальше. Сначала был убит вождь, затем поочередно жертвами завистников становились все обладатели смарагда. А когда остался последний из клозов, мальчик вроде тебя, он покрывшись язвами от долгого вкушения божественного напитка покрылся язвами. Тот последний клоз, уже когда силы земные и сама жизнь покидали его, написал этот пергамент, что лежит сейчас перед тобой, не чем иным, как амброзией. А на самой большой грани камня он на своем уже почти никому не ведомом языке сумел, до сих пор не известно как, вырезать два слова всего. Никто не знает, какие слова там написаны.

    Мало, кто тот смарагд за время его земное, воочию видел. Но есть слова о нем в редких папирусах, где зовут его Скрижалью. Хранит он чудовищную силу и может выполнить любое желание. Ты ж помнишь, клозы больше всего любили виноградное вино… Но просить Скрижаль ни о чем нельзя, уж больно высокую цену придется потом заплатить за такую просьбу. А принять ее от Морты -- точная смерть!

    -- Скажи, Агеф, куда ж прятался Морта? Где он столько времени пропадал?

    -- Понимаешь, мальчик, Морта настолько загадочен, что на твой вопрос вряд ли кто ответит. Морта -- это страж, слуга Солнца, превратившийся на Земле в неведомое Зло, которое живущим здесь не предотвратить. Зло это можно лишь нейтрализовать, поймав Морту и заточив его в камень.

    -- В какой же камень, в тот самый смарагд?

    -- Нет, в любой, в который получится. Но, боюсь, не родился на Земле тот человек, который мог бы такое сотворить без Скрижали. Дело в том, что Солнце хотело вернуть Морту обратно, когда тот покончил над клозами. Но Зло оказалось хитрым. В том мире, откуда пришел Морта, ему не было воли. Там он существовал обычным слугой, который был лишен свободы и не мог безнаказанно творить все те мерзости, на которые способен его изощренный ум. Солнце, дав Морте смарагд, тоже оказалось бессильным справиться со своим порождением, пока оно среди людей. И раньше, в незапамятные времена, люди воевали и умирали от болезней, но с появлением этого неведомого Зла, целые народы начали вымирать от эпидемий страшных, не известных досель, болезней. С его явлением на Землю, войны стали более жестокими, разоряющими и опустошающими своим огнем целые страны. Солнце само поняло, что натворило, выпустив к людям Морту. И тогда оно обратилось в Лунную Обитель, чтобы ее жители помогли заточить неведомое Зло и уберечь от него людей.

    -- Что за Лунная Обитель, Агеф? Ты сошел с ума! Никто из ныне живущих не слышал о такой земле!

    -- И все-таки она реальна, как реальны мы с тобой. Ты о ней еще услышишь.

    * * *

    Охотники были в недоумении. Прошел, наверное, час, а ягненок до сих пор жалобно блеял -- неужели лев ушел? Ждать более не было смысла. Тела затекли, солнечные лучи, казалось, начинали плавить песок. Звероловы по команде Амо скинули с себя плащи, обнаружив тем самым свое укрытие…

    О, ужас! На самой верхушке огромного бархана в величественной позе стоял огромный зверь. Нет, это был не лев. Точнее, лев, но досель невиданный. Шкура его была бела как лед с нубийских гор, огненно-медная грива спадала чуть не до земли. Размеры удивительного зверя были сравнимы с размерами крупного буйвола. Но самое главное -- в зубах он держал какой-то сверкающий предмет.

    Звероловы окаменели от такого зрелища. В голове Великого Амо промелькнула мысль -- а ведь прав был старый раб-сиреец -- погибель моя пришла.

    Но лев не проявлял никаких признаков вражды. Наоборот, казалось, дивный зверь явился к воинам посланником небес, захватив оттуда для фараона удивительный дар Богов.

    Лев величественной, но мягкой поступью начал спускаться с бархана. Направлялся он в сторону самого фараона. Достигнув правителя Египта, зверь остановился перед ним, а потом, никто и не успел опомниться, резким толчком своей мохнатой головы сбил того с ног.

    Телохранители обнажили мечи, но зверь поднял лапу, как бы призывая всех сохранять спокойствие. Все подчинились. Лев повернул голову в сторону принцессы Атати и кивком головы позвал ее к себе. Воительница первый раз в жизни по-настоящему испугалась, но не пойти не смогла -- ноги, отказывая слушаться, сами вели ее к зверю.

    Когда принцесса подошла, зверь положил на песок перед ней предмет, который до сих пор не выпускал из пасти, повернулся и отошел на несколько шагов.

    Перед Атати лежал древний жезл Правителя Египта, вот только венчал его чудесный огромный смарагд, играющий на солнце всеми цветами так, что над принцессой, взявшей жезл в руки, тотчас же зажглась настоящая радуга. Слуги пали перед Атати ниц, понимая, кто теперь настоящий царь Египта.

    В то самое мгновение душа Великого Амо покинула его и понеслась в небо. Девятый Правитель Страны Солнца из восемнадцатой династии, Аменхотеп Амо из рода Неферхеперура, возвращался в свой Вечный дом…

    Глава 6. Мужик ты, или не Мужик?

    Оливковая роща, днем такая ласковая и прозрачная, ночью походила на чащу, вроде тех, где ведьмы собираются на свои шабаши. Мало того, что она была идеально круглая, в центре еще и находилась такая же круглая поляна, диаметром метров в двадцать. В свою очередь, пореди поляны располагался вход в пещеру, в которую и днем-то лезть не хотелось -- такой могильной сыростью тянуло оттуда.

    Тип, бывший еще десять минут назад арабчонком Алишером, твердым шагом, несмотря на кромешную тьму, направлялся как раз туда. Неужели в пещере что-то есть? А может живет кто?

    Петера мучили эти и многие другие вопросы. Он понять не мог, почему весь дом как по команде изо дня в день в одно и то же время засыпает, потом в одно и то же время просыпается. Отчего постельное белье Алишера, которое Мужик обязан был еженедельно менять остается кристально чистым? Мальчуган не ночует дома? Вот хитрец! А притворяется таким тихоней. Слова лишнего из него не выжмешь. Хотя ведь и языков знает, -- старуха-горничная говорила, -- аж пятнадцать штук!

    Что-то с этим Алишером не то. Ох, не то! Даже нутро свербит.

    Тем временем белая, и от того хорошо различимая во тьме, фигура скрылась в шахте, не заметив хвоста. Любопытство пересилило страх, и Петер, выждав несколько минут, отправился вслед за тем, кто еще недавно был Алишером. Кто это, какого ляда он шляется по ночам, скрываясь от посторонних глаз?

    * * *

    Любопытство -- качество, присущее натурам авантюрным. Мужик как раз такой натурой и являлся. Разве нормальный человек, у которого все есть (ну, почти все), поехал бы в Италию искать работу лакея. Ведь его родной отец занимал отнюдь не последнюю ступень на иерархической ступени новой Чехии, -- был не кем иным, как председателем Национального промышленного общества. А это, брат, величина! Мог бы Петер сейчас заканчивать какую-нибудь Сорбонну, после которой прямой путь в совет директоров отнюдь не самого хилого акционерного общества.

    Вместо того чтобы следовать протоптанной, если не сказать -- утрамбованной заслугами папы, тропинкой, Мужик-младший снял со счета все свои сбережения и отправился за бугор на вольные хлеба. Родители стояли перед ним на коленях, рисовали картины самого счастливого будущего, но молодой дурак был непреклонен.

    Путь к отступлению, конечно же, всегда оставался, -- родители души не чаяли в единственном отпрыске, но Петер сдаваться не собирался. Не из той он породы. Отец это хорошо понимал, парня не отговаривал. Сам по молодости чудил так, что у его предков волосы дыбом стояли до самой женитьбы сына. Ничего, помотается по свету, поглядит что к чему, да и вернется. Дом -- это такая штука, что со временем начинаешь понимать, что дороже-то ничего на земле и нет.

    В общем, проводили сына, посадили на поезд до Рима, но тот почему-то захотел сойти на перрон во Флоренции. Видите ли, показалось ему, что в итальянской столице смотреть нечего, да и себя показывать некому. Таких бродяг там тысячи со всего света.

    Побродив по величественному городу, посмотрев на остатки величественного когда-то и загадочного до сих пор Возрождения, Петер Мужик решил найти работу.

    Как раз в то время, когда младому чеху пришла такая безумная идея, его окликнула тучная старуха, тащившая, видимо с рынка, две здоровущие корзины, набитые всякой снедью. Выручило неплохое знание итальянского, -- именно оно сыграло роль в определении места дислокации Мужика.

    -- Эй, придурок, что рот разинул? Не видишь, у пожилой сеньоры сейчас руки отвалятся. Ну-ка, держи корзины!

    Петер от такой наглости оторопел, но корзины взял.

    -- Что пялишься, гуси яйца откусят. Пошли, давай.

    -- Мать, куда идти-то?

    -- Какая я тебе мать?! Мать, тоже мне, нашел. Прямо иди, -- вон, станцию, видишь? Вот к ней и ступай!

    Несмотря на природную, видимо, наглость и офицерский голос, тетка выглядела добродушно. Толстая такая, косолапая, краснощекая. Этакая Кармэн на пенсии. Кстати, есть ли у итальянцев пенсия? Надо спросить.

    -- Все, приплыли. Можешь отдыхать. Наш автобус через сорок минут, -- молвила сеньора и улыбнулась во весь свой златозубый рот, в который при небольшом внешнем давлении могла бы поместиться небольшая дыня.

    -- Чей автобус? -- не понял Петер.

    -- А! Ты еще и слабоумный! Я же сказала -- наш. По буквам повторить или мелом на дороге написать? Автобус наш. Эн-А-Ша -- наш!

    Мужику вдруг стало смешно. Почти девятнадцать лет на свете прожил, а подчинился чужой воле в первый раз. И чьей воле! Толстой старой итальянки. Отпад! Но тетка Петеру была симпатична, и расставаться с ней вот так, посреди вокзальной площади не хотелось. С чего бы начать? Кажется, немолодые дамы любят, когда молодежь выражает им почтение. Пожалуй, надо попробовать.

    -- Уважаемая сеньора, я очень благодарен Вам, что Вы вошли в мое положение…

    -- Ну что ты несешь? В какое положение? Ты хочешь сказать, что я такая же ротозейка, как и ты? Ты соображаешь, что говоришь? Господи, избавь меня от олуха твоего!

    Петер развернулся и пошел в направлении городского рынка, от ворот которого они только что прибыли на автобусную станцию.

    -- Да постой ты! Какой обидчивый!

    Мужик в мгновенье ока обернулся, словно ждал извинений. Тоже мне, прощения попросила! Но на первый раз сойдет. А ко второму кто-нибудь из нас друг к дружке привыкнет, -- неожиданно для себя подумал Петер.

    -- Как тебя звать то?

    -- Петер.

    -- Петер? Поляк что ли?

    -- Чех.

    -- Одна устрица! Я -- Анжелика. Так и зови. Кой дьявол тебя во Флоренцию занес? Обычно попрошайки и бездельники, вроде тебя, в столицу едут. На крайний случай -- в Милан. А Флоренция, -- тьфу. Деревня деревней! Одни фрачные пары по операм шляются, помощи ни от кого не дождешься. Целый месяц здесь работу искала, -- не нашла. Пришлось к шейхам на виллу в горничные наниматься. Ух, богатые! Но далеко уж больно ездить на рынок. Там-то, средь вилл этих, одно жулье, -- на лиры ничего не купишь. Все доллары американские, да франки швейцарские. Избаловали подонков хозяева. Рыбаки тамошние теперь сами на промысел не ходят, -- нанимают студентов вроде тебя. А зачем работать, когда денег за товар и себе с лихвой хватает, и рабочим на все нужды?!

    -- А ты что, Анжела, вербовщица что ли?

    -- Анжелика. Может и вербовщица. Да только не к этим тунцовым магнатам. Помощник мне нужен. Ты не бойся, никто тебя не съест! Уйти в любой момент сможешь. Только не видела я еще такого дурака, который от непыльной работы да тройного заработка по доброй воле отказывается. Туда, к арабам этим, все попасть мечтают. Да не всем удается. Мне пока, только, да тебе. Парень, держи удачу! Второй раз она сама в руки не упадет.

    Петер был в восторге. Это ж надо, только с поезда сошел, -- уже и работа наклевывается. Да и, по всей видимости, неплохая.

    Под посадку подали автобус. Очередь гусеницей потянулась в салон. Оплатив проезд за двоих, Анжелика ткнула толстым пальцем, похожим на сардельку, в конец:

    -- Ступай на корму, нам до конечной. Эй, корзины держи. Да осторожней ты, растяпа, помидоры передавишь!

    Автобус тронулся с места и, сделав лихой для такой махины разворот, помчался к шоссе. Через пятнадцать минут шпили и купола флорентийских соборов скрылись за обступившими дорогу со всех сторон скалами. Полчаса все пассажиры ехали молча -- наслаждались мягким пружинящим сиденьем, прохладным и свежим кондиционированным воздухом и мелькавшим за окном пейзажем. Потом, словно сигнал к началу дискуссии, откуда-то с передних сидений послышался младенческий плач, который, спустя несколько секунд был заглушен множеством громких голосов -- густых басов и пронзительных дискантов, томных сопрано и хриплых теноров. Диалоги по-итальянски! Главное сказать, а что собеседник не слышит -- это его проблема.

    * * *

    Так Петер Мужик оказался в этом странном доме на побережье.

    Тогда, во время своей первой поездки с Анжеликой, Петер, казалось, узнал о вилле и ее странных обитателях все. И про мальчика с двумя мозгами в черепной коробке, и про черную икру на обед, и про странный обычай ложиться спать ровно в одиннадцать, а вставать всегда в девять. Узнал он о круглой оливковой роще, о дочери Анжелики -- прекрасной, но ленивой Элизе, которой даже женихов облом искать, а также о своих будущих обязанностях -- раз в неделю ездить во Флоренцию на рынок, пилить и колоть дрова для хозяйского камина, чистить креветок и менять, опять же, раз в неделю, хозяйское постельное белье. Рассказала Анжелика и про его будущие апартаменты со всеми удобствами, горячей еде трижды в день и ежедекадном выходном, во время которого можно ехать куда угодно, хоть в ту же Флоренцию, но к утру непременно быть дома. В общем, сказка, а не жизнь.

    Жалование хозяева действительно предложили достойное, -- в Чехии такое только у кабинета министров!

    Прогадал ли он, или выиграл у судьбы в дурака, когда попал в этот дом, -- об этом сейчас, направляясь к пещере, Петер и думал.

    А надо было под ноги смотреть!

    Естественно, в такой темноте растянутую веревку не увидишь. Черт! Теперь точно фонарь будет. Да и хрен с ним, с фонарем! Надо ноги уносить, пока тот, белый, не сцапал.

    Но было поздно. Сцапал-таки.

    Мужика прошиб холодный пот. Такое же чувство, наверное, испытывают медвежатники, когда их запястье приковывает к ручке сейфа бесшумно подкравшийся полицейский. Петер сидел, привалившись спиной к гладкому стволу старой маслины, и не мог пошевелиться. Будто паралич одолел все его тело.

    Белый человек стоял чуть поодаль, у края пещеры, не без интереса наблюдая за обгадившимся хвостом. Да, попахивало, отнюдь не апельсинами. И что самое ужасно, запах этот распространялся от Мужика.

    Может, закричать? Но кто услышит! В этом идиотском доме все спят, пока их дитятко по сырым пещерам лазит. Нет уж, лучше помалкивать. Будь что будет.

    Тем временем, Белому видимо надоело лицезреть напуганного слугу, и он снова исчез в пещере. Повезло, -- подумал Петер. -- Надо скорее делать отсюда ноги. А завтра -- линять из этого проклятого дома куда угодно, хоть на все четыре стороны. Но не тут то было! Странный паралич не отпускал, -- парень не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Даже язык, как будто, отсох. Проклятье! Он же за оружием пошел. Кто его знает, может он маньяк, а в шахте ножи и пики. Убьет сейчас меня, как пить дать, убьет. А потом в ту же пещеру и скинет. Может там таких, как я…

    Панические мысли неожиданно оборвались. Руки и ноги обрели былую, хоть и никогда не слывшую великой, силу. Мужик, елозя спиной по стволу, поднялся. Белый стоял прямо напротив. Черт, откуда он взялся, ведь только что в пещеру нырнул?! В руках удивительного человека ничего не было, -- никаких тебе ножей и топоров.

    -- Инкарнатор велел тебя отпустить. Иди в дом, но уезжать не смей. Даже в мыслях не держи. Найду тебя везде. Нет мест на Земле, которые бы тебя от меня схоронили, разве могила.

    Губы Белого оставались сомкнутыми, откуда же шел голос? Мистика какая-то.

    Однако Мужик не заставил себя упрашивать. Сшибая на ходу спелые оливки, он со всех ног кинулся к дому, взбежал на крыльцо и…

    Дверь была заперта изнутри.

    -- У-у-у, -- тихо заскулил Петер, но страх силы дает невиданные и идеи безумные рождает. Есть же подвальные окна! Разбить одно -- и внутри.

    …слава Богу! Что он там про могилу-то говорил?! Ну, это мы еще посмотрим!

    * * *

    -- Элиза! Проснись, девочка моя! Элиза! -- Петер безуспешно пытался разбудить свою лентяйку-возлюбенную. Он бил ладонями по ее щекам, стаскивал одеяло, даже пытался пробудить ее ласками. Вот уж поистине, -- бревно!

    Элиза спала как младенец, нежно сопя своими носопырками. У, чучело! Если б не влюбился в нее, идиот, с первого взгляда, был бы уже на дороге, ведущей во Флоренцию. Но дорогого, пусть даже и такого обломного, человека бросать было нельзя. Совесть проклятая, елки-палки!

    * * *

    Анжелика ехала с Петером в автобусе на рынок -- была среда, день закупок, -- и в течение часа слушала его рассказ. Уж очень спокойно она его воспринимала, словно бы все знала сама. Петер, прожив три месяца в Италии, сейчас сам впервые напоминал аборигена, -- кричал, размахивал руками, плакал, смеялся, постоянно поминал Маму Мию. Акцента уже почти не было. Ну, прямо коренной неаполитанец, прибывший погостить у одного из многочисленных родственников на север страны.

    Такое поведение для пассажиров было привычным, поэтому внимания никто на контрастную парочку не обращал. Только Анжелика иногда, как бы издеваясь, уточняла:

    -- Какой, говоришь?

    -- Белый! Я же сказал -- белый как снег!

    -- Да-да, белый как снег. А кто, говоришь, велел не трогать?

    -- Терминатор какой-то. Точно, терминатор! Откуда в нашей стране терминаторы?

    Петер сам не заметил, что впервые за все пребывание за границей, чужую страну назвал нашей. Впрочем, не заметила и Анжелика.

    -- Может, Инкарнатор?

    -- Как ты сказала?

    -- Инкарнатор.

    -- Точно! Инкарнатор. А я думаю, -- при чем здесь терминатор. Тоже мне, Голливуд! А инкарнаторы то здесь откуда? Подожди-подожди. Что-то я не понял. Ты, что, знаешь что-то? Какой такой инкарнатор? Так-так. Вы все в этом доме чокнутые. Дождетесь, пока я освоюсь, бдительность потеряю, и сожрете к чертовой матери! Инкарнатор! Знает ведь все, колбаса старая, а говорить не хочет! А Элиза? Она тоже в курсе?

    -- Все. Молчать. Заканчивай психовать. Не хотела я тебе ничего рассказывать, но уж коли ты в такую переделку попал, грех от тебя скрывать всю эту мерзость. Но Элизе не слова и из дома ночью -- ни ногой. Понял?

    -- Как не понять, пресвятая сеньора Анжелика?!

    -- Ты не ерничай. Домой приедем, все расскажу. Только в толк я взять не могу, -- почему, когда все дрыхнут без задних ног и устоять этому странному желанию не могут, ты можешь шляться где попало. Даже Морту выследил! Так и знала я, что это чудовище здесь прячется. Некуда ему больше деваться. И Инкарнатора Морта где-то здесь же прячет. Наверное, в той самой пещере. Ну, мальчик, теперь язык твой -- враг твой. Слава Богу, мне рассказал, а ни кому другому. Везет тебе по жизни. Слушай, да тебя ко мне сам Творец послал!

    -- Какой еще, на хрен, творец. Ты говори да не заговаривайся. Чех я, Петер Мужик. Паспорт показать?

    -- Ладно, не кипятись. Вон уж к рынку подъезжаем. Пошли к выходу.

    * * *

    Приехав с рынка и приготовив ужин, -- Петер не мог дождаться рассказа Анжелики, поэтому помогал делать абсолютно все, -- слуги удалившись от дома на почтительное расстояние, вышли к морскому берегу. Усевшись на перевернутый полусгнивший челнок, горничная начала рассказ, предварительно и достаточно убедительно попросив Петера не перебивать. Весомым аргументом значимости служанкиной просьбы служила довольно тяжелая трость с костяным набалдашником, и Анжелика не преминула о том вслух заявить. Итак.

    …историю Морты я рассказывать тебе не буду, -- очень древняя она, я и сама не знаю, когда началась, и когда закончится. И закончится ли. Но это не важно. Важно, что Морта, -- тот Белый, которого ты видел нынешней ночью в роще, -- это зло. Причем, Зло с большой буквы и нам до сих пор неведомое. Но знаю я, что сам Морта -- так, барахло. Что волшебник великий, меняющий облик на какой захочешь -- это точно, а вот мозги-то его совсем высохли. Слыхала я от отца, что живет он на Земле уж три тысячи лет. За такое время не только у чародея, -- у самого Бога мозги высохнут. Прости, Господи.

    Но есть то, что им управляет, что помогает ему во всех его мерзостях. Инкарнатор. Кстати, раньше, наоборот было. Но об этом, -- как-нибудь потом.

    Инкарнатор -- это огромный драгоценный камень размером с хороший абрикос. Алхимики в былые времена звали его Изумрудной Скрижалью. Выцарапаны на нем, будто бы, два лишь слова на давно уже мертвом наречии. И кто прочтет их, сможет стать бессмертным и из любого металла золото получить. Туфта это все! Сказки для кретинов.

    Но Инкарнатор действительно существует, хотя нужен он для другого. Камень этот живой. Да не смейся ты! Нет у него никаких ножек, и рожи он, подобно тебе, не корчит. Живой -- значит, мыслящий. И мысли свои в любую голову может он вселить, будь то звериная башка или человеческая. Служит Инкарнатору Морта, -- тот Белый, который тебя нынешней ночью напугал. Через Морту камень и получает нужные ему души, чтобы вселить их в другие тела. Играет он так, -- нравится камню, когда в здоровом теле дурак дураком живет. Вроде тебя, например. Тихо ты, не перебивай.

    Но может он вселить в кого-нибудь и своего слугу -- Морту, или кого еще, пострашнее. Тогда начинается самое интересное. И это уже не забавы! Про Гитлера слышал?

    -- Нет, ты, ей богу, совсем за дурака меня держишь!

    -- Я сказала, не перебивай. Таких бед, как Гитлер, земной человек натворить не мог. Вот и думай. В общем, Инкарнатора надо найти. В шахте он, чувствую я это. Ты нынче же поисками и займешься.

    -- Я? Ты что, с ума сошла, старая?!

    -- А кто? Элиза? Я бы сама сделала все. Но в шахту, боюсь, не пролезу. Бог тело дал… Ох… Ну, ты ж понимаешь!

    -- Нет, Анжелика. Я не могу. Собираю манатки, беру Элизу, -- и мотаем отсюда сегодня же. С нами поедешь?

    -- Петер, прекрати. Надо найти Инкарнатора, понимаешь? Надо, пока он новых бед не натворил! В конце концов, -- мужик ты, или не мужик?!

    -- Мужик. Но только по паспорту.

    Глава 7. Дурак-дураком

    Как стояли, так и сели. Точнее, сел. Сполз по косяку.

    -- Здравствуй, Тиша, -- откуда-то снизу раздался знакомый, но какой-то надломленный голос Растрелли. -- Попить, говоришь, захотел? И пил бы, себе, на здоровье. Просют тебя нос совать куда не следует?

    -- А чё, Ахрамей Ахрамеич, случилось-то? Чё ругаетесь почем зря?

    -- Тихон, ё-мое! Знаешь, что ты натворил?

    -- Не-а, откуда ж мне знать-то.

    -- Ящерку красную на волю ты выпустил! Горе нам теперь. Эх, Тихон…

    -- Да вы, Ахрамей Ахрамеич, не беленитесь. Ну, выпустил, так ведь не по своей воле! Кто ж знал, что она в этом камне живет?! Я ж думал, она там замурованная и сдохла уж тыщу лет как.

    Варфоломей Варфоломеевич сидел прямо в дверном проходе, глаза его были на мокром месте, не мог он их поднять ни на Тихона, ни на Мартынова. И не его стыд, а стыдно. За холопа своего безрукого стыдно.

    Если бы Растрелли все-таки осмелился оглядеться, он бы увидел вокруг себя три улыбающихся лица, точнее, два лица и одну звериную морду, -- Али Шер тоже лыбился во весь свой звериный оскал. Причина тому существовала.

    Тихон, разговаривая с хозяином, уже заметил, что все обошлось.

    Волк стоял посреди комнаты, и под передней лапой его что-то трепыхалось. Это что-то и вызывало довольную улыбку всех троих, исключая насмерть закручинившего архитектора.

    Мартынов подошел к волку и осторожно взял в руку то, что послужило целью его приезда в Царское Село. Ящерка в его руках биться перестала, лежала, словно окоченевшая. Одни глаза хлопали. Да-да, именно хлопали! Видал ли кто-нибудь досель, чтобы рептилии веками шевелили?! То-то!

    -- Да очнись ты, Ахрамеюшка! Все в ажуре. У меня он, теперь гаду деться некуда, пока Лишерка его глазами ест. Мы со Зверем вдвоем -- знаешь, какая сила?!

    Варфоломей Варфоломеевич поднял, наконец, заплаканные глаза, но понять еще ничего не мог. Видно, стар уж совсем стал, медленно соображалка работает.

    -- Ладно, понесли эту пакость в твой Янтарный кабинет, а то очухается, демон, его тогда ищи-свищи!

    Растрелли, наконец, догадался, что все обернулось викторией. Засуетился старик, чуть от радости не запрыгал. Ай-да молодец Мартынов, ай-да зверь егоный умница!

    Не теряя зря времени, отправились прямиком во дворец. Тихона не взяли, -- пусть в себя приходит. Да и холоп простой, могут стражники не пустить. Мартынов руку с Мортой держал долу, чтобы Али Шеру удобнее его было взглядом ворожить, -- так и шагали. Со стороны посмотришь, -- шуты шутами, -- один все время запинается и лыбится почем зря, другой словно кол проглотил, марширует равнение налево-вниз и руки, прижав к тулову, держит, а белый здоровущий волк лапами семенит, словно дворняжка и в кулак хозяину уткнулся, -- смехота! Дворцовые стражи, что у ворот стояли, от гогота своего лошадиного удержаться не могли, чуть не обгадились.

    Поднялись, наконец, в диковинную комнату, -- ох и трудов им это стоило, -- нервенное напряжение как-никак! Мартынов ящерку на пол бросил. Правда, сомнения брали, -- вдруг не сработает. Ничего, все обошлось.

    -- Все, Ахрамеич, пойдем казенную пить. Такое дело непременно обмыть надо, -- буквально валясь от пережитого, да и с усталости дорожной молвил Мартынов. Волк, тот вообще лежал на лестничной площадке в глубоком обмороке -- не дошел до Янтарной комнаты каких-то двух шагов, -- Лишерку на руках придется тащить. Идти не сможет, -- все силы растерял, старик.

    Взвалив, как барана, волка на плечи архитектору и поддерживая его сзади, чтобы, дай Бог, не свалился, Мартынов повел носильщика к выходу.

    Стражники у ворот, казалось, вот-вот лопнут от смеха.

    -- Что, сдохла псина-то от виду царских покоев? Хоронить ее будете, али откушивать? -- ржали два обалдуя.

    -- Вы не гогочите, олухи, языки проглотите, -- мартыновская угроза напугала не столь солдат, сколько Растрелли, знавшего истинные иродовы способности. Но чародей был на мерзость не способен. Знает старик, что глупый язык вперед пустой башки в петлю лезет. Сами себя накажут, если Бог не помилует. Что взять с дураков-то?!

    * * *

    Выпили водки. Закусили солеными рыжиками, принесенными оправившимся Тихоном из погреба. Добрая закусь!

    Али Шер спал, свернувшись в углу калачиком.

    -- Слушай, Мартын, -- заговорил Растрелли после второй стопки, -- вот хучь убей, не пойму я, что-й это у нас все так гладко прошло? Не нравится мне. Поначалу нравилось, что лишних приключений не прошло, а сейчас не спокойно. Мож, у этого злыдня твоего саратники какие остались? То, что ты про него сказывал, не похоже, чтоб без искусов сдался, или без насилия какого.

    -- Понимаю я твои опасения, Ахрамеюшка, сам ожидал каверз поганых, но уж больно тонко я рассчитал все почти что за сто лет-то. Некуда ему деваться! Сам видел, небось, как ящерка посреди янтаря в прах рассыпалась. Умен я, да и Лишерка не дурак, -- старик явно гордился собой и своим хитроумным планом. -- Тут, брат, тонкий расчет был. Неожиданностью его перехитрили. А подумай -- приедь мы на минуту позднее! Вот беда-то случилась бы!

    Растрелли отхлебывал из стопки по глоточку, оставаясь, несмотря на дикую усталость, в здравом уме. Мартынов же напивался в стельку. Четверть стояла наполовину уже опустошенная. Расслабился старик после стольких-то лет! Ну и пускай. Праздник сегодня, только об этом мало кто знает -- сам Мартынов, Растрелли, волк седой да Тиша, которому тогда еще слегка подвыпивший чародей все и рассказал. Что ни говори, тяжко в одиночку столько лет прожить, -- и, найдя собеседников, поговорить всласть на всю оставшуюся жизнь хочется.

    Наконец, пришлось вусмерть упившегося водкой Мартынова укладывать на гостевое ложе. Сам он уже ничего не мог, даже сапоги стащить.

    Тихон сидел за столом с Варфоломей Варфоломеевичем, всухую хрустел рыжиками и молчал. Архитектор разговор, который продумывал заранее, если все-таки холоп выздоровеет, первым начать не мог -- до сих пор не верил в чудесное Тишино исцеление.

    В оконное стекло ударили первые капли дождя. Грозовые облака, которых еще десять минут назад было не видать, -- на небе светило пурпурное предзакатное солнце, -- затянули горизонт до самого края. Первые раскаты грома совпали с первыми словами Растрелли, решившегося, наконец, начать речь, потому Тихон их не расслышал и попросил повторить.

    -- Тиша, а хотелось бы тебе вольной жизни?

    Тихон посмотрел на благодетеля как собака, которую хозяин за нерадивую службу собирается выкинуть на улицу, и, ответ, казалось, так и застрял в его горле. Онемел парень от неожиданности, а может от обиды.

    -- Я тебе, Тиша, вольную хочу подготовить. Ты не бойся, оформим все чин чином, никто тебе ноздри не вырвет.

    -- Да и не страшусь я за ноздри-то, Ахрамей Ахрамеич, -- прорвало, наконец, холопа. -- Не нужна мне воля, я к вам привыкший. Хорошо мне у вас, господин Растрелли. Не гоните, а? Кому я на вашей воле нужон? С голоду помру али с холоду.

    Варфоломей Варфоломеевич к такому повороту был готов, точнее чувствовал, что так оно все и будет с тихоновым испугом.

    -- Да ты не боись, парень! Никуда я тебя не выгоню, просто волю дам. Станешь человеком. Не надоело в холопах-то ходить?

    -- Не надоело. Живу за вами, как у Христа за пазухой. Молюсь на вас, как на Божью милость сироте с неба посланную, -- в глазах Тихона блестели слезы, как те дождевые капли на стекле.

    Гроза разбушевалась ни на шутку, в трубе, словно ночной волк, выл голодный до проказничества ветер. Кабы крышу не сорвал.

    -- Я ведь для вас, Ахрамей Ахрамеич, что прикажете, -- все сделаю. Хоть на каторгу пойду -- ваша воля.

    -- Э-э, Тихон, постой, -- Растрелли налил по стопке, и свою тут же залпом выпил, даже не закусив, -- так дело не пойдет. Не собираюсь я тебя на каторгу отправлять. Ты мне еще здесь нужен.

    -- А коль нужон, не гоните! Пригожусь завсегда -- хоть в лавку сбегать, хоть сапоги начистить. Оставьте меня при себе, Ахрамей Ахрамеич. Иль провинился я чем перед вами? Что недужил -- так на все воля Господа. Не виноват я тута.

    -- Знаю, что не виноват. Не о том речь. Понимаешь, Тихон, волю я тебе хочу дать по причине иной. Что люблю я тебя как сына -- это одно, но важно. Надо тебе, парень, свою фамилию заводить. Кто ты сейчас? Холоп. А у холопа холопьи дети -- ни дома, ни грамоты. Одна судьба батрацкая. Я ведь, Тиша, не вечный, помру, тебя другому отдадут. А тот другой мож извергом окажется, сгноит тебя почем зря. Бывают такие баре, что и деток малых гноят за то лишь, что холопьи отродья. Сечешь, к чему веду? А что я тебя прогоню, -- ты не бойся. Пока жив -- при мне будешь, пока сам уйти не пожелаешь. Я, Тихон, тебе и жалование положу в шесть червонцев за год. И то прибыль. Плюс харчи мои. Чем не жить?!

    -- Боязно мне, Ахрамей Ахрамеич. Да и фамилию заводить, -- молод я еще.

    Растрелли такая ситуация начала надоедать. Пьяная злоба вырвалась наружу.

    -- Сроку тебе, Тихон, до завтра. Решай. Захотишь в холопах остаться -- подарю тя кому-нибудь, чтоб совестью не мучаться. Воли попросишь, -- разговор продолжим. А сей же час спать иди. И без всяких тут. Утро вечера мудренее.

    Порядком уже захмелевший архитектор, смешно перебирая нетвердыми ногами, направился в свою опочивальню. Тихону, глядя на такую картину, вдруг стало смешно.

    -- Воля ваша, Ахрамей Ахрамеич! -- крикнул слуга вдогонку. -- Согласный я на такие условия. Верно говорите -- не всю же жизнь в холопах бесфамильных ходить. Тишка -- все до самой старости Тишка! Фамилию возьму простую, коль позволите.

    -- И какую же, позволь узнать?

    -- Да хоть и Мужик!

    -- Мужик? Ну-ну. И жена твоя Мужиком будет?

    Варфоломей Варфоломеич от подступившего к горлу смеха аж закашлялся, потому Тихон иронии его не понял:

    -- Как можно, Ахрамей Ахрамеич?! Что несете-то?! Бабой жена будет, ба-бой!

    Ну что с пьяным, пусть даже графом, спорить? -- спросил себя пока еще холоп.

    Ну что с холопа возьмешь? Дурак-дураком, -- в эту же самую секунду подумал про себя Растрелли и махнул рукой.

    Глава 8. Теперь начнется!

    -- Сто лет не виделись, а ты молчишь, словно воды в рот набрал. Случилось что?

    Шура сидел за столиком напротив Петера уже минут сорок. Разговор пытался получиться в маленьком уютном кафе под открытым небом. Но попытки его, этого самого разговора, успехом до сих пор не увенчались.

    -- Короче, Мужик, если ты сейчас не хлопнешь стакан вискаря, и твой язык не начнет поворачиваться во рту со скоростью моего слуха, я сажусь на паровоз и мотаю отсюда к едрениной фене. И больше ты меня, подонок, не увидишь.

    Дело в том, что все события, произошедшие за последнюю неделю, вызвали в Петере настоящую панику. В воскресенье он решил позвонить Шуре, своему единственному другу. В отчаянной любви к приключениям, Мужику до Шуры было, как до слону до самолета.

    * * *

    С Сашей Расстрельниковым он познакомился еще в международном детском лагере Артек, куда папа, тогда еще обычный мастер с автозавода Татра, невероятными усилиями сумел взять бесплатную путевку. Дружба их началась необычно. Шура, белобрысый мускулистый подросток из Ленинграда, чуя свою безнаказанность, -- его дед был какой-то крупной партийной шишкой, -- отрабатывал на товарищах отряда приемы диковинной борьбы, называемой юным экстремистом русским стилем. Ему было все равно, из какой дружественной страны приехал его невольный спарринг-партнер, Шура одинаково беспощадно метелил и поляков, и чехов и даже невероятно крутых сыновей Брюса Ли, которые своими хилыми ножками не могли перешибить и предплечья белобрысого хулигана.

    Неожиданное сопротивление Расстрельников встретил от очкарика-чеха, который упредил бросок террориста метким попаданием, обутой в добротный армейский ботинок ноги, прямо в пах нападающему. И, посмотрите на неслыханную наглость, не проявляя никаких эмоций, этот дохляк пошел своей дорогой!

    За обедом Шура подсел к Петеру и поблагодарил того за сопротивление. Правда, очень своеобразно:

    -- Слушай, чумо, а ты -- молодчина. Не ожидал от тебя такой реакции.

    Петер ел молча. Не потому, что русского языка не знал, -- с этим было все в порядке, иначе не видать бы Артека как своих ушей, -- просто с этим козлом общаться совершенно не хотелось. Расстрельников, однако, был не из тех, которые, поставив перед собой цель, не пытались ее достичь, испугавшись первого же препятствия. Цель была одна -- подружиться со смелым чехом. Как надоели все эти слабаки-подлизы, которые не могли постоять за себя и откупались чем могут, лишь бы их не били, -- кто пойманным крабом, кто здоровенным рапаном, а кто и деньгами. Шура откуп брал, но трусов презирал и общаться с ними не хотел. Этот же парнишка, хоть и применил запрещенный удар, все-таки оказал хоть какое-то сопротивление. Экстремист понимал, что при телесной комплекции чеха, другие его методы сопротивления оказались смешными и бесполезными.

    -- Братишка, твоя фамилия-то хоть как будет?

    -- Мужик, отвали.

    -- Да я к тебе и не приваливал. Просто фамилию спросил. Не хочешь -- не отвечай. Тоже мне, орел!

    -- Не орел, а Мужик. Мужик -- моя фамилия.

    -- Мужик?

    -- Угу.

    -- Правда, что ль Мужик?! Класс! Тебе бы с такой фамилией в СССР жить надо. Ух, здорово! И кликуху придумывать не надо! Мужик, -- он и в Африке мужик!

    Петер недоуменно посмотрел на навязчивого собеседника.

    -- Я не из Африки, я из Чехословакии.

    -- Да понял, я не дурак. Про Африку -- это у нас поговорка такая.

    Мужик всегда представлял себе невероятные картинки. Вот и сейчас, буквально в течение нескольких секунд он увидел себя среди египетских пирамид, под пальмой, к которой привязан огромный белый верблюд. На пирамиде Хеопса висел плакат: Добро пожаловать в Африку, Мужик! Такому видению Петер улыбнулся. Шура принял улыбку чеха в свой адрес и улыбнулся в ответ. Контакт? Есть контакт! Все, теперь он попал в руки, из которых уже не вырваться.

    -- Короче, так, -- начал Шура, не давая опомниться жертве навязанной дружбы, -- на тихом часе линяем с территории. Я там такие пещеры нашел, закачаешься! Надо только фонарик где-то свистнуть и веревку, -- я свою потерял где-то, -- чтобы обратно можно было выбраться. Там настоящий лабиринт! Сталактиты всякие, сталагмиты. Ну, это сосульки такие здоровые, слыхал?

    -- Да.

    -- А не знаешь, те, что сверху, как называются?

    -- Нет.

    -- А! Это не важно. Дома в книжках прочитаем. Главное, сперва самим увидеть. Ну что, пойдешь?

    Петеру было жутко интересно, но идти с этим битюгом никуда не хотелось. Таковы уж, однако, авантюрные натуры -- желание всегда перевешивает все остальное, лежащее на противоположной чаше весов выбора.

    -- Пойду. А фонарик у меня есть. И веревка тоже. Мне отец говорил, что в Крыму горы, я взял все с собой. Ледоруб еще есть. Взять?

    -- А это что за хреновина, лед, что ли, рубить?

    -- Топор специальный, чтоб за лед цепляться, когда над ущельем пробираешься или на вершину идешь.

    -- Бери, может пригодится. Хотя, вряд ли. Льда там, по-моему, нет.

    После обеда возвратившись с отрядом в корпус, Шура с Петером сложили свой нехитрый инструмент в рюкзак и под видом отлучки по нужде вышли на улицу. Вожатый еще пальцем у виска покрутил -- в сортир с рюкзаком? Туалетную бумагу за плечами носим? Дебилы. Впрочем, ему было все равно, -- скольких иностранцев с различными странностями он уже повидал здесь за две-то смены! Удивить его было решительно невозможно.

    Мальчишки, тем временем, перелезли через ограду и уже бежали по пыльной горной тропинке в направлении пещер. Шура дорогу знал хорошо.

    Под кустами был лаз, куда взрослый человек, даже самый щуплый, при всем своем желании пролезть бы не смог. Но то ведь дети! Ни страха у них, ни раскаяния, если что-то не так сделали!

    Петер морским узлом привязал веревку к валуну, лежавшему перед пещерой, дал Шуре фонарь, и они начали спуск в пещеру. Сначала было тесно, пришлось ползти на животе, затем, метров, примерно, через десять, лаз позволил встать на четвереньки. На ноги поднялись спустя минут пять, -- и тут кончилась веревка.

    -- Тоже мне, нить Ариадны. Теперь бы нас какой-нибудь Минотавр не схавал, -- пацаны рассмеялись.

    Пещера оказалась действительно обалденной, -- с потолка свисали огромные сосульки, которые в луче фонаря играли разноцветными бликами. Под сосульками из пола торчали похожие по цвету и составу столбы. Их было столько… Но от лаза вместе отойти было нельзя, вмиг заблудишься, -- во всех стенах естественного подземного зала виднелось множество черных дыр. Лабиринт, одним словом.

    Шура, оказывается, мог для друга сделать буквально все. В данном случае это буквально все заключалось в милостивом предоставлении приоритетного права на осмотр.

    -- Ты, Мужик, бери свой фонарь и иди смотри. Я здесь с веревкой постою, чтобы лаз не потерять. Вернешься, я пойду. Договорились?

    Петер от такого проявления благородства чуть не поскользнулся на скользком от воды полу пещеры.

    -- Спасибо, Саша, -- только и сказал он.

    -- Да, ладно, брось ты. Ради друга чего только не сделаешь, -- смутился Расстрельников.

    Пещера была чудо, как хороша. Столбы и сосульки при, ближайшем их рассмотрении, состояли из окаменевшего льда с вкраплениями в него различных кристаллических пород. Надо кусочек отломать на память, -- подумал Петер. -- Дома мальчишки умрут от зависти!

    Ледоруб пригодился.

    Идиотское решение пришло в две секунды. Мальчик положил фонарик на торчащий из земли диковинный столб и со всего маху ударил по здоровенной сосульке, висевшей точно над столбом. Что-то массивное грохнулось на пол и с шумом разлетелось вдребезги. Свет погас.

    Петер не сразу сообразил, что случилось. Из дальнего конца зала Шурин испуганный голос уже звал его:

    -- Мужик, что там у тебя? Ты жив? Мужик, ну ответь. Эй, помогите!

    До Петера наконец-то дошел кошмар происходящего. Сашин голос, отлетавший пулей ото всех попадающихся на его пути препятствий, рассыпался по залу множеством колокольчиков звенящего эха, рожденного мальчишечьим дискантом. Куда идти? Нет, надо сначала ответить Саше.

    Мужик где-то читал, что если говоришь свистящим шепотом, эха не бывает. Надо попробовать. Чего уж теперь терять? Но сначала надо отозваться.

    -- Саша, я жив. Все нормально, только одна сосулька отвалилась.

    -- Придурок! Я же испугался! А фонарь где?

    -- Не знаю, разбился, наверное. Саша, я плохо понимаю, что ты говоришь. Эхо мешает. Говори шепотом, я попробую пойти на голос.

    Эксперимент удался, и через каких-то полчаса мальчишки были на свежем воздухе. Грязные и оборванные, они были похожи на каторжников, чудом вырвавшихся из глубины сибирских руд.

    -- Нет, ну ты мудак! Тебе б такую фамилию, а не Мужик! Тоже мне, геолог! Ты мне, Петя, скажи, ты в раннем детстве головой из окна не падал? Нет? Ну надо ж быть таким идиотом! Эх, Мужик…

    * * *

    С тех пор и началась их странная дружба, стержнем которой, без сомнения, был здоровый, присущий обоим, авантюризм. Чуть не каждый год ездили друг к другу в гости, -- сначала по приглашениям и с родственниками, дети все-таки, а после окончания школы -- уже поодиночке. Господи, где только не побывали -- все леса и горы исходили, массу рек на плотах и байдарках прошли, кучу замков и монастырей заброшенных вдоль и поперек облазили…

    И вот теперь, сидя в кафе в самом центре Флоренции один, наверное, впервые в жизни не мог понять другого. Шура еще никогда не видел друга в таком состоянии. С первого взгляда он понял, что пока не разберется, в чем же собственно дело, никуда отсюда не уедет. Более того, пока не решит проблемы, из Италии -- ни ногой!

    Надо было сделать первый шаг -- из Петера вытянуть информацию, но для начала стоило его хотя бы растормошить. Негоже с живым трупом за одним столиком находиться.

    Прошел час, а Мужик все не подавал признаков сознания, дури принял, что ли? Нет, чех такими привычками никогда не страдал. Может, разве, его какой умник на иглу подсадил.

    -- Ну-ка, заверни рукава!

    Петер безропотно подчинился. Нет, следов от уколов не наблюдается. А колеса или трава такого эффекта не дают. Что же это может быть?

    Расстрельников ломал себе голову.

    Африканские вуду? Блин, откуда в центре Европы взяться зомберам? Тут, е-мое, что-то другое. И не напуган, вроде. Так, молчит. Да и встретить пришел. Когда поезд подошел, -- он уже на перроне стоял. Как до вокзала-то добрался, если нездоров. Придется применить радикальное средство. Дед, бывший эмвэдэшный чин, а ныне скромный пенсионер государственного значения, готовить такое научил еще пару лет назад. Говорит, старый хрыч, что одна рюмка такой дряни ни одному шпиону язык развязала. А средство-то, тьфу -- спирт на травках всяких, что в обычном русском лесу накосить за час мешка два можно!

    Попробуем…

    -- Выпей-ка, Мужик, коньячку. Арарат, пять звездочек! В вашей гребаной Италии такого абсента не найти.

    Мужик потянулся к пластиковому стаканчику, куда заботливый Шура налил из походной фляжки примерно стопарь зелья, предварительно выплеснув нетронутую и давно выдохшуюся минералку. Выпил. Поморщился.

    О-о! Значит живой. И эмоционально сформированный, -- Расстрельников даже в собственных мыслях не мог не хохмить. Заговори, Петенька, только слово скажи!

    -- Ну что, молчать и глазки строить будем? Кокетка, блин! Что же с тобой происходит!

    Глаза Мужика вдруг оживились, он встал и пошел по направлению к автобусной станции, сделав Шуре рукой знак следовать за ним.

    А-га, уже лучше. Такими темпами разговор пойдет, грозит ему слава Гая Юлия Цицерона, или, как его там? В общем, оратор может получиться знатный оратор.

    Отошли на приличное расстояние. Прибавили ходу, посадка в автобус уже заканчивалась. Еле успели вскочить на подножку, двери раздолбанного скотовоза, с лязгом захлопнулись. В салоне, тем не менее, играла неплохая музыка и работал кондиционер. Как там в фильме: Стамбул -- город контрастов? Флоренция -- тоже.

    Ехали молча. А вокруг стоял такой гвалт! Итальянцы -- это вам не горячие эстонские парни! У Шуры с непривычки ах уши заложило. Петер сидел с закрытым ртом. Это даже как-то неприлично в такой обстановочке!

    Дорога тянулась бесконечно. Расстрельников от нечего делать смотрел в окно, изучал путевые пейзажи. Да, влип! Первый раз приехал в Италию, кучу бабак просадил, -- ладно бы своих, а тут этот дундук. Дернул его черт за бугор на вольные хлеба податься, -- видите ли, независимости захотелось. Зависимый наш.

    Шура повернулся к Петеру, тот было открыл рот… Ну, давай же, говори! Нет. Молчит, как Зоя Космодемьянская или, кто у них там? Ян Жижка, блин. Национальный герой!

    Но по глазам Расстрельников понял, что молчание Мужика становится осознанным. Сработало-таки дедово зелье.

    -- Ну все, хорош притворяться. Выкладывай, зачем звал?!

    -- Саша? Ты уже приехал? Наконец-то.

    -- Что?!?! -- Шура не мог удержаться от возмущения, -- я наконец-то приехал? Это ты наконец-то приехал, мудак! А я просто приехал и уже три часа пытаюсь из тебя хоть слово вытащить?

    -- Три часа? Ты приехал три часа назад? А почему я тебя не заметил. Опять, наверное, задумался.

    -- Не хило ты задумываешься! Ты что, не помнишь, что меня с поезда встречал, а потом мы с тобой в кафе сидели?

    -- В каком кафе?

    -- В дерьмовом, вот в каком! Да склероз вылечить нельзя, но о нем можно забыть. Ну ты, брат, влип. Тебе лечиться пора!

    Шура действительно обалдел. Чего угодно он ждал от Петера, но амнезия? Это уж слишком.

    -- Мужик, не узнаю я тебя. Напуганный ты какой-то. Давай по порядку, что стряслось? Зачем вызвал так срочно. Я сам через месяцок к тебе собирался, хотел денег подкопить. А тут, вот те -- на те! Ты ж пять дней назад звонил, помнишь?

    -- Да, это помню. А потом, словно выключился. Неужели пять дней прошло?

    -- Хреновы твои дела, братишка. Чувствую, влип ты по самые помидоры. Водку будешь?

    -- Давай. А закуска есть?

    -- А ты у тетки вон той апельсин попроси. Я бы сам, но по-ихнему не балакаю. Сам знаешь, -- выучил я один лишь великий и могучий русский, и то на троечку.

    Шура достал литру Столичной, которую перед поездкой взял в дьюти-фри с целью обмена на дополнительную итальянскую СКВ по курсу выше установленного центробанком на день покупки раз так, минимум, в десять. Все говорили, ценится за бугром русское пойло. Но чего ради друга не сделаешь! Даже самое ценное располовинишь!

    После второй похорошело. Сочный апельсин оказался неожиданно не таким уж и противным, -- вообще-то Расстрельников под приличную выпивку предпочитал буженину, на ходой конец -- селедочку или огурчик. Воспоминания огорчали, -- надо жить сегодняшним днем. Шурин внутренний ернический голос был его вторым Я. Как выражался дед -- альтернативным эгом. Тоже мне, латинос предземельного возраста!

    * * *

    Кстати, насчет латинских корней Шура был отчасти прав. По семейной легенде, род их шел от знаменитого архитектора Растрелли, построившего в Питере Смольный и Аничков, разукрасивший лепниной Зимний и закончивший легендарную Янтарную комнату. Он-то в свое время и заразил Петера удивительным творением мастеров-камнерезов, пропавшим без вести. Мол, кто найдет, не только прославится, но еще и всю оставшуюся жизнь помадой в шоколаде проведет, -- столько денег отвалят! Во время первого Мужикова приезда в Ленинград, Шура подарил ему янтарик с каким-то насекомым внутри и колечком для цепочки или нитки. Интересно, не потерял? Да, о Растрелли. Дед рассказывал, что когда потомки великого итальянца попали в опалу к царю, к какому -- он не помнил, -- сменили они фамилию свою на русскую, чтобы не выделяться. А после 1917 года такие революционно-террористические фамилии, как Расстрельников, были дороже золота. С такой фамилией не меньше как в замах у Дзержинского окажешься. Вот дед и оказался.

    Отец, правда, к семейным легендам относился скептически. Физик, блин. Точный механик и неисправимый сноб. Шура был проще, да и деда всегда любил. А когда любишь -- обязательно веришь. Вот и поверил. А что? Может и правда! А если и выдумка, кто проверит?

    Вообще, дед много чего болтал, а Шура, драк, постоянно его слушал.

    Помнится, в школе, классе в пятом или шестом, на уроке литературы учительница как-то спросила: Слышал ли кто-нибудь из вас, дети, историю летчика Мересьева? В ответ вытянулся густой лес рук, но отвечать вызвали Расстрельникова. Он и ответил, то что дед ему под хмельком на даче рассказывал:

    -- Шла война. Самолет, которым управлял Мересьев сбили фашисты, но летчик успел выпрыгнуть с парашютом…

    -- Молодец, продолжай, -- подбодрила запнувшегося ученика литераторша.

    Ну, молодец и продолжил…

    -- Горящий истребитель пикировал на землю, но ведь парашютиста тоже тянуло вниз, -- вот ему винтом ноги и отрубило.

    В классе воцарилось гробовое молчание, но не заметивший этого Шура рассказывал дальше:

    -- Первым делом, когда Мересьев приземлился на землю, он пополз искать свои отрубленный ноги. Целый день он ползал по снегу, измучался и замерз, но ноги нашел. Привязал их веревкой к спине и пополз в сторону наших.

    Раздалось первое хихиканье, но учительница, казалось, была в коме, и Шуру никто не остановил.

    -- Неделю он полз к своим, ел березовую кору, а пил растопленный в ладонях снег. Думал, помрет на пути, но -- ничего, дополз уже почти мертвый. Когда он полз по военному городку в направлении госпиталя, который ему показали еще на КПП, сил уже почти не осталось. Он даже хотел скинуть со спины свои ноги, которые здорово мешали, но удержался от необдуманного поступка. А мимо шли строем солдаты, отдавая честь герою-летчику, о появлении которого уже успели рассказать часовые по рации. Весь госпиталь вышел его встречать…

    -- Расстрельников, замолчи! -- очнулась наконец-то учительница. -- Вон из класса!

    -- Но…

    -- Никаких но! Вон отсюда -- я сказала! Хохмач! Чтобы завтра здесь были твои родители!

    Вокруг все смеялись, а Шура, понурив голову, поплелся, ничего не понимая, к выходу…

    Дома, за обедом рассказывая деду произошедшую с ним в школе историю, Расстрельников-внук чуть не плакал. За что она меня так, деда? Дед только хихикал и говорил о каких-то книжках, которые следовало бы прочесть. Но родителям обещал не говорить, а в школу сходить лично.

    Да! Таких самородков, как Расстрельников-дед, надо было еще поискать! Не даром, видно, в его комнате, самой большой в квартире, все стены были заставлены книжными шкафами со всеми, наверное, выпущенными в мире за последние сто лет энциклопедиями и словарями.

    * * *

    Вот и сейчас, приехав в Италию на помощь другу, первым из родных, которого вспомнил Шура, был его дед. Мама его за глаза называла не иначе, как словесный террорист. Но все равно его родня обожала, -- старый, а живости ума многие молодые бы позавидовали!

    …После третьей стало совсем хорошо. Апельсин закончился, да он больше и не был нужен. Верна, стало быть, поговорка: первая -- колом, вторая -- соколом, остальные -- мелкими пташками! Теперь можно и послушать петерову историю, но автобус остановился, и последние, немногочисленные пассажиры потянулись к выходу. Друзья не оказались исключением. Приехали, значит. Посмотрим на обиталище чешских лакеев-иммигрантов!

    До ворот дошли в считанные минуты, успев переброситься лишь парой ничего не значащих фраз. Их уже ждали. Навстречу вышли толстая смешная тетка с озабоченным лицом и волоокая красавица, напоминавшая Мадонну Рафаэля, не успевшую, правда, умыться после долгого и крепкого сна -- на одной щеке еще не прошли складочки, оставшиеся от достаточно длительного соприкосновения с подушкой.

    -- Это что, твои хозяева нас встречают?

    -- Нет, коллеги, так сказать. Горничная и ее дочь.

    А девушка уже кинулась в объятия Петера. Точнее, кинулась, -- это было громко сказано, -- скорее, упала замертво. Толстуха же взяла Шуру под руку и, громко тарабаря на знакомом (из кинофильмов), но непонятном языке, потащила его в дом. Поддатый Расстрельников не сопротивлялся. Понимал, что такое поведение вызвано хваленым южным гостеприимством. Ну и слава Богу -- накормят, уложат в постель, и баиньки. Утро вечера мудренее. Странно, но в этом доме Шуру охватило какое-то безразличие ко всему происходящему, откуда ни возьмись появившаяся лень. Может, просто устал за день?

    Анжелика при виде Расстрельникова сердцем почувствовала: Все, теперь начнется!

    И началось…

    Глава 9. Пустынник

    …и началось строительство Ахетатона -- новой столицы нового Египта.

    Бесконечные вереницы буйволов, словно реки, стекавшиеся к морю, несли в оазис со стороны Нубийских гор тысячи тон строительного и облицовочного камня. Это движение не прекращалось ни на минуту даже ночью, когда свет факелов, которыми освещали путь погонщики, был виден в прозрачном воздухе пустыни на десятки километров.

    Храмы и дома возводились в считанные недели. Бог Солнца повелел закончить столицу в двенадцать лун, а в небе разгорался серп четвертой. Людской муравейник, как могло показаться на первый взгляд, хаотично волнующийся, на самом деле был четко отлаженным механизмом, где каждый винтик находился на своем месте.

    Всем этим огромным скопищем рабов, воинов-охранников, мастеров-каменотесов и скульпторов руководил Верховный Жрец Солнца, старый Ии Ато, бывший еще год назад обычным рабом, учителем наследника.

    Агефу не нравились ни его новая должность, ни его новое имя. Но Бога, а именно богом провозгласил себя новый царь Египта, ослушаться было нельзя. И потом, искреннее расположение Эхнатона стоило ох как дорого! Юный фараон помнил добро, и все, что он дал старому сирейцу, взойдя на престол, не было простой благодарностью.

    Наконец-то таланты Агефа по-настоящему оценили. И кто! Стоило ли теперь снижать себе цену из-за какого-то имени?!

    * * *

    …Атати в окружении двух дюжин верных стражей въехала на отцовском коне в главные ворота блистательных Фив. Двугорбый монстр нес на себе скорбную ношу -- завернутого в собственный плащ и плащ дочери Великого Амо, теперь уже бывшего Правителя Страны Солнца.

    Жезл фараона, преподнесенный удивительным зверем дочери царя, был накрепко привязан жгутом к ее плечу. Зеленый камень, вставленный в его кольцо, сверкал сотней маленьких солнц.

    Узнают теперь, может ли женщина править страной, -- не без гордости думала Атати, -- жезл мне дал сам Божественный Ра. Тому есть свидетели. И ничего, что был он в странном образе. На то он и Бог -- может являться где ему угодно и как ему угодно. Всю дорогу юную воительницу окружали удивительные мысли, -- как она будет править Египтом, куда отправится в первый поход, что великого возведет на вечную память о себе. И главное -- как объявит брата невменяемым и прикажет глупой жестокой толпе в день своей коронации растерзать его голыми руками. Поистине, это были мысли настоящего царя. Царицы? Да, наверное. Какая теперь разница?!

    Но судьба распорядилась по-своему. Всходя во дворец по черной величественной лестнице, принадлежавший еще утром ее отцу, Атати поскользнулась на неизвестно кем оброненном маисовом зернышке, потеряла равновесие и кубарем полетела вниз. Жгут, которым был привязан жезл к ее руке, лопнул, и святыня, ударившись о ступень, высоко подпрыгнула. Чья-то рука ловко поймала ее на лету.

    Держа жезл в правой руке, на самом верху лестницы стоял ничего не понимающий Эхна. Правда, зеленый камень куда-то исчез. Но кому есть дело до какого-то смарагда, когда стране явился новый фараон?!

    * * *

    Коронацию до начала новой луны откладывать не стали. Эхна взошел на престол в день похорон своего отца, Великого Амо, третьего, и последнего царя, удовлетворившего Амона -- Аменхотепа, и так нелепо погибшей в собственном доме сестры, юной воительницы Атати, чьи мечты навсегда остались лишь мечтами.

    Сказалось пророчество древнего Оракула, который много веков назад предрек, что первая женщина, пожелавшая править Египтом, умрет в день, когда прикоснется к священному фараонову жезлу.

    Празднование коронации прошло более чем скромно, -- всех жителей Фив, включая рабов, одарили наскоро отчеканенными золотыми монетами с ликом нового царя, -- по одной в каждые руки, и выставили на улицы столицы бочонки с дармовым пальмовым вином.

    Жрецы, короновавшие Эхну священной тиарой и провозгласившие его фараоном Неферхеперура Уаэнра Аменхотепом, утром были найдены мертвыми в храме Амона без каких бы то ни было следов насилия. В тот же день жестокий храм решено было снести, а место, где он стоял, отдать под торговые ряды.

    Вновь коронованный фараон провозгласил себя угодным Атону -- Эхнатоном.

    Так родился новый Египет, который был призван восславить Великое Солнце, чье имя он носил с момента воцарения первого своего Правителя и не возведший до сих пор ни одного храма в честь всесильного покровителя.

    Эхнатон по совету мудрого Агефа объявил себя не просто наместником Бога на священной земле, а самим Богом, двуединым с небесным светилом, его земным воплощением. Уже через месяц началось строительство Ахетатона -- города, угодного Солнцу, города, призванного восславить могущество и власть нового Египта и его нового царя -- Бога Атона.

    * * *

    Ии Ато сидел в удобном тростниковом кресле у самого очага с чашей настоящего виноградного вина, доставленного с северного берега Медитеррании. Он наслаждался не своим могуществом и не огромной властью, дарованной ему фараоном. Он просто грелся у огня, вкушал великолепное вино и радовался обретенной вновь свободе. Ии Ато так и не стал человеком, -- люди не живут веками, они умирают от болезней и ран. Но, наверное, никто из людей не был более человечным, чем новый Великий Жрец, который за четыре века своей земной жизни только сейчас ощутил силу, заключавшуюся, кто бы мог подумать, в обыкновенной любви. Ато не всегда знал, что любовь -- это мощнейшее оружие, власть, дарованная свыше, данная каждому земному обитателю. Но люди глупы, или просто недостаточно долго живут, чтобы понять, какая награда от Творца есть у каждого. Просто любить -- это так обычно и обыденно. Надо, чтобы любили тебя. Без взаимности любовь не обладает силой, она в коме.

    И его любил Эхна, -- так Ато до сих пор в мыслях называл фараона, -- Эхна, которого стараниями жреца теперь любили все. Даже рабы, у которых теперь появилась надежда. Новый Правитель обещал всем рабам свободу, если Ахетатон будет построен вовремя. И ничего, казалось, не могло нарушить планы фараона и его ближайшего сподвижника, соратника и друга.

    Но Ато уже несколько месяцев мучил вопрос: куда девался камень? Ведь он своими глазами видел его. Видел, как тот, вылетев из кольца жезла при падении Атати, отлетел в сторону и упал в кучу соломы, лежавшей во дворе. Солому сожгли на месте, но камня не оказалось. Неужели это было только видение? Не может быть. Камень действительно существовал, на него смотрели десятки людей!

    Не столько исчезновение самого камня беспокоило старого жреца, сколько ужасные последствия, которые могут не заставить себя ждать и произойти в любую минуту. Без сомнения, тот странный лев, что явился в пустыне бывшему царю и его дочери, и благодаря которому, оба были сейчас в царстве мертвых, был Неземным Злом, знакомым Ии Ато под именем Морта, а великолепный смарагд -- его слугой (или хозяином?) -- Инкарнатором, повелителем душ.

    Возвращение Инкарнатора в Обитель -- вот что было истинной целью старца на Земле. Ато, находясь на Земле пятое столетие, искал камень по всему миру, но видел его лишь дважды. В последний раз -- совсем недавно. Великое Солнце, как же ты ошибалось, когда решило, что зло можно победить злом! Как посмело ты не спросить Творца?! Морта, это страшное чудовище, выпущенное тобою на Землю с таким страшным оружием как Инкарнатор, сильнее и хитрее сотни Инклюзоров, пусть даже им всем разрешили бы спуститься к людям!

    Настроение жреца резко ухудшилось. Он понимал, что не сможет служить тому, кто так страшно наказало всех людей. Пусть даже, оно сделало это бессознательно.

    Творец придумал свои законы. Он не стал наказывать Солнце -- ведь живое светило тоже было его творением, наверное, основным. Творец -- лишь творец, Солнце же -- источник жизни.

    Нет, Инкарнатор необходимо найти любой ценой. Без него Морта бессилен. Оставалась одна надежда.

    На финикийском побережье, где древние сосны тысячелетиями роняли свои слезы в море, существовала бухта Забвения. Именно там много лет назад жил и умер дикий народ клозов. Именно там слезы таинственных деревьев превращались в прозрачные камни. Любой, кто сможет отыскать камень Забвения, сможет справиться с Мортой. Старик в свое время лгал юному наследнику, что Неведомое Зло можно заключить в камень. Точнее, он говорил лишь половину правды. Да, конечно же, можно заточить Зло в камень, но, отнюдь, не в любой! Этот камень должен быть из бухты Забвения.

    Творец, строя Землю, создал три таких бухты. Нынешний Инклюзор знал лишь об одной. Надо отправляться в путь. Но как же Ахетатон? Эхна так мечтал о новой столице! Он бредил городом во славу Солнца. Эх, знал бы он!

    Но у Ато не было права раскрыть тайну непосвещенному.

    Нет, придется путешествие отложить. Ахетатон сейчас важнее. Люди ждут его. А город ждет Эхнатон.

    Ии Ато вышел из своего шатра на воздух. Стояла дивная ночь -- звезды сияли, казалось, ярче обычного, легкий ночной ветер развевал седые космы старца, а луна серебрила их своим неземным светом. Сейчас в этом величественном человеке вряд ли кто-нибудь смог бы опознать бывшего учителя-раба. В этот момент Ато был Инклюзором, гордым и надменным посланцем Обители.

    Великий город рос на глазах. Люди суетились, возводя дворцы и храмы. Вот уже бьют фонтаны, высаживаются великолепные сады.

    Откуда этот волк?

    Ато не сразу понял, что к нему приближается животное. Первоначальный испуг был настолько силен, -- жрец решил, что по его душу явился Морта, -- что попятился к входу в свое временное жилище. Однако зверь не выказывал никаких признаков угрозы. Наоборот, он (или старику привиделось?) улыбнулся. Не показал свой хищный оскал, а именно улыбнулся. Напасть какая-то! Но все равно -- это не Морта. У Неведомого Зла не может быть разноцветных глаз. Инклюзор знал наверняка.

    Белый волк тем временем вошел в шатер и лег у самого очага так, что Ато даже забеспокоился, -- не запалит ли он свою шкуру? Но зверь повернул свою голову и улыбнулся вновь, теперь уже явно. Ошибки быть не могло. Волки не умеют улыбаться! Кто ты, Зверь?

    -- Меня зовут Ал Ишера. Творец просил помочь тебе, видя твою печаль. Не грусти, Инклюзор. Мне самому мешает Морта. Земля -- моя вотчина. Он здесь чужой.

    Когда-то в юности, еще живя в Обители, Инклюзор слышал от Творца об Ал Ишере -- земном Зле, которое он создал для того, чтобы люди научились защищаться, а, значит, изобретать новое, развиваться, одним словом. Тогда Ато думал, что это красивая сказка. Разве может зло помочь людям?! Потом, явившись на Землю и скитаясь в поисках Морты и Инкарнатора, посланец Обители так и не встретил никакого Ал Ишеры и вскоре совсем забыл о нем. И вот теперь! Неужели, правда?

    -- Я думал… -- начал жрец.

    -- Я знаю, что ты думал. Нет, я не выдумка Творца, я его деяние. Впрочем, как и ты.

    -- Но я не деяние, я творение его рук!

    -- Нет. Обитель и все ее жители -- деяния. Творением может считаться только то, что имеет ощутимую другими плоть. Ее ни у тебя, ни у меня нет.

    -- Но как же?

    -- Ты хочешь сказать, что чувствуешь свое тело?

    -- Да, должно быть это я и хотел сказать!

    -- Встречал ли ты людей, которые лишились руки или ноги, но продолжают их чувствовать?

    -- Это всегда было для меня загадкой!

    -- Когда кто-то из земных лишается своей части, творение переходит в деяние. Так и мы с тобой. Понимаешь?

    -- Не совсем…

    -- Поймешь когда-нибудь. Сейчас я пришел к тебе не рассказывать о сложном устройстве мира. У нас мало времени.

    Люди, те немногие, кому удалось встретить, прозвали его Пустынником. Ал Ишере нравилось это имя. В нем был дух свободы, вечного скитальчества. Это отражало саму суть Деяния -- развитие, вечный поиск, бесконечные странствия. Пустынник жил на Земле с момента ее появления, он знал все ее самые потаенные уголки, все земные радости и печали. Ал Ишера был самой частью Земли, частью ее души.

    Не случайно, он появился в тот момент, когда Инклюзор подумал о бухте Забвения.

    -- Тебе незачем туда идти. Камень у меня с собой.

    Волка, казалось, сейчас разорвет на части, -- так он напряг все свое мощное тело. Чрево его на долю секунды раскрылось, и на землю, прямо перед очагом, выпал огромный прозрачный камень легкого солнечного оттенка и величиной с баранью голову. На какое-то мгновение Зверь показался ослабленным жуткими родами, но сознание быстро вернулось к нему. Ии Ато за долгие годы привык почти ничему не удивляться, но последние события буквально ошарашили его. Тем не менее, Пустынник продолжил:

    -- Морта рядом. Я чувствую это. Он не хочет, чтобы Ахетатон был построен и собирается наслать на Египет неведомую болезнь. Нам стоит торопиться. Не стоит сейчас искать Инкарнатора. Надо найти Неземное Зло и заключить его в камень из бухты Забвения - он перед тобой. Возьми его в руки. Есть то, чего ты не знаешь, точнее, знаешь, но не все: Инкарнатор с Мортой сильны только в паре. Когда они поодиночке, мощь их и власть тысяче крат слабее. Морта не знает, что Инкарнатор лишь развлекается, помогая Неземному Злу. Он думает, что камень ему помогает. На самом деле, все наоборот. У Инкарнатора, в отличие от Морты, нет хозяина, никогда не было и не будет, пока он не вернется Домой, но где это?! Инкарнатор не подчиняется и не подчинялся ни Солнцу и ни Творцу. Он был всегда и навсегда останется. Что или кто он -- никто не знает, даже Творец. Морта думает, что обладание Инкарнатором дает ему власть. Как он ошибается! Камень использует его. Я тоже являюсь Злом, и мне ли этого не знать?!

    Волк обошел вокруг очага. Остановился и посмотрел прямо в глаза Ато.

    -- Нам надо воспользоваться неведением Морты. Бери камень, и пойдем. Времени почти нет, -- до рассвета остается четыре часа. Если не успеем, с восходом Солнца в Египет придет страшная болезнь, которая погубит всех. Верь мне. Я знаю, где Неведомое Зло.

    Ал Ишера вышел из шатра первым. Следом, неся завернутый в плащ камень, двигался Верховный Жрец Египта, архитектор Ахетатона Ии Ато. Тысячи взглядов провожали странную маленькую процессию, направлявшуюся к уже возведенным воротам Солнца, за которыми лежала пустыня. Пустынник с каждым шагом приближался к цели, ведя к ней Инклюзора, перед которым стояла нелегкая задача одолеть Морту. Но страха не было.

    Со Злом против Зла, совсем без страха.

    Глава 10. Пэрта ла Поэрта

    Умная Пэрта, Пэрта ла Поэрта, милая Пэрта, Пэрта ла Поэрта, -- черноглазая красавица по привычке мурлыкала самодельную незамысловатую песенку, сочиненную про себя любимую, сидя за рулем затрапезного вида жука, который, в свою очередь, рыл капотом землю придорожной канавы скоростного шоссе в каких-то трех милях от Буэнос-Айреса.

    Что ж, отдохнули. Теперь пора двигать домой. Домой? Э, нет!

    Пэрта вышла на шоссе и начала растирать слегка ушибленную ногу салфеткой, ловко выдернутой сквозь тонкую щель закрытой на замочек сумочки. За этим занятием ее и застал какой-то лысый обалдуй в черном бьюике, едва не примостив своего крокодила впритирку к бедолаге жуку.

    -- Сеньорита, Вас подвезти?

    -- Зачем? Не видите, что я просто вышла прогуляться по шоссе!

    Лысый извинился и уже приготовился вжать в пол педаль акселератора, когда девушка окликнула его:

    -- Эй! Естественно подвезти! Зачем задавать девушке дурацкие вопросы!

    -- А-а-а… извинти… те, -- только и пролепетал ошарашенный уродец, зайчиком выскочив, тем не менее, из-за руля и услужливо открыв дверцу со стороны пассажирского сидения.

    Пэрта ждать себя не заставила. Может, этого придурка заставить свою машину вытягивать? Да, нет. На кой она мне теперь! Я ведь стала богатой. Мама Мия, такой богатой! У девушки аж дух захватило от радости за себя. Антонио говорил, что такой камень, какой она свистнула у старика, потянет миллионов на двадцать гринов. Свистит, наверное. Но меньше, чем за миллион, все равно его продавать не стоит. Изумруд в четверть фунта! Нет, вы такое когда-нибудь видели?! Умная Пэрта…

    Откуда этому подонку стало известно про камень?

    Нанявшись прислугой к Мортино полтора года назад, Пэрта впервые увидела изумруд сегодня утром. И то, потому что в кармане широких брюк старика протерлась дыра, изумруд лишь на долю секунд оказался на полу. Повезло. Хотела уж увольняться! Только бы старик не нашел, -- живьем в землю зароет. Говорят, своей бывшей служанке за пару украденных монет, левый глаз своим мерзким пальцем выдавил. И ничего ему. Садист старый, хоть бы он сдох поскорее!

    * * *

    А старик действительно умер. Умер сразу, как только камня коснулась чужая рука.

    Пэрта этого не знала, думала обычный инфаркт, которых она только за свою службу на вилле видела уж четыре. Нет, три…

    С таким здоровьем пора жить не на Земле, а под ней! Пожил сам -- дай другим!

    Единственную, кого искренне жаль было воровке, это маленькую очаровашку Элизу. Эльзу, как звал ее на немецкий манер Мортино. Может и вправду немец?

    Элизу, казалось, она и впрямь полюбила. Жалко, но что поделаешь? Не век же в няньках ходить. Пора уж своих лепить, как любил выражаться женишок.

    Антонио, вместе с которым и созрел у Пэрты план похищения камня, был достаточно хорошо осведомлен о прошлом старика. Девушка, конечно, бреду самовлюбленного красавчика мало верила, но интуитивно чувствовала, что доля правда в этих сведениях есть. Ей было все равно, является ли старик потомком германских королей или бывшим нацистом. Главное, у Мортино было много денег, которые он в банках не хранил, а прятал в своем особнячке на побережье. Но денег девушка в доме так и не нашла, а увидела кое-что другое, что захватило ее воображение до конца дней…

    Самая большая комната виллы -- кабинет Мортино -- была сплошь отделана янтарем. То ли старик поехал на России, -- решил под старость лет пожить как царь, то ли это была настоящая Янтарная комната, принадлежавшая династии российских императоров и пропавшая из-под Петербурга во время второй мировой войны, -- Пэрта об этом когда-то читала в женском журнале с картинками. Ей, в принципе, было все равно. Полицию девушка вызывать не собиралась. Да и если бы позвала, что дальше? Попробуй, докажи! Кому это надо?! Тешится Мортино роскошью в гордом одиночестве, пусть! Еще не известно, какие причуды у самой к старости возникнут.

    Да и не унесешь в руках целый кабинет! Грузовика не хватит. Вот что бы поменьше и поценнее. Где же он свои камешки прячет, паскудник?!

    Камешек-то, как оказалось, был всего один. Но зато какой!

    И все-таки интересно, откуда разузнал про него Антонио. Точно отец говорил: этот прохиндей без мыла в любую щель пролезет! Попробуй, Антонио! Не такая уж Пэрта и дура, чтобы возвращаться в твою загаженную квартирку. Дружба дружбой, а денежки врозь.

    * * *

    -- Сеньорита, Вам куда? -- окликнул размечтавшуюся Пэрту голос с соседнего сидения. Кто это? Ах, да! Тот лысый, любезно согласившийся “Нас, Мое Величество”, подвезти.

    -- А поехали к тебе!

    -- ??? -- немое изумление застыло на некрасивом (и даже, несимпатичном) лице лысого.

    -- Возражаешь?

    -- Да я, в общем-то, не против. Но, понимаете, жена…

    -- А-а, жена! Тогда в аэропорт. Нет, лучше на вокзал!

    -- От кого-то скрываетесь?

    -- От ревнивого мужа. Еще вопросы?

    Пэрта аж сама забалдела от своего развязного хамства. Теперь можно! Вопрос: где и кому продать камень? В Аргентине таких покупателей искать не стоит, -- мало ли, нарвешься на стариковых дружков. К нему, подонку, даже премьер министр иногда в гости наведывается. Нет. Надо когти рвать из этой вонючей страны. Простите, папа с мамой, прости, жених Антонио, прости, очаровательная Элиза! При чем здесь Элиза?

    Несмотря ни на что, мысли о девочке не покидали Пэрту. А вдруг старик умер, и Элиза осталась совсем одна, -- у нее ведь никого нет, -- круглая сирота. Нехорошо все как-то получилось. Нет, старика не жалко…

    На вокзал девушка тоже не поехала. Решила переночевать в гостинице, обдумать свои дальнейшие действия. Камень теперь у нее, чего волноваться (рыжий парик, яркая косметика, пара-тройка отвлекающих маневров…). Надо составить план действий. Ход к отступлению есть всегда. Вот и сейчас, уезжая с виллы Мортино, она в прихожей оставила записку, что поехала в город повидаться с женихом, вернется завтра, заодно продуктов привезет. Ее еженедельные отлучки не были редкостью. Старик понимал, -- девушка молодая, красивая, кровь горячая. На побережье разве порезвишься?! Сам был молодым. Когда-то давным-давно, правда.

    Гостиница была из разряда дешевых, но не тех выгребных ям, где обитают отбросы общества, а милая и уютная, с одноместными, в меру комфортабельными крохотными номерами при телевизоре и ванной. Такие гостиницы в столице не редкость, -- ни одни короли и банкиры сюда по делам едут. Скромным коммивояжерам тоже где-то останавливаться надо. А их ведь и поболее, чем королей будет. Как говорится, спрос рождает предложение.

    Милая Пэрта, Пэрта ла Поэрта…

    Утром, приняв освежающий душ, Пэрта дождалась заказанного завтрака и уселась перед телевизором. Антонио учил: надо быть всегда в курсе происходящего, информация -- мощнейшее оружие. Девушка это помнила, и, прежде, чем отправляться на вокзал, решила посмотреть последние новости, -- вдруг старикову пропажу все-таки обнародуют! Тогда придется залечь на дно.

    Но диктор вещал о каких-то встречах на высшем уровне, об упавшем в Андах самолете и новой волне антирасистских выступлений в ЮАР. Аргентинские футболисты опять выиграли у колумбийцев, погода снова жаркая, осадков не ожидается… И тому подобная скукотища.

    Пэрта уже допивала кофе и собиралась выключить телевизор, когда на экране появилась фотография старика в траурной рамке, и монотонный женский голос начал читать некролог: На восемьдесят первом году жизни скончался от сердечной недостаточности в своем загородном доме Бартоломео Мортино…

    Девушка сначала глазам своим не поверила, -- скончался от сердечной недостаточности…? Но дикторша уже перечисляла заслуги старика, последней из которых, самой незаметной, и в то же время единственно достойной внимания, оказалось воспитание внучки, родители которой, Марта и Педро Ормано, погибли семь лет назад в автомобильной катастрофе, путешествуя по Соединенным Штатам.

    Первой к Пэрте пришла мысль о безнаказанности. Но что-то держало ее, не давало спокойно собраться и отправиться на вокзал. Спустя минуту девушка поняла, что внутренний ступор этот воткнут в те клеточки мозга, где жила жалость к очаровательной внучке старого изверга.

    Девушка выбежала из гостиницы, наняла такси и велела водителю гнать на предельной скорости. Господи, только бы Элизу не отдали в приют! Только бы успеть!

    Она успела. Как ни странно, девочку отправиться в приют уговаривали все взрослые, которых здесь было уже достаточно много. Бесполезно. Элиза стояла на своем, -- должна приехать Анжелика и увезти ее к себе. Почему? Потому, что она меня любит. Потому, что я ее люблю. Этого разве не достаточно?! Прямо, как взрослая!

    Детская логика ввергала в шок самых бессердечных взрослых, привыкших решать судьбы людей, пусть даже маленьких, словно орехи колоть.

    -- Пропустите меня! Господи, девочка моя! Я никогда-никогда не отдам тебя в приют!

    -- Сеньорита, кто Вы? -- из-за спины послышался деликатный, но твердый голос.

    Пэрта обернулась. На нее смотрели черные холодные глаза чиновника.

    -- Я -- Анжелика, двоюродная сестра Элизы Ормано, жила у деда без документов. Они сгорели во время пожара, -- Пэрта несла откровенную чушь, но маленькая Элиза утвердительно кивала, и, как ни странно, в эту белиберду все поверили. Удивительно!

    -- Понимаете, -- продолжал черноглазый, -- если у Вас нет документов, Вы не можете унаследовать состояние своего деда…

    -- А девочку я забрать могу? Вот и славно, -- не дождавшись ответа, выпалила Пэрта и почти бегом, с ребенком на руках бросилась к дожидавшемуся такси.

    Через пять минут о них никто уже не вспоминал. Начался дележ добычи. Только странно, -- тело старика куда-то исчезло. Пропала и облицовка янтарного кабинета, о которой рассказывал журналистам сосед, такой же старый сердечник, как и ныне покойный Бартоломео Мортино.

    Чудо! Просто мистика какая-то!

    * * *

    -- Анжелика, где ты была?

    От родителей Пэрте досталось имя Анжелика. Анжелика ла Поэрта. Пэрта -- прозвище, оставшееся со школьных времен, данное юной обольстительнице подругами, по которой сохли все мальчишки квартала, в созвучие к фамилии, нравилась девушке больше имени. Но девочка почему-то не хотела ее так называть. Что ж, у всех свои причуды, -- в том числе и у Элизы.

    -- Ты что, милая, разучилась читать? Я же оставила записку.

    -- Анжелика, я прочитала записку. Но ты не собиралась возвращаться.

    -- С чего ты взяла?

    -- Ты никогда раньше не оставляла записок. Это ты убила дедушку?

    У Пэрты потемнело в глазах. Неужели, девочка все видела? Господи, этого просто не может быть. Когда девушка выбегала из дома, Элиза играла на приличном расстоянии, она бы просто не успела так далеко отбежать. И потом, зачем? Инстинкт самосохранения? У ребенка? Почему она, в таком случае, отказалась ехать в приют? Вопросов, к сожалению, больше чем ответов.

    -- Элиза, ну что ты выдумываешь?! Разве я похожа на убийцу? И потом, если бы я убила деда, неужели я вернулась бы за тобой? Элиза! Я, правда, тебя очень люблю! И никого не убивала, слышишь?! Никого и никогда!

    Похоже, начиналась истерика. Пэрта хотела держать себя в руках, но не могла. Оправдания перешли в слезы, голос сорвался на крик.

    -- Прости меня, Анжелика! Я знаю, что дед умер сам. Умер, лишившись камня. Он у тебя.

    Истерика закончилась так же неожиданно, как и началась. Теперь лицо Пэрты выражало искреннее удивление.

    -- Камень?

    -- Да. Большой зеленый камень. Дед без него жить не мог. Он пропал, полиция его не нашла (впрочем, и не искала).

    -- Слушай, девочка, не морочь мне голову! Из дома пропала целая комната, а ты говоришь о каком-то зеленом камне, -- Пэрта решила пойти на хитрость. Про камень следует помалкивать. Даже ребенок не должен о нем знать!

    -- Комната не пропала. Она спряталась.

    -- Что ты несешь? Господи, Элиза, ты от горя сходишь с ума. Надо пойти к доктору.

    -- Нет. Я говорю правду. Комната осталась на месте, просто я сделала так, чтобы ее никто не увидел. Ты когда-нибудь слышала о массовом гипнозе?

    -- Элиза! -- удивление Пэрты возрастало. -- О чем ты? Тебе сколько лет?

    -- Больше, чем ты думаешь. Гораздо больше. Ты можешь закрыть глаза, чтобы мой вид не мешал нашему разговору? Я давно заметила, что люди считают детей неспособными мылить.

    Пэрта, казалось, сходила с ума. Глаз она, естественно, закрывать не собиралась. Нет, срочно надо отвести Элизу на прием к психиатру, ребенок помешанный!

    Но глаза не желали подчиняться хозяйке, впрочем, как и все тело, которое обмякло. Пэрту охватило какое-то подобие сна, -- она все слышала, все воспринимала, но сделать, даже сказать, ничего не могла.

    -- Анжелика, я не хочу причинять тебе вреда. Просто послушай меня, и если ты после всего, что я тебе расскажу, захочешь уйти, -- уходи, я не буду тебя удерживать. Но мне действительно нужна помощь. Без тебя я, возможно, не смогу справиться. И потом, я действительно тебя люблю. У меня никогда не было мамы, а так хотелось…

    …Я пришла на Землю не по своей воле, не по своей воле ее и покину. Впрочем, этим я от людей не отличаюсь, -- они тоже рождаются и умирают вне зависимости, хотят этого или нет. Но я хочу сказать о другом.

    Бартоломео Мортино, у которого ты работала, никогда не был моим дедом. Точнее, дедом-то он был, но не мне, а настоящей Элизе, которая погибла с родителями семь лет назад. Именно тогда Обитель инкарнировала меня в ее тело. Я -- Инклюзор. Старик был таким же, как я.

    Тебе, наверное, интересно, что-за Обитель и кто такие Инклюзоры. Что ж, время у нас есть, могу расскзать.

    Пэрта на секунду почувствовала свое тело. Но только на секунду. Успев приоткрыть глаза, в которых отразились смешанные в коктейль страх и интерес, она снова провалилась в какую-то раскрашенную яркими красками бездну. Из далека доносился детский голосок Элизы, говоривший, правда, совершенно недетские вещи:

    -- Тогда слушай. Но если ты решишь уйти, ты обо всем забудешь. И о камне тоже. Навсегда… И ничего не бойся… Слушай…

    Глава 11. Инклюзор

    Очень-очень давно, -- а когда, не скажет ни одна рукопись, потому что их еще не существовало, как не было и самой планеты Земля, -- из ниоткуда появился некто, объявивший себя Творцом. Как он выглядел тогда, никто не знает, но, наверное, вид его мало отличался от теперешнего.

    Как ты понимаешь, назвавшись таким именем, взваливаешь на себя определенные обязательства. Что оставалось делать? Только творить!

    Творец поначалу решил соорудить что-то похожее на то место, откуда он явился. И ничего у него не получилось. То ли не знал, с чего начать, то ли возникли какие-то непредвиденные препятствия, то ли действительно он явился ниоткуда и, просто, как говорят сейчас люди, не было образца.

    Но одно он понял точно, -- без подмастерьев, помощников, -- ему не обойтись. Отыскав во Вселенной небольшой мирок, Творец обнаружил там разумный материал, из которого за небольшое время можно было вылепить себе подручных. На их создание ушло много времени, -- гораздо больше, чем на создание Земли. Наверное, поэтому Инклюзоры и совершеннее людей по интеллекту. Но об этом дальше.

    А сейчас: оказалось, что разумного материала не так уж и много -- хватит его лишь особей на десять (Творец-то рассчитывал минимум на сотню!).

    Итак, с таким малым количеством помощников рассчитывать на создание чего-то серьезного не приходилось. Творец был расстроен, но присвоенное имя следовало оправдать.

    О Сотворении Мира я рассказывать тебе не буду, -- об это сказано во всех земных священных книгах. Библию-то ты, наверное, в детстве читала. А нет, так не беда. Все равно слышала или услышишь от кого-нибудь.

    Мы, Инклюзоры, тоже, как и вы, люди, смертны. Но жизнь наша по вашим меркам несоизмеримо и несравнимо длиннее.

    Инклюзоры -- это наше земное имя, на самом деле мы зовемся иначе. А это имя нам дал Творец специально для людей и потому, что умеем мы одно состояние заключать в другое. Например, воду -- в твердь, а жизнь -- в смерть. На Земле мы вынуждены обитать в человеческом или зверином теле, а из необычных для вас свойств обладаем здесь лишь двумя -- прятать деяния в камень и интуитивно чувствовать приближение зла. Все остальное давно стало для людей обыденным и привычным, -- гипноз, ясновидение, использование заклинаний.

    С этих самых заклинаний и начались беды. Никто не знает, откуда люди узнали наш язык. Может быть, кто-то слово произнес случайно, а ему ответили. Вот и пошло. На самом деле наша речь вам неведома, но, если кто-то не теряет прошлой памяти, появившись на Земле в новом воплощении, его первые слова, пока он не выучил человеческого языка, -- из нашей речи. Помнишь поговорку: Уста младенца глаголят истину? Я думаю, это не пустые слова…

    Анжелика (почему-то она больше не могла звать себя Пэртой) тем временем пришла в себя. Открыв глаза, она увидела Элизу, эту крохотную не по годам десятилетнюю девочку, речь которой звучала устрашающе правдоподобно. Господи, неужели это все правда! Не мог же обычный ребенок ТАК сойти с ума. ТАК с ума не сходят!

    -- Элиза, кто со мной говорил?

    -- Я, Анжелика, я. Мне сейчас не важно, интересно тебе или нет. Мне нужно, чтобы ты мне доверяла. Я не хочу причинять тебе боль. И не буду этого делать. Просто, если ты захочешь жить СВОЕЙ жизнью, ты тотчас обо всем забудешь. И обо мне. И все забудут, что видели тебя со мной. Хочешь?

    -- Не знаю… Надо подумать… Кстати, а что значит захочешь жить своей жизнью? Ты предлагаешь мне чужую?

    Элиза встала с кресла, в котором, как сказал бы Антонио, девочку пришлось бы искать с микроскопом. Настолько она была крохотной. Подойдя к Анжелике, ребенок погладил ее по мягким пушистым волосам. В глазах Элизы читалась глубокая-глубокая тоска.

    -- Анжелика… Дело в том, что если ты останешься со мной, тебе придется жить моей жизнью. Конечно, все свои сиюминутные желания ты выполнишь, но главное… Кто знает, где мы окажемся через неделю, месяц, год… У меня своя задача в этой земной жизни. И я должна ее решить независимо от того, будет кто-то мне помогать или нет. Но мне нужна именно твоя помощь! Хотя бы на то время, пока мое тело не вырастет! И потом, я действительно привязалась к тебе. А это много значит. Знаешь, что самое страшное на Земле? Равнодушие! Когда человека любят или ненавидят, -- он небезразличен, его замечают. Но стоит всем о нем забыть, как теряется смысл его жизни! Недаром многие люди, особенно одинокие, к старости становятся философами, рассуждающими о смысле этой самой жизни или попросту сходят с ума от собственной никчкмности.

    -- Постой, Элиза, можно я буду и дальше тебя так называть? Прости, язык не поворачивается по-другому…

    -- Конечно.

    -- Так вот. Если я соглашусь остаться с тобой, а мне теперь это очень нелегко (зачем ты только все это рассказала?), я буду обречена? У меня никогда не будет ни семьи, ни детей, ни собственного дома?

    -- Ты правильно поняла. Но ты, Анжелика, сама обрекла себя на скитания, взяв в руки Изумруд. Конечно, можно все исправить -- уйдешь от меня, все забыв, возможно будет у тебя и семья, и дом, и дети. Но! Но счастья тебе не видать. Это не я решила. Такова твоя судьба.

    -- Значит у меня нет выбора? -- у Анжелики, похоже, снова начиналась истерика.

    -- Выбор всегда есть.

    -- Что ты имеешь в виду.

    -- То, что сказала. Решай сама. Думай, я тебя не тороплю.

    Элиза отошла от девушки, а потом и вовсе вышла из комнаты.

    В воздухе повисла звенящая тишина. Даже шум автомобилей за окном не был слышен. Анжелика пересела в кресло, еще хранившее тепло Элизы. Или Инклюзора? Кстати, почему такое странное имя, неужели только от необычных способностей? Девочка много говорила о Творце, о смысле моей жизни… Но она обещала рассказать конкретно о себе! Куда она ушла?

    Встав с кресла, девушка подошла к двери, открыла ее и выглянула в коридор. Пусто и тихо. Странно все это.

    Вернувшись обратно, она вдруг увидела Изумруд. Камень лежал на журнальном столике рядом с переполненной пепельницей среди хлебных крошек и кофейных разводов, оставшихся от гостиничного завтрака. Но даже в таком экстерьере он выглядел величественно.

    Взять? А, собственно, что я теряю?! Все равно, я его уже держала в руках! Как говорится, хуже быть просто не может! Анжелика осторожно прикоснулась к Изумруду. От прикосновения пальцев тот, казалось, засверкал всеми цветами радуги. Удивительно! А может на него в тот момент попал солнечный луч? Обычное явление, -- старалась успокоить себя девушка. -- Вся эта чертова мистика -- чушь! Девчонка насмотрелась диснеевских мультиков. Да, ну и детки пошли! Эх, сейчас бы перекусить чего-нибудь.

    Анжелика закрыла глаза, и перед ее глазами возникло изумительное видение: дымящийся кусок жареного мяса, лежащий среди нарезанных тонкими дольками свежих овощей, мягкий горячий хлеб и испускающая на жарком воздухе пар ледяная бутылка шато. В нос ударил аромат этого нехитрого, но ужасно аппетитного лакомства. Похоже, я сейчас объемся собственными мечтами!

    Открыв глаза, девушка от изумления попятилась, споткнулась о ножку кресла и так в него и села. На столике стояло ее желание, воплощенное в реальность самым чудным образом. Ладно, над загадками думать будем на сытый желудок!

    У иного бы не то что аппетит, дар речи бы пропал, а девушка уже вовсю налегала на баранью ножку, сочные томаты и белый рассыпчатый хлеб, запивая все это великолепным вином. Вот что значит -- крепкие нервы! Несмотря на все происшествия, случившиеся со вчерашнего дня, Анжелика не потеряла вкус к жизни: Да пошли все эти Инклюзоры со своими проблемами куда подальше! Пугать, тоже, вздумала, -- счастья не будет! Будет! Еще как будет! Все будет!

    Анжелика решила все забыть. На кой нужен такой ребенок, который запугивает человека, который, можно сказать, сделал ей не просто доброе дело, а… В общем, не дал сгинуть в приюте среди таких же никому не нужных сирот. Нет, надо уговорить ее показаться психиатру… Может странная болезнь не застарела и еще поддастся лечению?

    Тем не менее, девушка, скорее, пыталась себя успокоить. Она хорошо понимала, что влипла и никуда ей теперь не деться. Но врожденный оптимизм, доставшийся от отца, разоренного и изгнанного с родины испанского гранда, не давал ей смириться с нелепой ситуацией, возникшей из-за какого-то камня… Постойте-постойте… Уж не этот ли самый камень ли выполняет все мои желания?… Похоже на то. Очень похоже… Да, первый раз прикоснувшись к нему, о чем я подумала? Все верно, чтоб сдох этот старый изверг Мортино и никто меня не стал искать? Сдох?… Сдох! Искать стали? Нет. Дальше. Я захотела увезти эту маленькую чертовку, а Изумруд… Точно! Я держала его в руках! А теперь эта еда… Здорово! Похоже, у меня появилась настоящая “волшебная палочка”! В каждой сказке есть доля правды. Кайф! Как же, не будет у меня счастья! Будет! Прямо сейчас и будет!

    Анжелика, плотно пообедав, снова схватила камень, лежавший тут же на столике и начала вызывать в себе видения. Но ничего не выходило. Надо успокоиться. Так, дыши ровнее, девочка, расслабься. Вспоминай только хорошее…

    Но все усилия были тщетны. Ничего, стоит к этому вернуться чуть попозже.

    -- Не получится. Он больше не будет выполнять твои желания.

    Голосок Элизы буквально передернул расслабившуюся девушку, как разряд электрошока.

    -- Ты разгадала одну из его тайн, теперь эта тайна тебе неподвластна.

    Анжелика изумленно уставилась на неизвестно откуда появившуюся девочку.

    -- Я же говорила, что Изумруд сильный. Но он еще и хитрый. Камень живой. У него нет хозяев -- одни рабы. Ты хочешь стать рабом Инкарнатора? Что ж, тогда ты выбрала верный путь.

    Девушка отбросила от себя сверкающую игрушку, еще недавно казавшуюся такой бесценной в решении любой проблемы. Похоже, Элиза говорила правду. Снова стало страшно и одиноко.

    -- Ну что, продолжать мне свой рассказ или ты еще не готова?

    Анжелика ответила без слов, одними лишь глазами, в которых снова зажегся интерес.

    -- Хорошо. Осталось рассказывать не долого, но зато впереди самое интересное. Запомни, что как только я расскажу ВСЕ, ты немедленно должна будешь дать мне свой ответ. Ты согласна?

    Девушка утвердительно кивнула.

    …Это была, как казалось Анжелике, удивительная сказка о явлении на Землю чужого зла, которое, постоянно меняя облик, являлось к людям и насылало на них войны и эпидемии страшных болезней. Но где-то существовало и свое, земное Зло, которое сейчас нуждалось в помощи. Разница между Злом земным и Злом чужим заключалась в пустяке -- первое, так сказать, конструктивное зло, заставляло людей развиваться, придумывать все новые и новые приспособления для улучшения качества своей жизни, второе же сметало все на своем пути, оставляя за собой выжженную пустыню, лишенную не только всякой жизни, но, главное, лишенную смысла в продолжении ее. Все в голове Анжелики перемешалось. Сумбурное, в духе старинных эпосов, повествование о двух напастях, одна из которых, в общем-то, нужная, а другая явно лишняя, словно лишило девушку способности просто думать. Все эти Творцы, Инклюзоры, Инкарнаторы, -- боже, как же это все понять?! Ведь смысла-то в рассказе нет, и, тем не менее, он ДОЛЖЕН быть! Должен, иначе какой СМЫСЛ все это слушать?! Но как его отыскать среди злого зла и доброго зла, -- вот это уже вопрос!

    Суть все-таки была схвачена: злое зло служит Инкарнатору, он же Изумруд, который попросту развлекается, сея среди людей хаос и смерть, доброе зло работает на Творца и людей, а Инклюзор, посланник этого Творца, должен его спасти и отнести Инкарнатора Творцу. Вот тогда-то все будет замечательно: люди научатся лечить любые болезни, избавятся от войн и нищеты и заживут, как в сказке!

    Это все здорово, если б не одно НО, -- думала Анжелика. -- Они, в этой своей Обители, точно помешались, в том числе и Творец! Так ведь не бывает и быть не может, чтобы не стало болезней и войн! Тогда от безделья люди просто начнут жрать друг друга! И в чем функция доброго зла, какую роль играет оно? И зачем ТАКОЕ зло нужно, -- это ведь и не зло вовсе, а банальное добро? Или Элиза что-то не договаривает.

    Нет, чем дольше Анжелика слушала свою юную, но мудрую госпожу, тем больше сомнений возникало в ее собственной голове. И когда Элиза закончила рассказывать красивую сказку о двух злах и спросила девушку о том, останется ли та с Инклюзором и будет ли она ему помогать, Анжелика просто и сухо ответила:

    -- Нет.

    Глава 12. Обрученный со Злом

    Из открытой гостиной раздавался свистящий храп этого удивительного человека, появившегося сегодня в полдень в сопровождении чудного зверя. Со второго этажа слышался скрип пружинного матраца -- еще одной заграничной новинки, появившейся в России после воцарения Елизаветы Петровны, -- сон Варфоломея Варфоломеевича, видно, не был безмятежным.

    Дверь в дом была открыта. На смену табачному угару в комнаты входил чистый послегрозовой воздух. Пахло свежестью.

    Тихон сидел на невысохших еще досках крыльца и попивал прямо из ковша ядреный свекольный квас. Хорошо! Ночное небо, очистившись от туч, сверкало словно императрицин голландский сервиз, который холоп видел в Летнем Дворце. Нет, сервиз все ж таки ярче!

    Тиша мечтал. Добрый человек Ахрамей Ахрамеич. Вольную решил дать, жалование. Это ж я смогу фамилию завести, ишь ты! Ольга со Слободы, что хозяину собачьи портянки вяжет, -- самое то. Ух, какие у яе глазищи, -- море. И так ими поглядит, что аж душа в пятки уходит. “Был бы ты, Тихон, -- говорит, -- вольным мужиком, пошла б за тебя. Парень ты видный и с головой. А на что мне холоп? Других холопов рожать? Нет уж, извольте”. Изволим, коль хозяин по пьяной лавочке лишнего не наболтал.

    У Тиши аж голова от этаких мыслей закружилась. Такие картинки перед глазами стояли -- одно загляденье!

    Квас прбирал своей крепостью до самой спины, ее нижней части. И ладно бы только крепостью. Что-то в брюхе нехорошо заурчало. Надо бы до ветру бежать. Эх, успеть бы!

    Оставив ковш прямо на ступеньке, холоп вскочил и вприпрыжку понесся к ближайшим деревьям, до которых было саженей тридцать. Едва добежав, Тихон скрылся в кустах. Смотрел, однако ж, на дом, -- дверь-то открытой оставил, -- а вдруг какой лихой человек забредет.

    Но случилось наоборот. Никто в дом не вошел, вышел из двери белый волк, о котором Тиша уж и думать-то забыл. В сиянии полной луны его шерсть отливала чистейшим серебром. Зверь неспешной, но осторожной походкой направился прямо к вынужденному Тихонову укрытию. Вот, диавол! Волчара, туды его! Кабы не откусил чего! Кто его, зверя, знает?!

    Но, по всей видимости, волк нападать не собирался. Потоптавшись на полянке перед рощей, зверь уставился на шевелящиеся кусты, оживленные так внезапно занедужившим холопом. Пожалуй, надо выходить, -- заметил, ирод!

    Белый волк ничего сказать не мог, одно слово -- животное, а в холоповой черепушке что-то щелкнуло, -- мол, идем со мной. Странно, но Тихон почувствовал волю зверя, которой не подчиниться не мог. И он пошел.

    Шли долго, пробираясь сквозь кусты. Наконец, за редеющими деревьями показалась поляна, -- это Тиша понял по лунной дорожке, которая за ними виднелась совершенно гладкой. Выйдя на странную лужайку, -- холоп ранее всю рощу прошастал вдоль и поперек в поисках малинников, а ее не видал, -- волк остановился и кивком головы словно позвал онемевшего от страха и удивления парня. Что оставалось делать? Только подчиниться.

    Прямо перед тем местом, где стоял зверь, Тихон увидел такое, что мороз буквально пробрал его насквозь. В центре поляны зияла дыра шириною в два аршина, а из нее торчала тонкая приставная лестница, должно быть, медная. Но не дыра и не лестница так испугали холопа, -- из-под земли вырывался красный луч, который не терялся среди высокой травы, а бил прямо волку в глаза, от чего они пылали огнем. Жуть!

    Тиша хотел развернуться и бежать, бежать, бежать, но его ноги словно вросли в землю. Он стоял на самом краю входа, и рука помимо его воли тянулась к началу лесенки. Зверь, казалось, окаменел. Под его взглядом, ноги холопа ожили, но не понесли его прочь, а ступили на первую ступеньку. Сначала левая, затем правая. Левая-правая, левая-правая, левая-правая… В Тишиной голове эхом отдавались его собственные шаги, наполнявшие металлическим гулом окружающее, казалось, бездонное пространство, из которого со всех сторон шел пурпурный свет.

    Господи, спаси и помилуй раба твово грешного, холопа Тихона, не дай помереть незаслуженною смертию…

    Молитва не помогала, -- ноги не хотели подчиниться голове и продолжали нести все тело вниз. Левой-правой, левой-правой, левой-правой… …спаси и помилуй раба твово, холопа Тихона… Левой-правой, левой-правой… …не дай помереть незаслуженной смертию. Матушка Пресвятая Богородица… Левой…

    Ступени, наконец, закончились. Этот спуск показался Тихоном самой вечностью, но страх неожиданно пропал. Посреди обширной залы, рассвеченной множеством пурпурных и изумрудных огоньков, нежно и заботливо чьей-то неведомой рукой вкрапленной прямо в отделанные черным мрамором стены, виднелось возвышение, похожее на алтарь. Прямо на нем сидела удивительной красы девица, завернутая в одну лишь белую шелковую материю, которая не скрывала, а лишь подчеркивала удивительно ладное гибкое тело.

    -- Здравствуй, Тихон Мужик. Так ведь ты отныне собираешься зваться? Ведомо мне, что зло привело тебя ко мне, а страх лишь подгонял. Но это не беда. Али Шер отныне мне слуга, и коль ты пошел за ним по его воле, значит, судьба у тебя иная, чем жить в Слободе и спать под лоскутным одеялом. Оно и к лучшему.

    Тихон стоял словно в оцепенении. Но такое состояние его было вызвано скорее изумлением, от былого страха не осталось и следа. Что она балакает? Какое зло, что за Али Шер, или как его там?

    -- Али Шер и есть Зло, белый волк, помнишь его?

    Как не помнить?! У-у, чудовише! Еще и лезть сюда заставил, зверюга. Попадись он мне, -- шкуру на воротник пущу!

    -- Да не злись ты, успокойся, -- певучим голосом протянула дивная барышня. -- Он же к счастью тебя привел! Благодарить должен, а не гневаться. И потом, шкура его тебе не по зубам.

    Только теперь Тихон понял, что не произнес ни слова, но на все вопросы получал ответы. Чудно как-то!

    -- Милая барышня, а ты сама-то кто будешь? Из какой фамилии? Что-то раньше я тебя не встречал. Уж не колдунья ли?!

    -- Нет, Мужик, не колдунья. А из фамилии я тебе все одно неведомой. К чему расспросы? Звать меня можешь Мортой, или Мартой, -- как тебе удобнее. Много мне имен, но знать тебе их ни к чему.

    Несмотря на все свои загадки, Марта была чудо как хороша. Эх, что за девица!

    -- Нравлюсь? -- барышня звонко рассмеялась и смех ее, ударившись о мраморные стены, разлетелся на мириады невидимых звенящих колокольчиков. -- Так возьми меня! Иди, иди же ко мне! Смелее!

    Тихоном овладело такое желание, что сопротивляться ему парень был не в силах. Срывая на ходу рубаху, он чуть не бегом припустил к Марте. Кровь его закипала, все тело стало напряжено, словно лебедочный трос, коим поднимали колокола на башню Храма Святого Петра. Ничего в жизни не хотел теперь Тиша так, как овладеть в ту же минуту этой черноволосой барышней и быть всю оставшуюся жизнь, пусть осталось бы ее лишь час, только с ней, видеть ее, целовать ее всю и любить, любить, любить…

    Марта скинула с себя нежную материю, которая тут же обратилась в пушистую перину размером с царскую постель, и легко скользнула в самый ее центр. Разбухшие от желания губы Тихона слились с губами дивы, и зала вдруг наполнилась настоящей, теплой, даже горячей, такой новой и заманчивой жизнью. Свет стал нестерпимо ярким, откуда-то из глубины залы полились звуки восхитительной мелодии. Все подземелье словно ожило: отовсюду неслись голоса, запахло пряными яствами.

    Часы летели минутами, а Тихон все не мог остановиться. Он покрывал тело Марты поцелуями, входил в нее нежно, затем страстно и жестоко, затем… Живой клубок, словно свитый из обнаженных тел невидимой рукой талантливого мастера, был похож то на причудливые корни деревьев, то на удивительные античные скульптуры. Страсть, разгоревшаяся в душах, терзала тела бесконечной и прекрасной любовью.

    Музыка резко стихла, и только тогда объятия ослабли, а мокрый от пота свиток распался на два прекрасных тела -- мужское и женское. Тихон никогда не был о себе высокого мнения, но что-то вдруг с ним в душе произошло. Он почувствовал себя красивым и умным, желанным и любимым. Парень сел на перине. Марта лежала на спине с закрытыми глазами. Боже, как она была восхитительна! Нет, это не земная красота! Таких женщин быть просто не может. Ее белая как снег кожа даже не покраснела от долгих любовных игрищ и напоминала тот шелк, в который девушка была сначала завернута, и который удивительным образом превратился в чудное ложе. Ее волосы благоухали изысканными восточными запахами, каждый из которых, казалось, жил своей собственной жизнью, а вместе они составляли удивительный букет. Ее…

    …Перед ложем появился маленький смешной человек в красной хламиде с двумя серебряными кубками в пухлых безволосых ручках.

    -- Тихон и Марта, объявляю вас мужем и женой! Испейте эти чаши до дна, чтобы быть в горе и радости, во зле оном и зле ином! Прошу вас!

    Он протянул подношение обнаженным, сидящим на перине, любовникам, и учтиво поклонился. Парень и девушка взяли из его рук кубки и тут вдруг со всех сторон громом ударили голоса:

    -- Бру-дер-шафт! Бру-дер-шафт!! Бру-дер-шафт!!!

    Марта, не выпуская чаши, своей рукой проникла под рукой Тихона, и их губы слились сначала с холодным серебром, а затем друг с другом. В Тишиных ушах шумел морской прибой, его нос вдыхал все лучшие запахи мира… Марта… Марта. Теперь мы с тобою навсегда. Милая Марта. Мне никто больше не нужен. Только ты, ты, ты…

    Долгий поцелуй, сопровождавшийся настоящей овацией, завершился. Бывшему (или еще настоящему? Нет, точно бывшему!) холопу не стало ни капельки стыдно, что он сидит голым и целуется на глазах у сотен людей. Тихон даже не заметил, откуда они появились, но не задумывался над этим фактом. Значит, так надо. И все. И никакой глупой застенчивости. Таким счастливым он поистине не бывал еще никогда!

    А вокруг разворачивалось замечательное и торжественное зрелище. Все находившиеся в мраморной зале были одеты в одни лишь разноцветные накидки. У всех, кроме него и Марты, на головах покоились тонкие серебряные обручи с вкрапленными в них зелеными прозрачными камнями, должно быть изумрудами.

    Вновь выскочивший невесть откуда смешной толстячок водрузил на голову Тихона такое же кольцо и торжественным фальцетом провозгласил:

    -- А теперь -- праздник! Вас приглашает Тио, ныне обрученный со Злом!

    Тихон не без интереса ждал появления устроителя бала, которого только что объявили. Но все окружающие почему-то смотрели на него, чего-то ожидая.

    -- Милый, они ждут от тебя знака. Махни им рукой.

    Тихон вопросительно взглянул на Марту, но отмашку толпе дал.

    Что тут началось! Все -- и мужчины, и женщины сбросили с себя сияющие плащи и остались совсем, если не считать сияющих венков, нагишом. Музыка, притихшая во время поцелуя, снова рванулась в залу ото всех стен. Только сейчас Тихон заметил, что у расположенных вдоль стен колонн, которые держали высокий мраморный свод, стоят обнаженные, как, впрочем, и все остальные, арапы, а в руках у них диковинные приспособления, похожие на кузнечные горны, из которых и льется громкая, но удивительно красивая мелодия. Странные это были музыканты, точно механизмы какие, работающие в такт. Все движения их были синхронны и отлажены, менялся лишь темп накачки мехов.

    А все приглашенные, которые, как и арапы, также удивительно похожие друг на друга, но белые, с радостными и сладострастными до безумия лицами отдались пороку.

    -- Видишь, теперь ты их хозяин! Нравится тебе власть? -- мурлыкающий голос Марты звучал у самого уха. -- Прикажи им, они голыми руками растерзают друг друга! О, мой повелитель!

    Марта снова залилась звенящим смехом, заглушившим стоны толпы и музыку.

    -- Тио! Великий Тио! Теперь ты -- хранитель Инкарнатора. Он сам выбрал тебя! А это великая честь! Ибо тот, кто оберегает его, достоин только самого лучшего! Например, меня! Нравлюсь я тебе?

    -- О, Марта! Я и мечтать не мог о такой женщине как ты! Я сделаю все, что ты захочешь! Только скажи мне!

    Но Марта не ответила, а лишь обвила шею своего любовника. Нет, теперь уже мужа. Сочные губы прекраснейшей из женщин скользнули вниз по телу вновь онемевшего от неземного удовольствия Тихона, и тело его всколыхнулось, напряглось, словно пружина. Налившиеся чудовищной силой руки подняли диву над головой и подбросили ее к самому своду. Затем ноги, оторвавшись в прыжке от пола, понесли его вверх. Они слились в единое прямо в воздухе и теперь медленно и легко опускались обратно, где на месте еще несколько секунд назад лежавшей перины, серебрился чистейшей воды бассейн. Ледяная вода дала им новые, мало с чем сравнимые, ощущения.

    -- Милый Тио, теперь тебя ждет высшее наслаждение!

    Они, наконец, вышли из воды и стояли на самом краю бассейна.

    -- Смотри же!

    К ним вприпрыжку бежал все тот же низкорослый толстяк, только теперь плаща на нем не было. Смешной какой, на теле нет ни единого волоска, словно ребенок!

    -- Не удивляйся Тио, он наивен, как все самое первое. Он добр ко всем, кто его постигает.

    -- Кто он, Марта? Твой шут?

    -- Да. Люди зовут его Первородным Грехом. Поэтому он так мил, не правда ли? Сейчас он даст тебе чашу с лучшим на свете вином, а ты отдай ему это. -- Марта протянула Тихону легкий и острый кривой меч. -- Остальное увидишь, когда осушишь чашу до дна. Только не отрывайся, это может плохо кончится.

    А толстяк уже протягивал новому повелителю огромный кубок.

    -- Чего же ты ждешь, Тио? Пей!

    -- До-пос-лед-ней-кап-ли!!! -- скандировало многоголосым хором окружение. -- Пей-пей-пей!!!

    Тихон прильнул к чаше. Вино оказалось слегка солоноватым, но действительно вкусным. Парень был бы и рад оторваться от чаши, но не мог, словно кто-то насильно поил его. И только когда последняя капля побежала к его рту, кубок оторвался от Тихона и со звоном упал на каменный пол.

    Вопреки Тихонову ожиданию, вокруг творился какой-то жуткий спектакль. Толстяк, который уже не казался милым и безобидным, с кривым поблескивающим мечом в руке, вывел к самому бассейну десятка три обнаженных молодых парней и девушек и начал точными резкими ударами отсекать им головы, которые отскакивали прямо под ноги Великого Тио. Тела казненных падали на колени, и из их разверзнутых шей прямо в бассейн хлестала шумными клокочущими потоками алая кровь. Марта снова смеялась, вокруг продолжалось веселье.

    Внутри у Тихона все опустилось. Он почувствовал накативший вдруг на него приступ отвращения ко всей этой кровавой оргии, развернувшейся вокруг. Хотелось бежать. Но как, куда?

    -- Тио, я же велела тебе выпить все ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ! Как посмел ты ослушаться! Инкарнатор тобой будет недоволен! Подними кубок, Первородный, и дай его твоему Повелителю! Пусть он исполнит свой долг до конца!

    Но чаша невероятным образом покатилась к бассейну, -- то ли кто-то невзначай толкнул ее ногой, то ли чья-то сильная мысль заставила сосуд упасть в кровавую воду.

    Последнее, что услышал Тихон, были гневные слова Марты:

    -- Все равно ты теперь обручен со злом! Вернешься, идти тебе некуда. Помни -- тебя выбрал сам Инкарнатор…

    * * *

    Когда Тихон очнулся, первое, что он увидел, была каменная стена. Но она была не черной, а солнечно-желтой. Шея, впрочем, как и все тело, болела, но надо было что-то делать, поэтому холоп решил сначала осмотреться. Обстановка показалась Тише знакомой, где-то он ее уже видел!

    Неподалеку раздались чеканные шаги. У холопа сработал инстинкт самосохранения и он спрятался за портьеру, скрывавшую часть стены. Тут было темно, тепло и пыльно, плотная ткань не пропускала ни света, ни сквозняка. Выглянув сквозь тонкую щелочку наружу, Тихон заметил двоих офицеров, шагающих сквозь зальную галерею.

    Вот оно где я! В Летнем Дворце императрицы, в ея Янтарной комнате! Господи, помилуй, как я сюда попал?

    Но рассуждать об этом было некогда. В любой момент его могли заметить. Надо быстро уносить ноги…

    Только тут Тихон заметил, что он абсолютно гол. Значит, правда все-таки…

    Глава 13. Началось

    Началось что-то странное.

    Точнее, в любое другое время и в любом другом месте странным бы это не показалось. Но на прибрежной вилле такого безобразия отродясь не видывали.

    Во-первых, обитатели дома проснулись раньше заведенного порядка на целый час.

    Во-вторых, завтраком еще даже и не пахло.

    В-третьих, прямо под окнами какой-то белокурый здоровяк под громкую хриплую песню на неизвестном языке, которая, впрочем, и слышалась из такой же неказистой магнитолы, пристроенной на веранде, делал утреннюю разминку в одних баскетбольных трусах и дешевых кедах на босу ногу.

    Да, чего только жители дома не навидались по всему белу свету, но такого хамства по отношению к обычаям…

    На улицу выскочил подросток и подбежал к незнакомцу:

    -- Who are you? -- спросил он на английском.

    Парень улыбнулся и неожиданно просто ответил:

    -- Ху надо. А ты из ху?

    Теперь пришлось удивляться Шуре, а это он не мог изменить своей давней привычке, которой и в своем родном Петербурге, переехав в новый дом (в старом-то дворе все давно уже его знали), каждое утро нервировал соседей. Старенький кассетный панасоник середины восьмидесятых, -- этакий фетиш-реликвия, -- был вечным и верным спутником Расстрельникова во всех его путешествиях. А самопринудительная зарядка под хриплый голос Высоцкого не только взбадривала, но и заставляла забыть о жестоком похмелье.

    Да, теперь пришлось удивляться Шуре, потому что подросток неожиданно ответил на чистейшем русском.

    -- Я -- Алишер, мы с родителями живем в этом доме. Ты ведь из России?

    -- Ну, ты даешь! Узбек что ли, Алишер? -- недоуменно отозвался остановившийся Расстрельников.

    -- Нет, я по национальности пуштун. Местные нас вообще за арабов принимают, Анжелику спроси или Петера. …Хотя, они вроде и не местные… А что, я похож на узбека? -- В свою очередь удивился мальчик.

    -- Да, нет, я так. Просто ты по-русски прилично говоришь, и имя у тебя какое-то среднеазиатское -- Алишер. Алишер Навои, слышал?

    -- Конечно, слышал. Даже читал. В подлиннике. У меня способность к языкам, практически любой могу выучить недели за три-четыре. Было бы желание. А его почти никогда нет… Вот и знаю языков всего пятнадцать… Нет, шестнадцать почти! Санскрит доучиваю.

    Шура обалдел от речи этого вундеркинда. Блин, ему бы такие способности!

    -- Нет, ну ты в натуре чокнулся! И чё ты здесь в таком случае делаешь? Мотайся по свету, заколачивай бабки!

    -- Что заколачивать?

    -- Ну, деньги! С такими способностями, как у тебя можно приличный доход иметь. Не думал? Или стариков жаль?

    -- Каких стариков?

    -- Э-э, родителей, балда! Это я так родителей называю.

    -- А!

    -- Вот те и а-а -- сказал Пятачок, подарив Ослику медвежье ухо, -- сострил Шура. -- Ладно, я пойду умоюсь, потом поговорим, окей?

    -- Хорошо. Приятно познакомиться. Только ты так и не сказал, как тебя зовут.

    -- Шура. Зови меня -- Шура. Договорились?

    -- Конечно, Шура.

    Алишеру понравился этот веселый русский. В нем чувствовалась какая-то неведомая сила. В общем, с первого взгляда видно было надежного и, главное, порядочного человека. С такими дружить лучше всего. Не то, что Петер -- мечтатель и размазня, способный лишь курить свою дурацкую сигару и обольщать флегматичных красавиц типа Анжеликиной дочки. Как такие разные люди могут быть друзьями? Мальчик уже с вечера был наслышан, что к Петеру приехал друг, но он думал, что тот окажется таким же инфантильным очкариком. А тут такой сюрприз, это ж надо!

    Расстрельников пошел умываться не в дом, а трусцой побежал в направление пруда. Зачем нужен фильтрованный душ, когда в двухстах шагах такой изумительный водоем. Скинув спортивные трусы, он нагишом бухнулся в прохладную воду. Какой кайф -- вот они, прелести сельской жизни, пусть даже итальянской! Поплавав минут десять, Шура так же стремительно выскочил на берег и в считанные секунды надел свое нехитрое одеяние. Жуткого похмелья как не бывало. Так, голова чуть побаливает. Ничего, решение проблемы в обычной чашке крепкого кофе, выпитой натощак.

    Шура возвращался к дому. На крыльце сидела сумбурная фигура Петера, -- который физических упражнений после окончания школы не признавал в принципе, -- присосавшаяся к горлышку поллитрового вискаря. У всех свои методы оздоровленья организма. Стоит ли за это осуждать?! Расстрельников считал, что любая критика разрушает отношения. А оно нам надо?.

    -- Физкультпривет выходцам из России!

    -- Алкостоп урожденным чехам.

    Вот и обменялись дружескими приветствиями.

    -- Слушай Петер, твой хозяин -- вполне приличный парень.

    -- Который, старший или младший?

    -- Я думаю, младший. В его возрасте достаточно редко заводят детей.

    -- Алишер? Да, ничего мальчишка. Только хмурый какой-то и замкнутый.

    -- Мне так не показалось, -- Шура недоуменно взглянул с высоты своего роста на сидящего друга. -- Наоборот, первый подошел знакомиться, о себе малеха рассказал. Ты знаешь, что он пуштун?

    -- Кто?

    -- Ну, пуштун. Национальность такая. Как они только здесь оказались? Все говорят -- нищий и безграмотный народ. Ничего себе, безграмотный! Шестнадцать языков пацан знает!

    -- Будь у тебя два мозга в черепушке, ты бы все тридцать знал.

    -- Что ты несешь? Закусывать надо. Лопаешь с утра пораньше, мудак. Про печень слышал?

    -- Даже ел когда-то. А мозга -- точно два. Сюда знаешь какие светила его обследовать ездят?!

    -- Да, ну тебя, алкаш, протрезвеешь, серьезно поговорим. На тебя даже через рентген смотреть противно. Дурак, посадишь организм и будешь жить остатки дней своих на койке на больничной. В лучшем случае.

    -- Ладно, не надо морали, -- устало отмахнулся Петер. -- Пошли лучше, порубаем. Завтрак стынет.

    Мужик, покачиваясь, поднялся на ноги и нетвердой походкой направился внутрь дома. Расстрельников последовал за ним. Посреди кухни, на грубом деревянном столе дымились аппетитные гренки, с плиты, у которой в фартуке стояла Элиза, распространялся кофейный аромат. В животе у Шуры заурчало. Вот оно -- рождение зверского аппетита!

    -- Привет, Элиза! Как спалось? -- поздоровался Расстрельников, но ответа не получил. Точно, она ж не знает русского!

    -- Петер, скажи девушке, что я желаю ей доброго утра, -- Шура обращался уже к Петеру.

    -- Зачем? Ей по-барабану твое внимание. Хорошая девка, но лентяйка, каких свет не видывал. Слова лишнего не скажет, руку лишний раз не подымет.

    -- А ты на что? Сам говорил -- у вас любовь!

    -- Может у меня и любовь, да только ей, похоже, все равно. Тоже мне, спящая красавица, которую не только поцелуем, но и динамитом не разбудишь. Смотри…

    -- Элиза! -- крикнул Мужик так, что казалось сейчас посыплется на пол посуда.

    Девушка как стояла у плиты, так и осталась. Не только не обернулась, даже не вздрогнула. Шура не выдержал:

    -- А что мать ее говорит? Врачу показывали? Она же, блин, больная!

    -- Да никакая она не больная, ленивая просто, -- Петер не без сожаления махнул рукой. -- Я ее и в город хотел свозить, и на море вывести, искупаться. Дохлый номер. Со двора ни ногой. Проси -- не проси, все едино. Не охота ей, видите ли. Зачем куда-то тащиться, когда здесь все есть -- и вода, и еда, и постель, и самец. Я, то есть. Пришел, удовлетворил, ушел. А ты лежишь себе и персики жуешь. Не жизнь, малина!

    -- Петь, да ты что?! Это же животное! И сам ты на скотину порядочную начинаешь походить, -- Расстерльников друга определенно не узнавал. Где потерялся тот живой, вечно ищущий приключений Петер, которого он знал больше десяти лет?

    Этот тип, который сидит напротив и дринчит из горлышка виски?! Нет! В этом доме определенно что-то не так. Вундеркинд с двумя мозгами, слабоумная красавица, которой на все плевать, Петер, который запил как разорившийся сапожник. И потом, он же звонил мне, просил, чтобы я приехал. А теперь сидит и как будто на все ему наплевать! Помощь действительно нужна. Скорая психиатрическая!

    -- Эй, подруга! Когда кофе будет? Ты что, нас голодом заморить решила?!

    Девушка на этот раз обернулась, более того, направилась к столу, за которым сидели приятели. В руке ее была большая джезва, которую она уж как-то очень медленно поставила на стол. Так же нехотя возникли три чашки, которые, по-видимому, предназначались для кофе.

    -- У нас что, самообслуживание? Прекрасно, -- Шура взял джезву и налил ароматный напиток Мужику и себе. Третья чашка осталась пустой. -- Понимаешь, тебе не хватило, -- якобы огорченно обратился Расстрельников к Элизе, -- Хочешь кофе, придется сварить еще.

    В глазах девушки проскользнуло недоумение. Сработало, -- подумал Шура, -- первая попытка удалась. Неплохо, значит, кое-какие переживания ей еще не чужды. Отсюда мораль -- надо подругу реанимировать. Но этим займемся позже, главное сейчас -- Петер.

    * * *

    Выходя из дома, приятели столкнулись нос к носу с Анжеликой. Та поднималась на крыльцо с корзиной, полной ананасов, и от неожиданности чуть не завалилась на спину. Эх, такое зрелище пропустили, -- Шура даже в мыслях оставался верным себе и своим привычкам.

    Ни слова не говоря, а лишь кокетливо сразу после прошедшего испуга улыбнувшись, толстуха прошла в дверь, и чрез минуту Расстрельников с Мужиком слышали ее тяжелые шаги из дома на ведущей в подвал, на кухню, гулкой деревянной лестнице.

    -- Пойдем, дружище, на море. Помнишь: на огонь, воду и чужую работу можно смотреть бесконечно?

    Парни рассмеялись. Наконец-то их отношения начинали налаживаться. Петер приходил в себя. Но после чего?! Шуре предстояло это выяснить.

    Увязая в мелком береговом песке, они шли в сторону скалы, уходящей далеко в воду. Красота! На Финском заливе природа совсем другая, и это не удивительно -- там север, здесь юг! Там вечно грозовое море, здесь -- ясное! Да, за границей и море синее, и воздух чище, и климат лучше! Но жить постоянно здесь утомительно. Не удивительно, что Цезаря тянуло с наскучивших ему Апеннин на север, где столько загадок. Здесь красиво и тепло, но постоянно жить скучно -- уж очень все вылизано.

    -- Ну что, Петь, рассказывай, зачем звал, что произошло? -- Шура решил не ходить вокруг да около, а начать прямо в лоб. Петер не ожидал такого поворота и слегка замялся, но вскоре взял себя в руки и начал свой рассказ. Видно было, что ему невыносимо тяжело, но в себе держать ТАКОЕ нельзя. Проблему надо решать, пока еще не стало слишком поздно.

    Он говорил, говорил, говорил. И, чем дальше уходил его рассказ, тем Расстрельников понимал, что с другом действительно произошло что-то из ряда вон выходящее. Так не врут.

    * * *

    -- Тем утром я готов был бежать. Бежать куда угодно -- на машине, автобусе, поезде, самолете! Бежать, чтобы никогда больше здесь не оказаться и все забыть. Мне так страшно, Саша, никогда еще в жизни не становилось. Даже тогда в пещере в Крыму! Там было все ясно, и надежда на благополучный конец оставалась. Здесь я вновь почувствовал, что не один, только час назад, на кухне, когда ты расшевелил в Элизе злость. Я понял, что ты действительно сильный, и вместе мы сможем выбраться отсюда. Ты ведь вытащишь меня, Саша?

    -- Посмотрим. Я еще подумаю, нужен мне такой друг или нет.

    Друзья снова рассмеялись. Мужик прекрасно понял, что ответ утвердительный. Шура вообще редко изъяснялся лаконично, такая уж у него натура -- в любой, казалось бы, самой безвыходной ситуации, он ни за что не признается в ее неразрешимости или собственной слабости. До сих пор так оно и случалось.

    У Петера полегчало на душе. Приехал! Наконец-то Саша приехал! Теперь все будет чики-поки, как постоянно говорил этот вечноцветущий русский. И Мужик продолжил свою невероятную историю:

    -- В то утро обитатели дома проснулись в обычное время. Я еще до рассвета решил, что сбегу в тот же день. Собирался, как обычно, уехать с корзинами на рынок во Флоренцию, а там сесть на ближайший поезд и рвануть вон из этой проклятой страны. Куда угодно, лишь бы денег хватило пересечь границу.

    Так я и поступил. Но, приехав в город, я вдруг обнаружил, что, собираясь впопыхах, забыл документы. А кто ж меня выпустит из Италии без паспорта?! Приходилось возвращаться, а побег отложить на следующую неделю. Но надо было подстраховаться, тогда-то я и позвонил тебе. Извини, рассказывать по телефону не мог, ты бы не поверил. Так? То-то!

    Услышав твое обещание, я немного успокоился. Появилась хоть какая-то надежда. Ты, Саша, удачливый человек. А те, кого любит госпожа Фортуна, выберутся из любой ситуации. Не злись на меня, что я тебя использовал, хорошо?

    -- Да брось ты, использовал, и бог с ним. Мне не привыкать. Меня все используют. Только я потом плату за свои услуги беру. Чем расплачиваться будешь, потомок Яна Гуса?

    -- Не знаю, разберемся потом.

    -- Ой-ой-ой, разберемся! За чистую монету принял?

    -- Саш, извини, я сейчас шутки воспринимать не готов. У меня одно желание -- смыться отсюда подальше.

    -- Так в чем дело? Смывайся!

    -- Не могу. Как только уезжаю отсюда, теряю память. Ты же видел!

    -- Да уж! Кстати, о желаниях. Есть такая восточная притча о том, что желания надо четко формулировать. Ты вот хочешь уехать. А куда, на чем, как -- думал? Лишь бы убраться отсюда -- это не желание. Убраться можно и в рай, например. Тебя такая перспектива устраивает?

    -- Что ты говоришь?! В какой еще рай?

    -- Умница! Нам туда еще рановато. Так вот, слушай притчу, -- Шура хитрил, никакой притчи о желаниях он не знал, просто пересказал обычный анекдот, придав ему своим бескостным языком восточный колорит:

    -- Однажды в чайхану зашла странная компания -- одетый в дорогой халат и расшитую тюбетейку человек, аист и мокрая кошка. Хозяин поинтересовался, чего пожелает досточтимая компания. Человек заказал чашку зеленого чая, его попутчики тоже. Чайханщик выполнил заказ и спросил с гостя серебряную монету и две медных. Человек залез в свою суму и, не глядя, вынул требуемую плату.

    На следующий день, в ту же чайхану снова явилась странная компания. Теперь человек заказал черный чай и лукум на всех, а аист с мокрой кошкой, как и вчера, по пиале зеленого. Хозяин попросил плату в две серебряные монеты и одну медную. Человек опять полез в суму и снова вытащил не глядя требуемое количество денег.

    Придя в чайхану на третий день, компания заказала жареного барашка и три пиалы черного чая. Плата на этот раз оказалась значительно выше -- пять серебряных монет и три медных. И опять, как и раньше, человек из сумы достал требуемую сумму, и, даже не взглянув, отдал деньги чайханщику.

    Тот был человеком мудрым, с расспросами обычно к гостям не лез, но тут уж любопытство пересилило вежливость, и он поинтересовался у незнакомца:

    -- Милый человек, мне интересно, почему у тебя такая странная компания, но я об этом спрашивать не буду -- каждый волен дружить с тем, кто ему нравится. Но скажи мне, как ты, не глядя, достаешь из своей сумы всегда столько денег, сколько требуется заплатить?

    -- Понимаешь, добрый хозяин, умер год назад мой отец, который славился в Багдаде самым великим чародеем. Умер и не оставил мне ничего кроме лампы. И решил я, что отец, который всегда был ко мне добр, не мог оставить любимого и единственного сына без наследства. Я потер лампу, и оттуда появился джинн. Я выполню любые твои два желания, но потом ты меня отпустишь. Так хотел твой отец, -- сказал он. Конечно же, я согласился. Первым желанием, что поведал я джинну, было то, чтобы у меня всегда было ровно столько денег, сколько мне нужно -- не меньше и не больше. Джинн исполнил его, и теперь я действительно нахожу в своей суме всегда столько монет, сколько мне надо для платы, -- покупаю я верблюда или плачу за чай.

    А вот второе желание я не продумал и попросил у джинна, чтобы со мной рядом всегда была длинноногая цыпа с влажной кисой…

    Петер от смеха чуть не лопнул. Давно он так не смеялся! Но ведь действительно -- у притчи был смысл: формулируй свое желание точно, если не хочешь, чтобы оно исполнилось шиворот на выворот.

    Шура ухмылялся. Трюк удался -- притча оказалась не только веселой, но и убедительной.

    Мужик, нахохотавшись до икоты, наконец, остановился. Пора было рассказывать о своем происшествии дальше. Тем более что солнце близилось к зениту -- скоро обед, в доме их могли хватиться.

    -- Саша, ты меня больше не перебивай, а то я никогда не закончу, хорошо?

    -- Хорошо. Молви слово, отрок дивный!

    -- Так вот, позвонив тебе, я отправился на рынок за продуктами и, вот чудо, встретил там Анжелику, ту толстуху, Элизину мать, помнишь? Я не подал виду, что заметил ее. Но Анжелика явно за мной следила. Мы давно уже не ездим во Флоренцию вместе, теперь это исключительно моя обязанность.

    Накупив продуктов, я отправился на станцию. Мой автобус должны были подать под посадку с минуты на минуту. Я уже подходил к кассе, когда мне на плечо легла рука. Я сразу понял чья, поэтому, изобразив на своем лице изумление, спросил Анжелику, что она делает в городе. Что угодно я ожидал от нее услышать -- мол, выходной или так, в город по своим нуждам выбралась. Но она врать не стала: За тобой слежу, голубчик. Что, бежать вздумал? Вот, черт! И эта стерва здесь замешана, -- подумал я, но вскоре понял, что она зла мне не желает.

    Мы сели в автобус на свои привычные места, на корму, как выражается толстуха. Я разговора не начинал, ждал, пока она сама все расскажет. Но ждать можно до бесконечности! А Анжелика, похоже, ничего говорить мне не собиралась. Не выдержав, я спросил ее, что все это значит? С чего она взяла, что я хочу куда-то уехать? На это она ответила, что я нужен здесь, потому что я, дескать, потомок какого-то русского мужика, и без меня весь этот бардак не разгрести. И еще она сказала, что я очень хорошо сделал, позвав тебя. Выследила, зараза этакая.

    Но самое интересное было впереди. Анжелика начала рассказывать мне про Янтарную комнату, пропавшую во время второй мировой войны из Екатерининского дворца, что под твоим родным Питером. Мол, в этой комнате кто-то живет, и, не дай бог его оттуда выпустить. Кто? Вопрос! А комната эта сейчас находиться в Аргентине, в тридцати милях от Буэнос-Айреса, на старой заброшенной вилле, где прожил свои последние годы Мартин Борман, знаменитый нацистский партайгеноссе, ближайший друг и соратник Гитлера. Все знали, что он сбежал, захватив с собой сокровища Третьего Рейха, но куда, не знал никто. Были сведения, что якобы кто-то видел похожего человека и в Аргентине, но они не подтвердились, и эту версию признали несостоятельной, как, впрочем, и все другие.

    Я сначала не мог понять, какое отношение к обитателям нашего дома имеет Янтарный кабинет, сбежавший нацист и мы с тобою, но вскоре Анжелика все разъяснила.

    Саша, ты только не думай, что я сошел с ума. Мне самому сначала казалось, что этот бред не имеет под собой никаких оснований. Однако вчера ночью я убедился -- все-таки, имеет.

    Но обо всем по порядку.

    Слышал ли ты что-нибудь об Инклюзорах? Нет? Не удивительно. Наверное, они все-таки существуют. Я сначала сомневался, но, как ты понимаешь, лучший способ развеять сомнения -- докопаться до истины.

    Так вот, в ту ночь, когда я проследил за Алишером, отправившимся в оливковую рощу, я понял, что здесь завязаны какие-то потусторонние силы. Поначалу мне везде мерещились вампиры, ведьмы и прочая чушь. Арабчонка я принял за оборотня, и это вполне объяснимо. Днем он один, а ночью совсем другой. Не волк, конечно, но и не человек. Причем, когда я потом пытался спросить у мальчика, чем он занимается ночью, он посмотрел на меня как на идиота. Чем нормальные люди занимаются ночью? Да спят, чаще всего! Вот и он так ответил. На мой вопрос о чистом белье в его постели он не без иронии сообщил, что чистое оно потому, что он каждый день ходит в душ, а простыни его я еженедельно меняю, -- иначе бы меня здесь не держали. И вообще, хватит забивать голову всякой ерундой, ему, видите ли, пора заниматься.

    То есть, парень ничего не знает, что его тело делает ночью. Он хоть и выделывался, но говорил правду. Я чувствую, когда мне лгут. Лунатизм какой-то!

    Дальше. Когда я рассказал Анжелике о своих ночных похождениях, она что-то уж очень была спокойна. Мне даже не по себе стало от такого безразличия. Если бы я не знал ее раньше, -- дай только повод языком потрепать, а тут -- ни шуточек тебе, ни ухмылок. Только поинтересовалась, почему я не засыпаю в одиннадцать. Я, естественно, ответил, что я свободный человек и в нерабочее время делаю, что мне угодно, и никого это не касается. Ох, Саша, видел бы ты ее удивленное лицо в тот момент! А потом она начала спрашивать, есть ли у меня какие-либо амулеты -- крестики, там, или камешки на веревочках. Я ей и показал янтарик, что ты мне давным-давно на счастье подарил. Ну и реакция была! Я думал, не проживу и минуты -- чуть не набросилась на меня, стерва старая! И что ее так взбесило?

    Проснувшись следующим утром, -- да, я решил по ночам больше судьбу не испытывать, поэтому заперся на ночь у себя в комнате, -- обнаружил пропажу камушка. Это из запертой комнаты! Я всегда, когда ложился спать, клал его на стул рядом с кроватью. Янтарь -- камень хрупкий, будет жаль, если он расколется. Кто его мог взять? Кому он нужен? Дешевка ведь!

    Тут я сопоставил все минувшие за последние двое суток события и вычислил вора. Правильно, кроме толстухи украсть камушек некому.

    Еще несколько ночей вплоть до сегодняшней, я дрых как сурок -- ложился в кровать ровно в одиннадцать и тут же засыпал. Теперь я понимал, что контроль над таким принудительным режимом у меня был благодаря неизвестным свойствам янтаря. Камень имеет какую-то неведомую силу, и эту силу у меня отобрали. Я уж думал, навсегда.

    А вчера появился ты. Анжелику было не узнать, -- все ходила вокруг тебя, чуть не облизывала. По-русски то она ни слова не понимает, а все щебечет и щебечет. Я почувствовал неладное и, пользуясь твоей усталостью и пьяным твоим безразличием, стянул у тебя твой янтарик. Тут ты и заснул прямо на кухне. Было как раз одиннадцать.

    Я твердо решил узнать, что там за тайна в оливковой роще. Во всяком случае, я понял, что терять мне уже нечего, кроме своей жизни. А кому, Саша, нужна такая жизнь в заточении?! Конечно, мне было страшно, но ты же знаешь, любопытство сильнее страха.

    Выходя из дома, я знал, что увижу. Но на этот раз я держал глаз и ухо востро. Белая фигура уже маячила за деревьями. В свете полной луны этого другого Алишера было видно прекрасно. Он словно шел по лунной дорожке. Я, прячась за стволами и кронами олив, осторожно пробирался следом. Луч небольшого фонарика, прихваченного с полки в холле, я направлял себе под ноги, чтобы, не дай бог, не наступить ни на какую сухую ветку.

    Тем временем, псевдоалишер остановился на краю колодца. Я притаился за толстой маслиной на самом краю поляны и ждал, что же последует. А произошло вот что. Белый посмотрел в мою сторону, и я, подчиняясь неведомой силе, пошел к нему. Влип, думал я, ну надо же! Снова влип!

    Вдруг из дыры в небо вырвался яркий красный луч. Это, скажу тебе, было зрелище! Что-то подобное я видел у Земекиса. Но Саша, здесь было не кино! И рассчитывать на простой розыгрыш не приходилось. Я шел прямо к источнику света. Мои руки поднялись на уровень груди и опустились на что-то холодное. Передо мной была металлическая лестница, я держался за основание, а бесчисленные ступени уходили вниз.

    Жуткий приступ страха схватил мое сердце. Я думал, что все -- конец. Жил Мужик, да весь вышел. А ноги, с невероятной скоростью перебиравшие ступени, несли меня вниз.

    Не знаю, долго ли продолжался этот сумасшедший бег, но, в конце концов, я оказался в огромном зале, стены которого были выложены черными мраморными плитами. От этих самых стен и шел свет -- красный и зеленый. Красный свет, собиравшийся под сводом в луч, удивительным образом устремлялся туда, откуда я только что появился, а зеленый таким же свитым из нитей лучом бил в центр помещения -- туда, где находилось какое-то возвышение. Мой страх совершенно бесследно исчез.

    Саша! На этом возвышении сидела черноволосая девушка такой красоты, какой на земле просто быть не может! Она показалась мне самим совершенством.

    А потом девица позвала меня, и мы всю ночь занимались любовью. Я не заметил, как вокруг собралось множество людей, все они скинули свои накидки и остались в чем мать родила! Такого беспредела, такой оргии я не видел даже во сне. Но мне абсолютно не было стыдно! Настолько естественно все происходило.

    Моя сногсшибательная любовница (как же ее звали?) через некоторое время велела всем убраться. Она налила в большую серебряную чашу вина и поднесла ее мне. Я пил, а она целовала и облизывала мое тело. Когда чаша опустела, она спросила меня: Тио, я жду твоего согласия. Когда я его получу? Я ничего не понял, -- почему она зовет меня этим именем? Тио? Я, кажется, где-то читал об этом. Что-то из мифологии Древнего Египта. А может, Вавилона? Нет, все-таки, Египта. Надо вспомнить: где же я о Тио читал, кто он?

    Да, вернемся к подземелью. Я спросил красавицу, о каком согласии идет речь? На что я должен согласиться? Она, казалось, слегка удивилась, но осталась спокойной. Вот тогда-то я и узнал, что существует какой-то Инклюзор, а я должен принести его в жертву тому, с кем обручился. Алишер поможет. А чтобы он тебе подчинился, возьми вот это. И она положила мне в руку здоровый зеленый камень. Я было подумал, что изумруд. Но чистых изумрудов таких размеров по-моему не существует. Чушь какая-то!

    Но там, в подземелье, ее слова не показались мне чушью. Только вернулся страх. Я закрыл глаза, а когда открыл, то увидел тебя, идущего мне навстречу. Себя я тоже не узнал, -- с каких это пор я по утрам пью виски? Тоже мне, новость!

    Я уж решил, что все приснилось, когда в мою правую ногу прямо в месте брючного кармана что-то впилось. Я полез в этот карман и нащупал там вот это.

    Петер вытащил руку из кармана и протянул Расстрельникову огромный изумруд, который сверкал под ярким полуденным солнцем всеми цветами радуги. Саша вылупил на камень глаза и стоял с открытым ртом, должно быть, целую минуту, а потом, придя в себя, чуть слышно вымолвил:

    -- Ну, Мужик, мы с тобой и влипли. Это же Инкарнатор…

    Часть вторая. Инкарнатор

    Глава 14. Янтарные капители

    -- Стой, где стоишь! -- Тихон понял, что удрать из дворца ему не удастся, и застыл на верхней ступеньке дворцовой лестницы. Он знал, что императорская стража шутить не любит. Сделаешь шаг, и меж лопаток в самый хребет врастет остро заточенный штык.

    -- Ты откуда взялся, Аполлон хренов? -- красивый раскатистый баритон, конечно, не был похож на ружейный выстрел, но звучал достаточно убедительно.

    На вопросы, знал Тихон не хуже любого другого, оказавшегося в подобной ему ситуации, следовало отвечать быстро и четко. Но язык словно приклеился к небу, и холоп промычал что-то невразумительное:

    -- Я-а… это самое… домой иду…

    -- Я тебя не спрашиваю, куда ты идешь! Вопрос задан ясно: ты откуда взялся? Отвечай! Будешь мямлить, всыплю сотню шомполов, разом вспомнишь, как мать тя рожала!

    Тише стало смешно. Он представил, как его, такого здорового детину, рожают. Он пытается вырваться на волю, но не может -- застрял, один нос торчит…

    -- Ах, тебе смешно?! -- Удар сапогом, по всей видимости, остроносым, в мягкое место не был сильным, но толчка вполне хватило, чтобы придать движение расслабленному телу ровнехонько на ниже находившуюся лестничную площадку, пол которой, отнюдь, не был устлан пуховыми перинами.

    Тихон аж услышал глухой стук своей бестолковой башки о твердые мраморные плиты. Услышал и отключился.

    Когда холоп пришел в себя, первое, что он увидел, был блнстящий бурый сапог, который стоял на белом полу точнехонько перед его носом.

    -- Проснулся? Что ж, с добрым утром. Пойдем-ка в подвал, будем из тебя остатки души вытряхивать. Матушка Лизавета Петровна страсть как воров не любит! Нам на это дело и самосуд разрешила. Подымайся, братец.

    И в сторону:

    -- Серенька, Гринька, подь сюды, я тут лиходея запоймал!

    Гринька с Серенькой, те стражники, которые накануне ржали у ворот над его хозяином, когда тот тащил волка на горбу, ждать себя не заставили.

    -- Бегём, Андреич! Лиходей -- дело знатное, будет об кого шомпола надраить!

    Стражники, одетые в красные кафтаны наподобие стрелецких, ухватили не в меру развеселившегося Тихона под мышки и легко поставили на ноги.

    -- Слышь, Андреич! Так это ж не лиходей! Тихон это, басурманов холоп!

    Караульный, которого стражники звали Андреичем, подозрительно оглядел Тихона с головы до ног. Помолчал с полминуты, а потом с издевкой молвил:

    -- Басурманов холоп, говоришь, Гринька. А че он тогда Августом Римским вырядился? Холоп, у тя че, одежи нет, в тряпки оборачиваешься?

    Тихон такого поворота событий даже и не ожидал, думал, что не признают в таком виде. Молчать, однако, не стал, ответил:

    -- Понимаете, Андреич…

    -- Павел Андреич, собака паскудная!

    -- Понимаете, Павел Андреич, обокрали меня ночью какие-то ироды во самом царицыном саду. Куда ж я нагишом-то пойду?! Хозяин за одни портки мне нотациев цельный час выговаривать станет. Ну, я и решил одежи во дворце одолжить до полудни, пока дома свое не возьму. А енто б вернул все в лучшем виде! Вот те истинный крест, верну! Негоже мужику нагишом по царским садам шастать! Пустите, а? Христом Богом прошу. Помилуйте, не говорите хозяину.

    Такого поворота в разговоре стражники, похоже, не ожидали. Обмякли враз. Сострадание человечье никому не чуждо.

    -- Ладно, иди уж, -- молвил Павел Андреич, -- а ты, Гринька, проводи его, да тряпки царские назад возверни, как переоденется.

    Вид был у Тихона действительно какой-то античный. Из-под небесного цвета портьеры, обмотанной вокруг тела вроде римской тоги, торчали две длинные косолапые ножищи. Марк Антоний из русской бани, твою матушку!

    -- Шагай, хлопец, через час государыня должны пожаловать. Мне к тому времю у ворот стоять надобно.

    Мелкая щебенка впивалась в ступни, но Тихон, на боль не обращал никакого внимания. Слава Богу, обошлось. Подойдя к дому, холоп увидел настежь раскрытую дверь и сперва подумал, уж не забрался ли кто в дом. Лишь потом дошло, что хозяин и гость его еще спят.

    Войдя в дом, Тиша на минуту оцепенел, увидев в углу под лесенкой свернувшегося калачиком спящего волка, но быстро взял себя в руки и потрусил в холопскую, где немедля натянул портки и рубаху, связал в угол невольную свою одежу и поспешил наружу, надо было вернуть чужое.

    Гринька от предложенного квасу отказываться не стал, ковшик целый усосал в минуту, похвалил добрый напиток и с узлом двинул восвояси. Тиша, радуясь, что отделался легким испугом и парой ссадин, уселся на свое любимое место -- верхнюю ступеньку крыльца, прислонился к столбу, на коем покоился козырек, да и заснул. О волке даже не вспомнил. Устал за ночь, бедолага.

    Так и спал сидя, и ничего ему не снилось.

    * * *

    -- Тихон, Мартынова не видал? -- Варфоломей Варфоломеевич пытался разбудить холопа, тряся его за плечо.

    Тиша встрепенулся, уставившись на хозяина не разлепившимися еще до конца со сна испуганными глазами. Не понимал еще, о чем речь.

    -- Тихон! Да проснись ты, мямля! Я тя, кажись, спрашиваю: не видал, куда Варфоломей Трифоныч пошел?

    -- Не-а, Ахрамей Ахрамеич, никак нет! Не видал! -- Тихон наконец сообразил о ком его спрашивает Растрелли. -- А что, волк с ним утек?

    -- Алишер-то здесь, дрыхнет опосля вчерашнего. Как улегся давеча, в той же позе и находится. А вот Мартынов задевался куда-то. Аж страх за него берет. Я уж час как не сплю, а его все нет. Куда ж он подевался, не знает ведь здесь никого?! Кабы не заплутал, -- в голосе Растрелли чувствовалось за гостя явное беспокойство.

    А Тихон вдруг вспомнил свое давешнее приключение, последовавшее за путешествием к поляне с белым волком.

    -- Как, говорите, Ахрамей Ахрамеич, волка-то звать?

    -- Алишер, вроде. А что?

    -- Странное имя какое-то. Не наше, не русское.

    -- Так он, Тихон, не русский и есть.

    -- А кто ж?

    -- Да, волк! -- Растрелли был явно доволен своей шутке.

    И, правда. Зовут же псов Янычарами и Мухтарами, а тоже ведь не русские клички-то! И все-таки что-то не вязалось. Где-то слыхал он имя это! Где -- вопрос. Ладно, вспоминать еще успеется, сейчас надобно харчи на стол собрать -- завтракать пора.

    Тихон встал с крыльца и направился в дом. Нужно слазить в погреб, достать холодного молока к хлебу, -- ржаной каравай лежал уже на столе, -- что-то раненько принесла его Маша, крестьянка из ближайшего села. Чего мудрить-то! Хлеб да молоко -- сытно и вкусно -- вот и весь харч. Чем плох?

    Крышка погребного люка была как раз под лесенкой, где лежал зверь. Тише стало не по себе при одной мысли, что придется его будить. Но выхода не было. Потюкав волка в живот носком лаптя, холоп отскочил на безопасное расстояние -- вдруг спросонку тяпнет за ногу? Это тебе не шавка подзаборная. Укусит, -- мало не покажется!

    Но зверь как лежал, так и остался недвижим. Даже не пошевельнулся. Тихон повторил попытку, только на этот раз пнул волка уже посильнее. Результат тот же. Да что он, издох что ли?

    Холоп присел на корточки возле волка и взял его двумя пальцами за нос -- воздуха не станет -- проснется, куда денется. Никакой реакции! Видать, правда, издох. Надо Ахрамеича звать. А то удумает еще что не то.

    -- Ахрамей Ахрамеич, кажись животное Мартыново сдохло!

    Растрелли вбежал в дом и кинулся к лежавшему в углу зверю. Наклонившись, а затем, встав перед ним на колени, Растрелли приложил руку к груди волка, пытался нащупать удары сердца. Не нащупал, тогда приподнял веко, -- на него глянул остекленевший мертвый глаз.

    Варфоломей Варфоломеевич поднялся с колен и засуетился, бормоча себе под нос:

    -- Вот беда-то… Бе-да… Ох, издох Лишерка-то. Какой ведь умница был. Господи, что ж теперь без зла на земле будет. Беда…

    От этого бормотания к Тихону начала возвращаться память. И ему стало страшно.

    * * *

    -- Халтурщик ты, брат Растрелли. Или вор -- что гораздо хужее. И где обещанные тобою янтарные капители? Лефорт доложил, что почти готовые -- к пятнице, мол, будет все в прекрасном виде! -- императрица критическим взглядом окинула перевезенный и установленный к ее приезду любимый гостиный кабинет. -- И где он, прекрасный вид? Да, говорил Михайла Щербатов, что тебе, басурману, верить никак нельзя, но не верила я! Думала, супротив государевой воли пойтить не посмеешь!

    Обер-архитектор стоял, опустив очи долу. А что скажешь, когда матушка Лизавета Петровна во гневе?! Только себе навредишь. Пускай выговорится, а там уж объясняться будем.

    -- Признавайся, Варфоломейко, куда полтонны камня умыкнул? Лефорт, небось, в сообщниках, пройдоха этакий! Что ж ты тут два месяца ваял? Панели к стенам привинчивал? Ой, дождешься ты у меня! Милость моя вечной не будет, враз сквозь строй прогоню, -- науку запомнишь до самой могилы своей!

    Однако по голосу Варфоломей Варфоломеевич понял, что буря, бушевавшая уж поди целый час, начинает стихать. Сейчас скажет: Что с вас взять, рожи басурманские?!, да и остынет совсем. Тогда и слово можно будет сказать.

    -- Эх, что с вас взять, рожи басурманские?! -- словно прочитала мысли царица. -- Пойдем обедать, обер-архитектор, там и доложишь свои провинности.

    Царская столовая располагалась на том же этаже, и царица в сопровождении свиты отправилась трапезничать. В хвосте плелся убитый увиденной пропажей своей работы Растрелли. И, правда, куда ж капители-то подевались? Кто ж их умыкнуть с самого дворца мог? Вот, незадача!

    Расселись за столом, архитектору было велено сесть подле императрицы, однако не справа, как обычно, а слева. Щи хлебали молча, а когда подали буженину с зеленью и паштеты, Елизавета Петровна велела Растрелли оправдываться:

    -- Что ж, молви слово на свою волю. Не убедишь, в награду тебе достанется сотня плеток пониже спины заместо обещанного злата. Говори!

    Растрелли, пока ели суп, понял ситуацию и как себя в ней вести, поэтому второй раз себя просить не заставил:

    -- Смилостивись, матушка! Сделали мы работу. Уж ко вторнику было все готово. Да и вчера я пред твоим приездом зашел посмотреть, так ли все, иль что прилизать. Ладно все было, как сделали в изначалии! Вот тебе истинный крест, как на духу!

    -- А куда ж ныне все подевалось? Лефорт докладывал, что холсты под янтарь им в твоем присутствии собственноручно изрезаны были и в огонь брошены. Откуда ж они снова появились? Из огня?

    Варфоломей Варфоломеевич действительно присутствовал на символическом костре, который, собственно, и организовал. Да, жег Антон Иванович теперь ставшие ненужными реликты, своими глазами видел! Чертовщина какая-то!

    -- Ой, матушка, и не знаю, что сказать тебе!

    -- А ты истину молви. Пусть она горькая. Знаешь ведь, худая истина будет поприятней доброй клеветы. Давай, негоже императрице своего холопа упрашивать. Верно говорю, Михейка?

    Щербатов с набитым бужениною ртом что-то невнятно промычал, но бурная жестикуляция его не оставляла сомнений в верности утверждения царицы.

    -- Видишь, Варфоломей, князь Щербатов меня поддерживает! Молви истину!

    А что ж сказать-то, коль Растрелли понять ничего не мог. Нужно было дознание.

    -- Матушка, свидетели тому есть, что всю работу к сроку мы сготовили. Вот и Андрейка Мартелли, что те самые капители вытачивал долотами соврать не даст. Да и Павел Андреич, начальник твоих стражников своими глазами все видел и красоту получившуюся хвалил. А на прошлой неделе сам князь Михайло приезжал, кабинет смотрел. Щербатов, что молчишь, ведь все своими очами видел!

    Михаил, прожевав, наконец, буженину, сделал круглые удивленные глаза, но слова архитектора, вопреки ожиданию того, подтвердил. Ох, шут гороховый! Так ведь и сердце остановится.

    Царица пребывала в недоумении. Врать может один, но не все сразу. Может, заговор? Да, нет, на кой им янтарь умыкать. Попробуй целую телегу его незаметно вывезти! Смех! Надо Пал Андреича позвать. У этого гуся везде глаза и уши, может и расскажет чего интересное. А мы послушаем да на ус намотаем.

    -- Михайло, -- обратилась Елизавета Петровна к сподвижнику, -- ну-ка позови сюда Одинцова. Мож он чего знает? Вряд ли, конечно, но хуже нам от его слов не станет. Зови же!

    Князь Щербатов, которого побаивался даже сам всемогущий Вильям Фермор, начальник императорской канцелярии, вскочил и по-лакейски засеменил к выходу. Смешно смотреть! Лизавета Петровна сильна, кого хочешь обломает. Ух, она бояр да дворян как сечет! А ведь фамилии-то еще от Рюриковых корней. Даже батюшка ейный, сам Петр, такого себе не позволял. Бороды брил, было дело, но сечь на Дворцовой! Ни-ни!

    Через минуту в сопровождении все также семенящего Михайлы Щербатова в столовую чеканя шаг вошел Одинцов -- вычищенный, как и шпоры на его сапогах, до медного блеска.

    -- Ваше императорское величество, капитан Одинцов по вашему высочайшему велению явился! -- доложил старый рубака, дослуживающий до пенсии в чине начальника роты охраны Летнего Дворца. -- Извольте спрашивать!

    -- Сядь-ка, вон, Паша, за стол, откушай с нами. Здесь синодских шпионов нет, можно. А поешь, там и поговорим.

    На ближайшие полчаса наступило затишье. Матушка велела есть, -- поэтому все откушивали. Попробуй, ослушайся. Да и многим ли с императрицею столовничать приходилось? Э-эх! Великая честь!

    Наконец Елизавета Петровна поставила на стол опустевший бокал. Трапеза считалась завершенной.

    -- Что ж, говори Паша, мы тебя слушать будем?

    -- А о чем говорить-то, матушка Лизавета Петровна? -- искренне удивился капитан.

    Искорка гнева вылетела из царицыных глаз в сторону Щербатова.

    -- Что, Михаил, не сказал служивому о пропаже?

    -- Так я ведь думал, вы сами…-- проблеял князь.

    -- Сама! Я что, по-твоему, сказительница, байки выдумывать? -- Не на шутку разгневалась царица, и уже ласковее обратилась к Одинцову. -- Беда у нас, Паша. Янтарные капители из моего кабинета вынесли, да тряпками размалеванными обтянули, как и было. Вчера еще, Варфоломей молвит, все на месте было. А нынче нету. Как прикажешь понимать? Кто вынес?

    Одинцов, даром что старый военный из разведчиков, глазом обладал острым. И начал сразу, без обиняков.

    -- Ты, матушка, мою стражу не вини. Мои орлы службу знают, токмо и нам не все по-зубам. Этого диавола голыми руками не возьмешь, а вот сообщник его -- жижа, Растреллиев холоп Тишка. Яво и пытать следовает.

    -- Что ты несешь, какого диавола?

    -- Да, Мартынов твой, Ирод бесовский. Он все и сделал. И камень весь, должно быть, выволок. Яво разве увидишь, как дела свои творит?

    Императрица исподлобья глянула на Растрелли, тот сидел ни жив, ни мертв.

    -- Ну-ка, рассказывай, откель здесь Мартынов, кто его сюда звал? Ты?

    -- Я, матушка. Но не крал он камня, вот тебе истинный крест, не крал!

    -- Здесь был?

    -- Был, как не быть. Мы вместе давеча ходили, да с Тишкой, еще, холопом моим, помощником. Я, стало быть, работу свою показывал. Уж больно старик поглядеть хотел кабинет в новом дворце. В Зимнем-то, говорил, не место ему было. А здесь -- ничего, понравилось.

    -- Как же ты, Варфоломей, Мартынова не испугался. Мои бояре говорят -- колдун он, порчу наводит, -- Елизавета Петровна улыбнулась, но одними краями губ. -- Что ж ты, в приятели к нему набился, к волку старому?

    При упоминании о волке, Растрелли передернуло, но никто, похоже, не заметил.

    -- От чего же, к волку. Человек он. Человек грамотный и работящий, чего только не может смастерить! Посоветоваться позвал, -- о Тихоновой болезни лучше было помалкивать, не поймет царица, подумает, с ума обер-архитектор сдвинулся. А что волк с ним живет -- так то животное, старику-то без людей скучно. Да и волк более на человека похож, чем Мартынов на зверя. Так-то!

    -- Эк ты за ворожея вступился! Все -- тише воды, ниже травы, а тут, смотри, раскудахтался! Ладно, Мартынов -- и вправду ладный старик. Нечего на него поклепы строить. Он, коль захочет, в месяц такой янтарный кабинет сработает, еще и без помощничков. И янтарь найдет! Этот все и сам может, не будет он красть. А вот холоп твой… Это надо обмозговать.

    Неожиданно в диалог встрял Одинцов, о котором уж и думать все забыли:

    -- Выше величество, Лизавета Петровна! Я ж этого холопа седни утром как-раз тута возле кабинета и поймал! Чудно одет был -- в синюю тряпку завернутый, а более из одежи -- ни-ни. Сказал, что лиходеи ночью в парке ограбили, вот он в окошко и влез. Не голым же к барину возвращаться?! Эх! А я, дурак старый, поверил! Отпустил! Ищи теперь ветра в поле, -- Капитан не на шутку опечалился. До пенсиона год -- а он так маху дал! Будет теперь пенсион, как же! Накося выкуси, туды их…

    * * *

    Тихон копал за домом могилу для волка. Животное все ж, не на помойку ведь его выкидывать. Жаль зверюгу. Пожалуй, зря на него грешил. Труп был таким холодным, что помер никак не менее часов десяти назад. Уж даже окоченение смертное прошло.

    Ахрамей Ахрамеич пошел во дворец -- работу царице сдавать, рядом никого не было, одни только печальные мысли кружились в голове. Не мог Тиша понять -- приснилось ли ему ночное событие, или все случилось на самом деле. Коль приснилось -- как он в Янтарном кабинете голым очутился? Сквозь стражу прошел? Дудки, пройдешь сквозь их!

    А если, правда, где та пещера -- цельный час по роще взад-вперед мотался, даже поляны не нашел!

    Мартынов появится -- надо вопросить. Он, Ахрамей Ахрамеич говорит, мужик мудрый, всему объяснение найдет. Куда только старик подевался? Уж два часа, должно быть, прошло, как хозяин во дворец ушел, а от этого -- ни слуху, ни духу. Мож, тоже к царице подался. Та, люди сказывают, его страсть как уважает. Первейшим помощником своим величает и за стол обедать напротив себя садит! Никого так больше!

    Яма вглубь уж была аршина два -- пожалуй, хорош. Нехай, ни раба божьего хоронить, а зверя животного. Сойдет и так. Во что бы яво завернуть? Так-то просто в землю кидать жалко, больно шкура красивая.

    -- Эй, Тихон, -- позвал холопа уже знакомый голос. К нему направлялся утрешний провожатый, Гринька. -- Пойдем-ка. Матушка Лизавета Петровна тебя видеть желают.

    -- Царица? Меня? Велика холопу честь! -- Тихон ожидал чего угодно, но не приглашения в гости к самой государыне. Его круглые глаза уставились на стражника.

    -- Пойдем. Че встал-то как истукан. Ждать тебя цельный час никто не будет -- привяжут веревку на шею, да вроде собаченки и приволокут, -- Гринька заржал своим удивително громким и заразительным слободским смехом вольного мужика.

    -- Пошли, коли не шутишь. Но я, к царице? Зачем?

    -- А зачем царица холопов зовет? Токмо на кол сажать! -- Еще один громовой раскат хохота разорвал дикую тишину.

    -- Шутник, душу твою в бога…

    -- Да ладно, не серчай, дружище! Кто ж мне скажет, почто ты нужон матушке. Чином я не вырос. Пойдем, потом докопаешь свою канаву. До заката еще далече.

    * * *

    Но похоронить волка так Тихону и не удалось. Придя ко дворцу, велел давешний суровый Павел Андреич заковать холопа в кандалы и бросить в подвал. Разговор, мол, потом будет.

    Ничего не понимающий Тихон сел на сырой земляной пол подземелья и заплакал.

    * * *

    Варфломей Варфоломеевич возвращался в Петербург, -- так повелела императрица. На душе его было скверно. А чего ж хорошего?! Тишу упекли в темницу, Мартынов исчез, Али Шер дух испустил…

    Али Шер. Вот горе-то! И когда зло вокруг твориться -- плохо, и без него, оказывается, не лучше. Может и правда, что худшее из зол -- это голый факт. Истина, то бишь. Да, пожалуй, истина -- худшее из зол. Коль познаешь ее -- в жизни и смысла не останется. Смерть одна. Морт.

    …Морта.

    Глава 15. Ахетатон

    На южной окраине Ахетатона возвышалась высокое, в четыре человеческих роста, круглое сооружение из нетесаного камня. Было оно без крыши, зато с двенадцатью широкими проемами, закрытыми кованными решетчатыми воротами. За стенами этого странного строения располагалась открытая круглая арена, настолько плотно застланная отшлифованными до зеркального блеска гранитными плитами, что в щели между ними не представлялось возможным воткнуть хотя бы и человеческий волос.

    Этот амфитеатр вызывал изумление всякого, кто его видел. И никто не мог понять, для чего оно построено. Ходили, правда, слухи, что это громадный алтарь, возведенный для жертвоприношений Солнечному Атону. Это предположение толкователи слухов подтверждали, указывая на диски двенадцатирукого божества, киноварью нарисованные меж каждыми двумя проемами, а также ежедневным появлением в центре арены Верховного Жреца Ии Ато, который еще затемно становился здесь на колени и находился в такой позе до самого восхода солнечного диска.

    Заканчивалась двенадцатая луна. Столица была готова и ждала появления фараона и всей его огромной свиты. Завтрашним утром процессия должна была войти в священные ворота Ахетатона и открыть тем самым новый великий город. Время отсчитывало свой бег уже по минутам.

    То, что должно было произойти на следующий день, занесется искусными резчикам на каменные плиты и останется потомкам на долгие-долгие века!

    Грандиозное действо включало в себя не только торжественный вход Великого Эхнатона со свитой в новую сталицу, не только грандиозный пир, ради которого на бойню было отправлено более десяти тысяч голов разного скота, а из-за моря доставлено столько же бочек настоящего виноградного вина, не только официальным провозглашением нового культа Египта -- культа бога Атона, воплощенного на Земле в Правителя Солнечной Страны. Завтра же должна состояться свадьба фараона с красивейшей и умнейшей из женщин -- воплощенной дочерью Луны, сиятельной Нефертити.

    Завтра же все жители Египта должны познать Истину, как познал ее годом семью месяцами раньше сам Эхнатон!

    * * *

    …в ту ночь, несколько лун назад, Ии Ато, следуя за серебряным волком Ал Ишерой дошел до странного оазиса, которого не было ни в одной карте, хотя находился он совсем рядом, в каких-то полутора часах ходьбы. Оазис этот не был похож на прочие. Не росли здесь финиковые и кокосовые пальмы, не журчали ручьи, не пели птицы.

    Природа оазиса напоминала Ато край, в который он впервые явился на землю -- благословенную Медитерранским морем Сирею. Удивительно, но посреди египетской пустыни цвели дивные оливковые деревья, шелест их листьев и запах цветов слышались так далеко, что пустыня, казалось, боялась спугнуть дивное творение своими дикими песками и не решалась наступать на оазис.

    Ал Ишера ступил с выжженной солнечными лучами тверди на мягкий травяной ковер, и через каких-то три-четыре секунды от взора жреца его полностью скрыла густая листва олив. Ато, остановившийся сначала в нерешительности, поборол свои сомнения и двинулся следом за волком. Минут через десять они вышли на круглую поляну, посредине которой стоял огромный огнегривый лев. Морта -- его нельзя не узнать. Таких величественных существ на всей земле больше не сыскать. Даже слоны в сравнении с ним -- так, жалкая скотина…

    * * *

    Восточный горизонт окрасился пурпуром, и, как показалось многим и многим людям, пришедшим со всей страны встречать фараона к стенам новой столицы, небо разорвал чудовищный гром. Это враз ударили в десять тысяч медных гонгов, возвещавших о появлении процессии, голова которой должна была вступить на священную землю вместе с восходом Солнца.

    Ато немало потрудился, вымеривая и высчитывая нужное расстояние и темп, необходимый для его преодоления чудовищно громоздкой и неповоротливой, но от этого ничуть не менее величественной царской колонне. Все шло по плану. Сейчас, буквально через минуту, преодолев последний бархан, покажется огромная голова белого оловянного орла, одна размером с добрую хижину зажиточного купца. На самом верху ее, на троне уже восседает Великий Эхнатон.

    Белый пустынный орел -- посланник Солнца ковался по приготовленным жрецом чертежам целый год начиная с самого дня коронации Эхны. И это чудо, что он наконец-то был готов -- размах его крыльев -- двести шагов, высота -- две старые финиковые пальмы, поставленные друг на дружку. Один только коготь чудовищного сооружения имеет вес среднего бычка. И как только такую махину удалось поставить на скользкие пальмовые полозья, а, главное, сдвинуть его с места?! Ии Ато сам до сих пор не мог поверить в свою безумную затею, хотя она была уже воплощена в образ!

    Белого орла на канатах, свитых из сыромятных кожаных жгутов, тянули десять тысяч крепких телом черных рабов-абиссинцев, захваченных в плен во время последнего похода, а потому, еще не потерявших силы на гнилых рисовых полях. Даже наоборот, каждого из них кормили так, что подобной трапезе могли позавидовать и состоятельные воины, а тела черных дважды в неделю умащались такими благовониями, один малюсенький флакончик которых стоит доброй половины состояния зажиточного крестьянина! Да, праздник новой столицы должен стать великим зрелищем! И он станет таковым, без всякого сомнения! Народ Египта должен знать, что ими пришел править тот, которого они столько лет ждали! Тот, который прославит их страну и восславит Солнце, жизнь дарующее!

    Гонги, отсчитав десять ударов, стихли. Им на смену пришли серебряные горны, три сигнала которых возвестили о скором появлении фараона.

    Прозвучал последний трубный сигнал, и в ту же секунду тысячи собравшихся увидели огромный клюв, а затем и всю голову гигантской птицы. Всеобщий Ах! повис над пустыней, и тишина, нарушаемая лишь скрипом кожаных канатов и легким шелестом скользких полозьев вдребезги разбила хрупкие ожидания скептиков, вечно считающих, что наша страна на великие деяния не способна!

    Требуемый эффект удался! Ато в тайне радовался своей гениальной постановке, как радуется ребенок, щедро одаренный неожиданно появившимися гостями. Жрец не мог прилюдно даже улыбнуться, не позволял статус. Но, ох, как хотелось! И Инклюзорам гордыня не чужда. Даром ли мудрые мужи считают ее не чувством, а инстинктом?

    Только взошло солнце, -- процессия уже шагала по главной дороге новой столицы. За Эхнатоном, недвижимо и величественно восседающем на троне, установленном на голове чудовищной оловянной птицы, следовала колонна страусов, оседланных нагими мальчиками, вокруг которых в вихревом танце кружились нецелованные обнаженные девы с пышными черными волосами на голове и без единого волоска на теле. Далее гулко вышагивала сотня снежно-белых слонов, выкрашенных ради праздника самой чистой тонкой известью. На их шеях, держась за огромные уши, сидели погонщики, выряженные в переливающиеся костюмы, сотканные из павлиньих и фазаньих перьев. Замыкали процессию три тысячи воинов в расшитых золотом и развевающихся под утренним ветерком плащах. В руках они держали притороченные жгутами к длинным копьям масляные факелы, источающие аромат ладана. Плотное кольцо зевак суетилось и двигалось вместе и вокруг с торжественной процессией. Все радовались, кричали, воздевали руки к Солнцу и его Воплощению -- Великому Богу Эхнатону!

    Люди верили безоговорочно -- к ним явился сам великий Бог!

    Процессия, тем временем, направлялась к противоположной окраине столицы, к тому странному сооружению, о котором упоминалось уже ранее. Все бронзовые решетки его были теперь отворены. Орел встал у самой стены, голова его далеко нависла над ареной, а черные тягальщики оказались таким образом внутри.

    И тут произошло неожиданное и необычное. Ворота с лязгом захлопнулись, оставив зевак снаружи. На арене оказались только абиссинцы. Толпа, не успевшая войти внутрь, в негодовании начала роптать, но трон Эхнатона удивительным образом повернулся к людям, и Бог поднял левую руку, сжимающую жезл, призывая народ к молчанию. Бога ослушаться никто не посмел -- все знали, что наказание за такой грех карается суровой смертельной пыткой, и, несмотря на праздник, тотчас же будет приведено в исполнение.

    -- О, Великий Атон! Эту жертву я и мой новый народ подносим тебе! -- Голос Эхнатона раскатами разлился над толпой. И уже тише, спустившимся на землю погонщикам, -- Пускайте слонов!

    Ворота буквально на секунду открылись и воины, подгоняя белых слонов своими факелами, загнали их внутрь сооружения, на арену, где уже толпились напуганные рабы в предчувствии недоброго. Нельзя ждать милости от чужих богов!

    Ато, не в силах наблюдать страшное зрелище, закрыл глаза. Отвернуться Великий Жрец не мог -- не волен он себе! Наступившая на мгновение тишина, разорвалась секунду спустя воплями жертв, доносившихся с арены, которых топтали взбесившиеся, обожженные факелами животные, и зрителей, запах крови разбудил в которых дремавшую досель жестокость. Из адского круга слышался хруст костей и чмоканье раздавленных мышц и грудных клеток, трубный вой напуганных слонов, мечущихся от стены к стене в поисках выхода, которого нет, и отдельными, все слабеющими и слабеющими криками о помощи или миолсти…

    Через полчаса все было кончено. Оставшиеся в живых, не сумевшие умереть от разрыва больших, но хрупких сердец, животные, были убиты на той же арене острыми копьями воинов, ворвавшихся на внутрь сквозь раскрытые для этой цели ворота. К тому времени ни одного невольника уже не было в живых…

    Добрую жертву приняло Солнце от своего земного близнеца -- десять тысяч человеческих душ и сто душ невольно провинившихся животных!

    А народ нового Египта познал, как и предполагалось, Истину. Истина -- это Вершитель судеб на Земле, Всевышний, распределяющий души.

    Свершилась великая инкарнация с грешной планеты.

    Эхнатон был счастлив.

    Инкарнатор, как никогда ярко сиявший в его тиаре, остался доволен.

    * * *

    …мы к тебе, Морта. Не ждал нас?

    Ал Ишера опустился на траву и лежа взирал в огненные глаза Неведомого Зла.

    -- Я вас не ждал. Я вас звал. -- Морта, казалось, действительно вышел встречать гостей, пришедших к нему отнюдь не с миром.

    Немой вопрос выразили глаза жреца. Такое же недоумение читалось в глазах серебряного волка, повернувшего к нему свою голову.

    -- Знай же, Ал Ишера, что тебе скоро придется служить Инкарнатору. А ты, Инклюзор, если хочешь, можешь возвращаться в свою никчемную Обитель. Слишком долго ты жил среди людей и уже не в состоянии понять Истины, не то что бы ее принять.

    -- Постой, Морта, не о той ли Истине ты говоришь, которая нужна Инкарнатору?

    -- Да, о той самой. И нет другой. Инклюзор, твой Творец -- самозванец, объявивший себя всевышним и всесильным. Он возомнил себя богом, как богом мнит себя человеческий ребенок, построив в первый раз замок из прибрежного песка. Есть между ними различие? Только то, что деяние первого чуть долговечней творения второго! И все! Нет в этом Истины, с какой стороны не смотри! Инкарнатор -- это сама вечность. Никто не знает, откуда он пришел и куда уйдет, даже твой всесильный Творец. Инкарнатор -- это основа, которая создала все ныне сущее…

    -- Постой, не может же простой камень довлеть над всем миром!

    -- А с чего ты взял, что он камень?

    -- Ну как же?… -- Жрец, похоже, растерялся.

    -- Пойми, Ато, абсолютно не важно, в каком облике тебе предстала основа, важна суть! Запомни это навсегда и передай своему Создателю, когда явишься к нему на поклон.

    К такому повороту в разговоре жрец, казалось, не был готов. Он пришел сражаться. Его привел Ал Ишера. Что это -- наваждение или великая мудрость? Неужели все мы, включая самого Творца, игрушки в намерениях какой-то неведомой силы, которая поворачивает вспять все, лишь бы ей было чем заняться? Нет, не может быть! Без развития нет в жизни смысла. А если нет никакого развития, -- это всего лишь плод чьей-то фантазии, сумасшедшая игра? Хаос, порожденный мудростью, или мудрость, порожденная хаосом?

    Ато чувствовал, что сходит с ума. Морта оказался гораздо мудрее, чем он ожидал. Да, это достойный соперник. Но кому достойный? Только не Инклюзорам! Творец. Это дело одного лишь Творца! Но шанс все-таки есть. Глаза Ал Ишеры, взгляд которых был направлен на руки Ато, как бы подсказывали о чем-то. О чем?

    Да! В руках Инклюзора находился камень из бухты Забвения! Пока еще осталась капелька разума, надо попытаться победить коварного противника!

    Ато резким движением сорвал тряпицу и бросил янтарь Морте под ноги.

    -- Чего ты этим добьешься, Инклюзор? Того, что превратишь мое нынешнее воплощение в ящерицу и заточишь ее в камень? А дальше… Что ты собираешься делать дальше?

    Но Ато уже ничего не слышал. Он вспомнил все свои тайные знания, мудрость, которой обучал его Творец еще в Обители. Творец! Какое напряжение! Нет, его просто невозможно выдержать!

    Инклюзор потерял сознание, но дело было сделано. Камень, доселе чистый и прозрачный, наполнился настоящей бурой кровью, которая, правда, постепенно ушла из него. Отныне в янтаре застыл странный инклюз -- красная ящерка с белыми пятнышками по всему телу.

    Ато лежал в траве, к нему пыталось вернуться сознание, но потрясение было так велико, что голова напоминала, скорее, пустой бочонок -- в ней кроме ветра вряд ли сейчас можно было что-то поймать…

    * * *

    …а на улицах уже шел праздник. Тысячи музыкантов колоннами бродили по всему городу, играя гимны Эхнатону и Солнцу, которое сияло в зените, довольное неслыханной и невиданной доселе жертвой в свою честь. Каменные столы, сооруженные для этих целей на центральной площади, ломились от всевозможных кушаний, вино текло рекой.

    Добропорядочные египтяне веселились. В таком гулянии нечасто можно поучаствовать -- фараоны жили достаточно долго, а новые столицы строились еще реже.

    Ахетатон, еще шесть часов назад сверкавший ослепительной белизной и роскошью натурального камня, превратился в выгребную яму, чистить которую было некому.

    Солнце, пожиравшее свою жертву жадными лучами, изрыгнуло на город адское зловоние и призвало на свой пир сонмища мух, жужжание которых можно было слышать в пустыне на далеком расстоянии.

    Атон ликовал злобно. В его честь за год был построен самый красивый город Земли, который превратился в отвратительнейшую клоаку всего за несколько часов.

    Люди боятся новых богов, потому и не любят их…

    * * *

    …когда Ато, наконец, очнулся, он лежал на вершине высокого бархана, а холодный, остывший за ночь, песок сковывал его старые кости. Рядом на задних лапах стоял Ал Ишера, в передних же был зажат драгоценный камень, поблескивающий под ярким лунным светом своими гладкими шлифованными гранями. Инкарнатор. Жрец сразу его узнал. Таких камней в земных недрах нет и никогда не будет.

    Из-под безупречно отшлифованных сочно-зеленых граней пробивался нежный красный цвет. Инкарнатор жил своей, никому, даже самому Творцу, неведомой жизнью. Что творилось в его безумном разуме? Чего он желал на этот раз?

    Творец знал, что любой человек, которому неведомы тайны Инкарнатора, сможет выполнить с его помощью любые, да-да, любые свои желания! Но такое свойство камня распространялось только на людей, Инклюзоры бессильны им воспользоваться.

    -- Инкарнатора следует тотчас доставить в Обитель, -- голос Ал Ишеры оборвал нить размышлений жреца. -- Вставай, скоро рассвет. Тебе следует успеть до него. Опоздаешь, Солнце тебя не пустит. Оно не хочет, чтобы Инкарнатор покинул Землю. Впрочем, не хочет этого и сам Инкарнатор.

    Но было уже слишком поздно. В мгновение ока, -- серебряный волк еще не успел закончить фразу, -- небо на востоке окрасилось в розовый цвет, и спустя пару секунд первый луч солнца упал на поверхность пустыни.

    -- Что ж, я ухожу. Я помог тебе вернуть Инкарнатора, далее все зависит только от тебя.

    На месте, где только что в человеческой позе стоял Ал Ишера, в догонялки играли порожденные первым светом грядущего дня, солнечные зайчики.

    Инклюзор тяжело поднялся с песка и взял Инкарнатора в руки. Как он был хорош. В каждой грани -- целый мир, от его начала до полного и безвозвратного краха. Такому чуду на пошлой и грязной Земле не место. Странно, что он ухватился за эту жестокую планету и не желает ее покидать никакой ценой. Действительно, странно. Что ты здесь забыл, Инкарнатор?

    Но камень молчал, лишь красный луч из его недр мерцал завораживающим злым огоньком. Что теперь делать?

    Инклюзор, взяв камень в руки при свете первых солнечных лучей, превратился в обыкновенного человека. Творец забыл его и выкинул из своего тщеславного маленького сердца.

    Что ж, человек так человек. Не было печали!

    * * *

    …божественно прекрасная луноликая Нефертити сидела в мягком троне по правую руку от Эхнатона. Невеста стала женой, когда великий фараон прикоснулся своим указательным пальцем к ее губам. Это движение видели все.

    А над городом уже не было видно Солнца. Поднявшаяся в небо огромная туча обожравшихся и опьяневших от забродившей на жаре крови мух, заслонила своей тяжелой массой того, в честь которого был возведен белый город.

    Дышать становилось все трудней и трудней. Казалось, что проклятые насекомые выпили вместе с кровью жертв весь воздух. От вина, нестерпимой жары и ужасного зловония люди начали терять сознание и валиться прямо на каменные мостовые. Другие, те, что были покрепче и еще держались на ногах, пугались и бежали к воротам, пытаясь выбраться из города, который еще недавно так воспевали! Началась паника.

    И не известно, чем бы все закончилось, если бы не пошел дождь, который разогнал мух, победил жару и прибил к земле всю эту ужасную вонищу…

    * * *

    …Ии Ато, превратившемуся в обычного человека, пусть и оставшегося гениальным изобретателем, но такому же, как все остальные, нужно было что-то делать с камнем. Несомненно, желания были. И было их достаточно, но Инкарнатор играл свою игру, и он оставался равнодушным к молитвам тех, кто знал некоторые из его тайн.

    Бывший Инклюзор лучше других смерных понимал это. Оставалось одно -- отдать камень фараону. Нет, не отдать, а преподнести в дар, как будто изумруд прислан Атоном в благодарность тому, кто в него наконец-то кто-то поверил. И не просто поверил, а упал пред ним на колени, смиренно склонив голову, заставив поверить других.

    Эхна купится на это. Кому не знать его пристрастий, как бывшему учителю!

    И Эхнатон купился.

    Что ж, оставалось только ждать.

    Мальчик многого желает, но исполнение своих просьб он НИКОГДА не свяжет с камнем, будет благодарить своих глупых богов! Оно и к лучшему…

    * * *

    …так получилось, что за первый день своего обитаемого существования Ахетатон утонул дважды -- сначала в роскоши, затем в дерьме.

    Естественно, что на следующий за праздником день, город был полностью приведен в порядок -- вычищен и выбелен. Столица приняла свой первозданный вид.

    Но людей не обманешь. Государство, зародившееся в такой день, каким стал прошедший, неизменно обречено. И не помогут ему никакие боги, будь то Атон или сам привычный людям Амон. У старого бога всегда есть преимущество -- все знают, на что он способен, поэтому особой милости от него никто не ждет.

    Новый бог был обречен на всеобщую ненависть.

    Какие нужны бедствия, стихии, болезни, войны, чтоб разрушить людскую веру. Никто того не ведает. Но седовласые мудрецы-то знают, -- отними у людей любовь, и вера разобьется на мелкие суеверия, -- жалкие осколки былой веры.

    Знал это и Инкарнатор.

    Он ликовал.

    Но очень тихо, внутри себя…

    Глава 16. Каждый охотник желает знать…

    -- И, что? Куда влипли? -- Мужик не мог понять, что так встревожило Расстрельникова.

    -- Куда, пока не знаю, но что по самые помидоры, Петя, это факт. Знаешь ли ты об Изумрудной Скрижали.

    -- Слышал, конечно. И Анжелика, помнится, что-то говорила. Ты хочешь сказать, что этот камешек и есть Скрижаль, да?

    -- Балда! Прочитай, что на нем написано.

    -- Ты что, Саша, думаешь, я полиглот? Тут же каракули какие-то -- то ли вязь, то ли санскрит какой или иврит, -- Мужик посмотрел на друга с нескрываемой иронией и почесал для пущей убедительности у себя за ухом. -- Сам читай, если такой умный. Мы университетов не кончали (а надо бы, почему-то подумалось Петеру).

    -- Дурак! Никакая тут не вязь. Обычная латынь: In Scena Veritas. Переведи!

    -- В чем-то истина, в игре, что ли? Ну-ка, дай его сюда, -- Петер осторожно, двумя пальцами взял камень у Шуры и сам посмотрел на надпись:

    -- Какая латынь? Современный русский язык, ну ты, Расстрельников, вундеркинд! Вся наша жизнь игра, а истина в могиле.

    Шура не поверил своим ушам, а когда встал рядом с Петером и взглянул на Скрижаль, надпись стала совсем дикой: Fuck your, citizen. Sorry.

    -- Нет, ну он оборзел! Поиграться с нами решил, откуда только словей таких нахватался?! Как сказал бы мой дед: Ох уж мне эта длябаная мистика!

    -- Какая? -- не понял Мужик.

    -- Длябаная. Любимое его словечко. Сам, похоже, сочинил, чтобы матюги заменять. Он ведь у меня, помнишь, кем был? То-то! На таких должностях постоянно хочется кого-нибудь куда-нибудь послать, а нельзя. Вот и выкрутился старик по-своему. Лингвист, тоже мне! Но камешек-то каков -- что хочет, то и говорит! Никакой этики.

    Друзьям отчего-то стало смешно. В их руках было такое сокровище, в поисках которого на протяжении долгих веков сходили с ума умнейшие мужи всех времен и народов -- Платон, Диоген, Юлий Цезарь, Конфуций, Авиценна… Ряд великих имен можно продолжить до бесконечности. Но никто за всю свою жизнь так и не увидел его даже одним глазком. А тут вот он, в руках!

    Изумрудная Скрижаль -- это основа основ. Она может научить приготовить эликсир бессмертия и сваять философский камень. Изумрудная скрижаль -- это страж, замок на тяжелых воротах, запирающих великую Истину.

    Никогда еще Инкарнатору не было так весело, как в компании этих необузданных балбесов-авантюристов. Никто еще не веселился в его присутствии так, как эти двое! Остальные, о, сколько их было, сразу начинали чего-то просить! А эти люди развлекались, читая сумасбродные послания Инкарнатора, и даже не пытались найти в них тайный смысл. С ними было легко и весело.

    -- Слушай, Саша, я ужасно проголодался! Может, мы попросим у всесильного камня дать нам пожрать?

    -- Да, ну тебя! Станет он размениваться на мелочи. Уж просить -- так по-крупному! Вот тебе, чех младой, чего, блин, надобно? -- Саше было настолько смешно, что какой-нибудь доморощенный скептик мог его упрекнуть в легкомыслии. Ведь смех его был искренним, а претензий к чему бы то ни было, не существовало вовсе.

    Тем не менее, прямо на берегу моря, откуда ни возьмись, появился накрытый на четверых стол, ломившийся от всевозможных закусок. Да, черт побери, стол был именно на четверых -- четыре стула, четыре комплекта столовых приборов, и, неожиданное для друзей украшение стола -- две развязные красотки. Гулять, так гулять!

    -- А он не так уж и ужасен, -- чувствовалось, что Саша был доволен. -- Как зовут вас, девы разноокие (у одной из девушек глаза были голубые, у другой карие -- во всем остальном -- близняшки, не отличить друг от дружки)?

    -- Петра.

    -- Александра, -- представились дамы, и Шура аж присвистнул. -- Нормально! Петь, это же мы, только в женском обличии. Кто более матери-истории ценен? Умеет камешек развлекаться, ничего не скажешь! Чур, ты ухаживаешь за мной, а я за тобой. Я с детства терпеть не перевариваю чешек (с самого садика), может теперь смогу побороть в себе этот дурацкий комплекс, -- ну не мог Расстрельников не каламбурить. Смешал теперь женщину с обувью. Эх, пороли в детстве мало!

    -- Я, Саша, не против. Но ты не думаешь, что эти милые создания после обеда превратятся в лягушек?!

    Друзьям снова стало смешно. Казалось, что хохот вывернет их опустевшие желудки наизнанку, -- уже подступала предательская икота.

    -- Ребята, да что с Вами? -- синеглазая Петра недоуменно смотрела на странных молодых людей, веселившихся от каждого произнесенного самими слова.

    -- Если Вам что-то не нравится, мы можем уйти, -- Александра поддержала подругу. -- Тоже мне, кавалеры! Сами пригласили на пикник, а теперь строят из себя черт знает кого. Сумасшедшие какие-то!

    Парни враз утихли.

    -- Кто, мы пригласили? -- в недоумении пробормотал Петер.

    -- Нет! Мы сами напросились. Пойдем отсюда, Петра. Вот, подонки! -- девицы в негодовании встали из-за стола. Стулья опрокинулись на спинки, и девушки зашагали в направление дороги.

    -- Эй, подруги! Извините! -- побежал догонять фантомов очнувшийся Шура. -- Тоже мне, недотроги. Ля-ля, тополя! Просто мы не думали, что вы так быстро появитесь. Мы ждали вас к вечеру, -- на ходу импровизировал Расстрельников.

    Девушки остановились и обернулись. Но тут вступил в разговор Мужик:

    -- Откуда вы взялись? -- теперь Шура бежал уже к Мужику. Надо этому недоумку заткнуть рот, всю малину разворошит.

    -- Не слушайте вы этого придурка, ему сегодня какой-то мудак камнем в черепушку заехал. Вот у парня память и отшибло, -- одновременно Расстрельников глазами метал в Петера искры, мол, заткнись, -- все испортишь.

    -- И все-таки, я не понимаю…-- Петер соображал медленно.

    -- Когда поймешь, поздно будет, -- его фигуристая тезка резко подняла свою ровную длинную ножку и опустила ее Петеру на плечо. Мужик, наконец-то замолчал.

    Расселись вокруг стола. Шура разлил шампанское и торжественно провозгласил:

    -- За то, чтоб не помереть с голоду, как людоед на Останкинском мясокомбинате! -- тост был нетрадиционен, но всем понравился, хотя никто, кроме самого Расстрельникова об упомянутом им месте никакого понятия не имел.

    Всем было весело, об Инкарнаторе уже никто и не помнил, а ведь благодаря именно ему собралась такая чудесная компания. Интересно, что будет дальше?

    -- Саша, налейте мне вина, -- попросила Расстрельникова его тезка. -- Ваш друг, как будто чем-то не доволен?

    -- А! Не обращайте внимания! Он себя в постели покажет, -- все, кроме Петера в один голос рассмеялись. -- Мужик, будь мужиком! Что за кислая мина, когда вокруг пир горой!

    Петеру, тем не менее, было не по себе. Он пытался рассуждать здраво -- откуда взялась еда, откуда появились эти наглые развеселые девицы?! Они с Сашей никого не приглашали.

    Страшные события минувшей ночи тяжким грузом продолжали лежать на его хилых плечах. Сашу не понять. Он, конечно, что-то задумал, но что? Почему он не прогонит этих проституток? Зачем он смеется над другом в ТАКОЙ ситуации? Петеру нужна была помощь, а что он получил? Издевательства лучшего друга и компанию, от которой тошнит.

    Шура, тем временем, продолжал:

    -- А не пойти ли нам искупаться?! Девушки, погода шепчет…-- и Расстрельников прямо за столом начал стягивать с себя сначала футболку, а затем, встав и отойдя на пару шагов и предварительно развязав узел крепежного шнурка, скинул легким движением мускулистых бедер спортивные трусы. Теперь он стоял в одних плавках -- позировал, бабник хренов.

    Нехитрый и прямой, как сосновый ствол, эффект удался. Девицы при виде литья Шуриной мускулатуры, последовали его примеру публичного обнажения (публикой был хмурной Мужик), и вся троица с визгами и смехом устремилась к морю.

    Петер остался сидеть за столом. Не мог он расслабиться! Флегма -- есть флегма. Впечатления от произошедшего, до сих пор давившие на него, не хотели освободить измученную душу даже на время. Тяжело. Ох, как тяжело!

    Хрен с ней, с мистикой это длябаной (?). Но Саша-то, неужели он ничего не понимает! Или чего замыслил? Нет. Расстрельников развлекается! Как же, две юбки! И если бы в них какие кикиморы воткнуты были, а то, такие девицы!

    Петер понимал друга -- устоять перед противоположным полом было выше сил того. Ничего уж тут не поделаешь, лишь бы гадости какой не произошло. Страшно за Сашу -- разве так можно? Мужик считал, что разум должен всегда контролировать чувства. Такое мнение сложилось у него еще в детстве.

    Помнится, когда отец был выбран на высокую должность, вокруг него, откуда ни возьмись, стали виться стайки хорошеньких представительниц противоположного пола.

    Сначала Мужик-старший начал приходить домой позже обычного на пару часов, потом -- заполночь, а спустя полгода, вообще, ушел из дома с одним чемодан, в который наспех закидал свое нижнее белье. Мол, нет к тебе, Мария, больше чувств, и все тут!

    Мама, казалось, не очень-то и расстроилась. Хотя, кто знает, что творилось тогда в ее душе? Вернется он, Петер, никуда от своего дома не денется. Вопрос в другом -- пущу ли я его обратно?! Прошло три месяца, и отец, точно, как и говорила мать, вернулся домой -- помятый и поникший. Мать его, конечно же, пустила. Но провинившийся глава семьи часа два стоял на коленях, рыдал, обзывал себя последним идиотом и клялся, что ТАКОГО больше не повториться, уповая на дурацкие чувства, которые застили его разум. Мол, сейчас разум вернулся, и вот он я в раскаянии, простите меня, если сможете. Мама возвращение блудного сына Господнего и своего неверного мужа приняла стоически. Она не стала закатывать истерик, скандалить, поносить пройдоху оскорбительными словами. Мудрая женщина подняла рассопливевшегося супруга с колен, налила тарелку лукового супа, усадила за стол напротив себя и рассказала одну историю. Петер помнил ее и сейчас:

    Однажды осенью, когда желтые листья начали опадать с деревьев, а дни становились все короче, к стае гусей, собиравшейся в свое ежегодное путешествие в теплые края прилетела ворона и, потоптавшись, попросила:

    -- Слышь, гуси! Будьте людьми (ну, такое выражение!), возьмите меня на юг!

    Гуси загоготали:

    -- Ты что, ворона, белены объелась? Ты ж птица местная, оседлая. Куда тебе?! Не долетишь ведь!

    На что ворона с гонором ответила:

    -- Да, я местная! Но я сильная и крутая, я долечу!

    -- Что ж, -- произнес вожак гусиной стаи, -- первый перелет у нас короткий, летим над полями и всего сутки -- силы пробуем. Потом ночуем. Выдержишь -- разговор продолжим.

    На следующее утро стая поднялась в небо, ворона с ними…

    Прошли сутки, гуси приземлились и начали щипать траву. Запыхавшаяся ворона приземлилась через полчаса -- и сразу к вожаку, не успев отдышаться. Вожак посмотрел на нее и молвил:

    -- Ковыляй-ка, ворона, обратно. Не хватит у тебя сил. Местная ты, оседлая. А у нас следующий перелет через снежные горы -- летим без остановок трое суток. Упадешь, никто тебя спасти не сможет…

    Гонора у оклемавшейся вороны, однако, только прибавилось:

    -- Я крутая и сильная, я полечу!

    Вожак только иронично качнул своей гордой головой. А утром стая снова поднялась в небо.

    Прошло три дня. Стая гусей благополучно приземлилась по ту сторону гор, вороны не было видно. Но спустя пару часов на горизонте появилось что-то такое неуклюжее, кувыркавшееся в восходящих воздушных потоках. Это догоняла гусей неутомимая ворона.

    Приземлившись, окоченевшая и валившаяся с ног гордячка все-таки поковыляла на озябших лапах к гусиному вожаку, и, представ перед ним, не без вызова хрипло прокаркала:

    -- Ну что, вожак, возьмешь меня на юг?

    -- Шла бы ты, ворона, домой, через перевал. Следующий наш перелет продлиться семь дней -- полетим мы над морем. Упадешь -- кто тебя из воды вылавливать будет?

    Вороне, представившей такую картину, стало не по себе, но отступать гордая птица не решилась. Вмешалось предательское чувство собственного достоинства.

    -- Я полечу, -- только и сказал неуемная гордячка.

    Утром гуси, пощипав на дорогу травки, поднялись в воздух и потянулись косяком на юг, к морю. Гордая ворона следовала за ними.

    Семь дней длилось изматывающее путешествие, но вот впереди показалась благословенная вечно теплая земля. Гуси приземлились -- зимовище было обеспечено. Здесь была и вода, и сочная трава, и жирная рыбешка, плавающая в прибрежных водах… Не было только вороны. Не долетела.

    Прошло двое суток. Гуси, помянувшие добрым словом отважную птицу, стали о ней забывать, когда на горизонте показалась черная точка, которая неуклонно приближалась.

    Это летела ворона! Клюв ее побелел от морской соли, ослабленные крылья своими перьями касались волн, в глазах мелькали искры безумия… Отважная птица, долетев до обетованного берега бухнулась на прибрежную гальку и отключилась. Гуси суетились вокруг -- носили в своих клювах воду и лили ею на ворону, обмахивали ее своими сильными крыльями… Прошло часа два.

    Наконец, ворона открыла глаза. Господи, как гуси были рады! Они поздравляли свою спутницу, гоготали наперебой. Но тут подошел вожак, и все перед ним расступились.

    -- Да, ворона, я тебя недооценил. Прости. Действительно, ты долетела и доказала нам, что ты птица крутая и сильная…

    Ворона, лежа на камнях, только отмахнулась:

    -- Да, я долетела. Да, я -- птица крутая, я -- птица сильная, но на голову я слабоватая…

    Вот и сейчас Петеру показалось, что у Саши проблема -- чувстсва взяли верх над разумом. Мужик сидел за столом и от нечего делать вертел в пальцах замечательный изумруд. Хорош он, все-таки. Такого даже в музее не увидишь, не то, что в ювелирной лавке. Инкарнатор. А почему, собственно, инкарнатор?

    Петер когда-то читал о реинкарнации -- интересной такой штуке: когда человек умирает, его душа переселяется в другого человека, ну, или в животное какое, или растение, на худой конец. То есть, жизнь вечна. Такую религию придумали где-то на востоке, индусы, что ли? Да… С такой верой и смерть не страшна. Только нам, европейцам, как-то ближе и понятнее Рай и Ад. Может, это и туфта, зато поверить в нее легче, чем в переселение душ. Что ж, каждый волен верить в то, во что ему хочется.

    Инкарнатор. Неужели он может переселять души? Эксперимент провести, что ли…

    Какой, к черту, эксперимент! Откуда взялись эти девицы, этот стол?! Неужели проделки изумруда? А кого еще!

    Интересно. Вот, сейчас Расстрельников резвится с красотками в море, плавает с ними наперегонки, хохочет. А они, возьми, и превратись в лягушек.

    Мужику стало смешно, но его веселые мысли оборвал сашин крик:

    -- Фу! Гадость какая! Она мне на плечо уселась, мерзость!

    Петер глянул в сторону моря, но заметил только Расстрельникова, выходящего из воды в гордом одиночестве. Девиц видно не было.

    -- Ты что, утопил их? -- Как-то слишком уж безучастно поинтересовался Мужик.

    -- Ага, утопишь их! Они плавают получше некоторых подводных лодок…

    Шурин грубый намек на недавно затонувший российский атомный подводный крейсер остался без внимания со стороны друга.

    -- Саша, где девушки?

    -- В жаб превратились. Нет, я серьезно! Одна, твоя тезка Петра, сидела у меня на плече и вдруг… Фу, какая гадость… Не напоминай лучше! Сказка наоборот о царевне-лягушке, елки-палки!

    Петер захихикал. Да… Хорош Инкарнатор! Развлекается по полной программе. Сначала создал кайф, потом сам его и обломал! Не без чьей-то помощи, конечно…

    -- Правда, что ли, в жаб?

    -- А ты что, думаешь, я сейчас шутить намерен? Налей-ка лучше вина. Надо успокоиться.

    Петер взял кувшин и поднес его к шуриному бокалу. В хрустальном сосуде образовалась густая пена. Это от вина-то! Попробовал -- пиво. Ну, дела!

    Камень озорно поблескивал. Находящиеся под хмельком друзья решили судьбу больше не испытывать и к яствам и напиткам не прикасаться -- кто его знает, чем такая трапеза обернется внутри желудка.

    -- А вот скажи мне, Чудо-камень, можешь ли ты… -- Расстрельников не успел еще закончить фразу, а на изумрудной грани отчетливо высветились слова: Могу, никаких проблем.

    -- Ага, а если мы тебя попросим об одном одолжении…

    Любой ваш каприз, -- новые слова буквально выросли из предыдущей фразы.

    -- Любой, говоришь?! Сейчас посмотрим, -- Шура пошел на детскую хитрость. -- Сможешь ли ты закончить фразу, которую я начну?

    А то! -- Изумруд начал говорить на расстрельниковском языке.

    -- Тогда слушай! -- Шура медленно, четко выговаривая каждое слово начал произносить всем с детства известное предложение. -- Каждый охотник желает знать…

    …что у него сегодня на обед, -- Инкарнатор неожиданно для друзей неверно продолжил фразу. Петер и Шура переглянулись. Похоже, игры закончились.

    В ту же секунду лежавшая на столе печеная утка начала обрастать перьями. Через минуту посреди нагромождения различных блюд красовалась гордая надменная птица с длинным пестрым хвостом. Неожиданно для друзей, птица тряхнула головой, на которой вырос смешной хохолок, и хриплым клокочущим голоском произнесла:

    --…где сидит фазан. Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Но охотник не знает, что каждый фазан желает знать, как умрет охотник! Кар, козлявый!

    Последняя фраза была адресована уже не друзьям, а кому-то, кто находился за их спинами. В ту же секунду парни обернулись и увидели здорового бородатого человека в болотных сапогах, который целился в птицу, продолжавшую стоять на столе.

    Реакция не подвела. В момент, когда Петер и Шура коснулись своими ладонями земли, прогремел выстрел. Рядом с лежащими что-то хлопнулось. Это лежал подстреленный фазан, остекленевшие глаза его уставились в небо, а шея была смешно вывернута на сто восемьдесят градусов.

    Бородач, стоя в каких-то десяти шагах от стола, хищно улыбался.

    Друзья растерялись. Они не могли вымолвить ни слова. Происшествие последних двух минут потрясло их сильнее, чем предыдущее, когда девушки превратились в земноводных.

    -- Эй, Инкарнатор, -- шепотом позвал Петер, -- хватит чудить. Убери этого монстра, а то он и нас подстрелит.

    Камень то ли не слышал, то ли пропустил слова мимо ушей (какие уши могут быть у камня?), но страшный человек не только не исчез, а, перезарядив свою двустволку, медленным шагом направился в сторону стола. Держа палец на спусковом крючке, он также осторожно наклонился к друзьям и… поднял свою добычу.

    Разогнув спину, бородатый развернулся и пошел в ту сторону, откуда появился -- к морю.

    Расстрельников с Мужиком ждали, что охотник войдет в море и исчезнет за накатывающими на берег волнами, которые становились все выше -- приближался шторм. Но и тут они не смогли угадать следующего акта.

    Пространство словно разорвало громом. Только теперь прозвучал уже не ружейный залп, а разорвалась, неизвестно кем выставленная на цивилизованном побережье западной Италии, под ногами бородатого противопехотная мина.

    Точнее, мина была, скорее противотанковой, потому что охотника разнесло на мелкие кусочки и раскидало их в радиусе метров двадцати. Но разве может противотанковая мина взорваться под легкой ногой человека? Нет, следовательно, противопехотная. Логика, блин!

    Шура поймал себя на мысли, что думает не о том. Вместо того чтобы попытаться разобраться в ситуации, он занялся размышлением над техническими вопросами. Эксперт хренов!

    Но спектакль не закончился.

    Только развеялся дым от взрыва и поднятая этим же взрывом пыль, как в небе что-то закудахтало:

    -- Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Но не каждый фазан козлам по зубам! Кар-ха-ха!

    Давешняя жертва кружила над местом гибели своего убийцы и, не скрывая своих чувств, дико радовалась. Кар-ха-ха!

    Ох, уж эти чудеса! Может, хватит на сегодня?

    Перед лежащим на земле Петером, откуда ни возьмись, появился Инкарнатор. Говорящая грань его снова светилась: Как скажете, уважаемый господин Мужик.

    В тот же миг исчезли останки погибшего бородача, растворился в воздухе говорящий фазан. На месте сервированного стола лежал тот же плоский камень, который был на этом месте не одну тысячу лет, омываемый дождями, наводнениями и ветрами и отшлифованный чуть не до зеркального блеска.

    Шура посмотрел на море -- оно было приветливым и спокойным, а затем на часы -- полдень, две минуты первого…

    Как -- две минуты первого?! Когда Петер закончил свой рассказ и выложил Инкарнатора из кармана на свою ладонь, было ровно двенадцать! Это что же, прошло всего две минуты?! Не может быть! Нет, Шура не мог сойти с ума. Неужели он перегрелся, и ему все это приснилось во время солнечного удара, который под такими лучами вполне мог случиться? Расстрельников посмотрел на Мужика, и сомнения его покинули. Петер стоял в такой же растерянности, как и сам он, и смотрел на свой хронометр.

    Шутник, оказывается, наш Инкарнатор.

    И Инкарнатор ответил, сверкнув ярче самого солнца.

    Грань его высветила жутковатые слова: Я не ваш, это вы мои.

    Как это -- мы его?

    Глава 17. Портрет на голом холсте

    -- Нет, -- просто и сухо ответила Анжелика, но подняться на ноги не смогла.

    -- Но почему? -- Элиза в недоумении смотрела на враз ослабшую девушку. -- Неужели ты не хочешь помочь людям?

    Анжелика вновь отрицательно покачала головой.

    -- Нет. Не хочу.

    Инклюзору было не понять, как это -- не желать помочь своим же соплеменникам? Его так в Обители не учили. И теперь он, находясь в обличии маленькой девочки, не мог понять того, что люди -- не братья. Что им, по большому счету, плевать на судьбы других. Легко быть близким своему народу, когда всего населения-то особей десять! А когда их пять миллиардов?!

    Да, есть над чем тут задуматься.

    -- Хорошо, Анжелика, не буду я тебя заставлять делать то, чего ты не хочешь. Я ухожу, только Инкарнатора я забираю.

    Элиза взяла со столика камень и вышла из комнаты.

    Слава богу, наконец-то меня оставили в покое эти “инопланетяне”. Достали, честное слово! Тоже мне, нашли спасительницу человечества. Да это самое человечество, сколько существует, столько себя и спасает! И прекрасно обходится безо всяких Творцов и Инклюзоров. Надо же, придумывают себе глупые игры, а потом втягивают в них ни в чем не повинных людей. Ну и что, что я потрогала изумруд? Миллионы людей трогают камни каждый день, и ничего от этого не рушится! Ну и что, что ЭТОТ изумруд обладает какой-то силой? Это еще не означает, что я должна теперь выполнять чью-то волю! Могу сопротивляться, -- значит, буду сопротивляться. В конце концов, я свободная женщина, и никто, пусть даже сам Дьявол, не вправе указывать, что мне делать! Инклюзор долбаный! Надо же, а с виду такая миленькая девочка. Загадка природы…

    Девушка после ухода Элизы почувствовала себя гораздо лучше. Она встала с дивана и направилась в ванную -- надо принять душ, смыть с себя всю эту грязь. А потом можно съездить к Антонио. Он парень неглупый, все поймет.

    Обжигающие струйки ледяной воды привели Анжелику в чувство, вернули ей нормальное (жаль, не отличное) настроение и светлую голову. Девушка решила не вытираться -- на улице стояла невыносимая жара, -- и, прямо на мокрое тело надела свой любимый сиреневый сарафан на тонких бретельках с открытой спиной. Антонио всегда бурно восторгался и забывал о делах, когда видел подругу в таком сексапильном наряде. Телесная тактика частичной амнезии -- так девушка называла свои обольстительные приемчики, когда о делах говорить не хотелось. До сих пор телесная тактика срабатывала безотказно. Что ж, поехали…

    Поймав у выхода из гостиницы такси, Анжелика назвала адрес и откинулась на заднем сиденье. Хорошо, черт побери! Все хорошо, что хорошо кончается! Ведь все кончилось, не правда ли?

    Но в глубине души девушка чувствовала, что скоро последует продолжение событий. И не думала она, что продолжение это последует ТАК скоро.

    Такси остановилось возле парадного подъезда высокого многоквартирного дома, фасад которого был украшен пошлыми лепными украшениями типа коротконогих ангелочков и безразличных человеческих лиц. Какая безвкусица! Архитекторам, придумывающим такие проекты, следует выкалывать глаза, чтобы они не могли продолжать свою деятельность. Тоже мне, модерн-барокко! Ни рыба -- ни мясо… И при чем тут глаза?

    С такими мыслями Анжелика вошла в лифт и нажала кнопку 17 -- студия Антонио располагалась под самой крышей. Свободный художник! Свободный от предрассудков, комплексов и таланта. Причем, от последнего настолько свободный, что все друзья недоумевают -- зачем он рисует? На что наша творческая личность отвечает беззастенчиво мило: Хочется мне рисовать. Кисти сами прыгают в руки. Интересно только, каким концом?

    Но насколько Антонио был бесталанным в живописи, настолько же его гений проявлялся в пустой болтовне. Своими словесными тирадами он сводил с ума всех женщин, которым досталось несчастье его услышать. В среднем, от первого слова, произнесенного понравившейся даме этим красноречивым юношей до постели проходило минут тридцать-сорок. Процент успешный операций был тоже достаточно высок -- лишь половина женщин отказывалась от продолжения начатой темы в более спокойной обстановке.

    Анжелика не была ревнивой, ей даже нравилась такая виртуозная игра своего дружка. Да и сама она чем-то была на него похожа. Чем-то? Да всем, кроме физиологических различий между женским и мужским организмами и, пожалуй, присущим ей несколько утонченным вкусом.

    Девушка позвонила в дверь уже второй раз и прислушалась -- раздадутся ли за ней знакомые шаги в гулком студийном пространстве. Нет, тишина. Странно. Обычно Антонио выбирался из дома после девяти, когда спадала жара и в барах появлялось много одиноких дам. Было еще рано -- Анжелика посмотрела на часы -- пять минут восьмого. Может, уехал куда. Куда?

    Какая я дура! Ведь у меня же есть ключи. Девушка раскрыла малюсенький ридикюль и вытащила из него неправдоподобно огромную связку ключей. Как она там поместилась? О! Искусство размещать в ограниченном пространстве максимум полезных вещей присуще только настоящей женщине. В ридикюле кроме ключей всегда валялись пара помад, лак для ногтей, маникюрный наборчик и пачка салфеток, а также маленькое увесистое зеркальце в бронзовой рамочке с ручкой -- семейная реликвия, доставшаяся в наследство от бабушки.

    Подбирая к замку один ключ за другим и взмокнув от жары и напряжения, Анжелика плечом навалилась на дверь. Та неожиданно открылась -- была незаперта.

    Студия -- на то и студия, что не предполагает барских излишеств. Никаких холлов, кухонь, отгороженных ванных и уборных. Одна большая комната, в которой есть все. Даже больше, чем все! Клавесин откуда-то приволок?! Вот, чудик! На что попу гармонь?.

    -- Антонио! -- крикнула девушка. -- Антонио, ты дома?

    В дальнем углу студии, под большим брезентовым покрывалом, под которым горе-художник скрывал от пыли все свои нераспроданные полотна -- ВСЕ картины, нарисованные им за последние пять лет, кто-то зашевелился. Анжелика пошла на звук и резким движением руки отбросила брезент. На грязном полу лежал ее приятель. Но что у него был за вид?! Напился, что ли?

    -- Антонио, что с тобой?

    -- Пэрта… -- слабый голос хозяина студии развеял мысль об опьянении. -- Пэрта, наконец-то ты пришла… Я ждал тебя так долго. Где ты пропадала?

    Только тут девушка увидела что на месте прекрасных черных глаз Антонио зияли кровоточащие дыры. Анжелике стало страшно.

    -- Антонио, боже! Кто тебя так? -- девушка была в шоке. Она много раз видела что-то подобное в американских фильмах, читала в книгах, но увидеть собственными глазами… -- Тебя пытали?

    -- Нет, Пэрта, нет, -- жених продолжал называть Анжелику именем, которым она сама себя звала еще сегодняшним утром. -- Это все картина…

    -- Какая картина? Что ты несешь? -- девушка посмотрела по сторонам.

    Действительно, прямо посреди студии стоял треногий эстамп, к которому был прикреплен свежий, девушка поняла это по запаху еще не засохшей краски, холст. Эстамп был развернут к окну, поэтому изображения с этого места увидеть просто не возможно.

    -- Пэрта, посмотри на нее. Это лучшее, что я нарисовал за всю жизнь, -- голос Антонио становился более уверенным. -- Посмотри. Я знаю, тебе понравится.

    -- Какая картина, надо немедленно вызвать скорую! Куда ты опять дел свой телефон? -- Анжелике действительно было не до картины. Антонио надо срочно доставить в больницу! Не дай бог, будет заражение крови, тогда все, конец…

    -- Пэрта, прошу тебя, посмотри картину… Скорая потом…

    Все равно следовало найти телефон. Девушка решила мельком взглянуть на очередную мазню приятеля, каждое свое новое полотно Антонио называл лучшим за всю жизнь -- к таким словам за три года знакомства Анжелика уже привыкла и не придавала им никакого значения.

    Но то, что было изображено на картине, поразило девушку до глубины души -- она даже села на пол -- ноги не могли удерживать ее в вертикальном положении.

    С серого даже незагрунтованного холста на Анжелику словно смотрело ее собственное отражение. Те же глаза, изгиб совершенного тела, тот же сиреневый сарафан. Вот только рука вытянута перед собой, а на ладони лежит ОН -- Инкарнатор. И волосы почему-то светлые. Картину нарисовал Антонио? Не может быть! У него нет таланта -- это знают все, абсолютно все! И потом, как он нарисовал камень?! Само совершенство! Художник о нем ведь только слышал?! Чертовщина!

    -- Антонио, -- позвала Анжелика.

    -- Да, Пэрта? Тебе понравилось?

    -- Очень, Антонио! Но скажи мне, как тебе удалось нарисовать ТАКОЕ? Тебе кто-то помогал?…

    Минуты две в воздухе висела тишина, прерываемая только свистящим дыханием израненного художника. Анжелика тоже вздохнула, и ее вздох совпал с ответом Антонио.

    -- Не знаю. Днем пришла какая-то маленькая белокурая девочка, передала от тебя привет и сказала, что ты просишь к вечеру нарисовать портрет… Я увидел ее… С камнем… А потом она развернулась и вышла… Я, ты ж видишь, даже не покрыл грунтом холст. Торопился. Тебе, правда, нравится, Пэрта?

    -- Да. Но камень был тогда у меня! Слушай, эта девочка не сказала, когда я должна прийти? -- Анжелика уже догадалась, кто был в студии с визитом.

    -- Сказала. Часов в семь. Сейчас сколько?

    -- Пятнадцать минут восьмого. А камень, зачем ты нарисовал камень?

    -- Не знаю, Пэрта. Может потому, что мы так долго пытались его найти. Старик умер, ты слышала?

    -- Даже видела. Твоя дневная гостья -- его внучка. Я тебе про нее рассказывала.

    -- Элиза?

    -- Да.

    -- Как она попала в город? Ее же должны были отдать в приют!

    -- Я ее, на свою голову, забрала, -- неожиданно глубоко вздохнула Анжелика и разревелась. Слезы текли по ее лицу, обжигая своей едкой солью нежную кожу щек. Стоны, вырывавшиеся из горла помимо воли, душили девушку, мешая ей дышать.

    Наконец, Анжелика смогла успокоиться, но черная тоска охватила душу. В углу лежал изувеченный, навсегда ослепший Антонио. Боже, какой низкий шантаж! И эти хреновы Инклюзоры говорят о какой-то борьбе со злом! Они сами сеют это проклятое зло, они сами -- зло! Что ждет меня дальше? Что будет с Антонио?

    Несмотря на все его дурацкие, а подчас и просто бандитские, выходки, Анжелика любила своего непутевого парня. И, с сарказмом называя его женихом, в тайне всегда мечтала, чтобы сарказм из слов исчез, а жених превратился в настоящего мужа…

    Что-то давно впилось девушке в правое бедро, мешая ей сидеть. Она посмотрела вниз и увидела трубку радиотелефона, которая валялась тут же, упираясь острым обломком антенны прямо в ногу Анжелики.

    Антонио! Надо вызывать скорую. Немедленно!

    * * *

    Бригада врачей прибыла минут через десять. Художника, который никак не хотел выпускать руку девушки из своей горячей и сухой ладони, наконец оторвали от Анжелики, уложили на носилки и унесли.

    В огромной студии девушка осталась совершенно одна.

    Нет, не одна. На нее с холста смотрели будто бы ее собственное отражение и, казалось, хитро и зло подмигивал проклятый Инкарнатор. Куда я вляпалась! Это же шантаж, настоящий шантаж! Вот сейчас откроется входная дверь, и войдет эта маленькая чертовка. Она спросит:

    -- Ну что? -- словно угадала анжеликины мысли непонятно откуда возникшая Элиза. Дверь оставалась закрытой, а девочка стояла посреди студии, в каких-то двух шагах. -- Ну что, теперь ты пойдешь со мной?

    -- Зачем ты это сделала, Элиза? Что плохого ты увидела в Антонио.

    -- Я? Нет, ты заблуждаешься, Анжелика. Это он. Инкарнатор. Он будет до самой твоей смерти мстить за то, что ты хотела стать его хозяйкой. Он сам себе хозяин.

    Трудно было поверить, что девочка не имеет к происшедшему никакого отношения. Зачем она сюда приходила, зачем лгала художнику о не существовавшей просьбе? Анжелика не верила Инклюзору.

    -- Нет, Элиза. Это все ты. Слышишь, ты! И не надо сваливать свои преступления на какой-то камень! Зачем ты выколола ему глаза? Они тебе так понравились? Или ты их испугалась? А, может, ты скажешь, что если я не пойду с тобой, Инкарнатор его вообще убьет.

    -- Убьет. Он ревнует тебя к нему. Инкарнатор выбрал тебя в свои невесты, и я бессильна помочь, если ты не будешь находиться радом со мной и с ним. Забудь об Антонио! Тем более что он сам выколол себе глаза, увидев, что написал настоящий шедевр и, поняв, что лучшего ему никогда не создать! А Инкарнатор ему просто помог.

    -- Помог что? -- не поняла девушка. -- Нарисовать шедевр или выколоть глаза?

    -- И то, и другое. Пойдем, тебе надо расслабиться.

    Элиза взяла ослабевшую Анжелику за руку и повела к выходу. В лифте какой-то придурок написал размашистыми буквами: Здесь был я, -- и подпись, -- Твой кошмар.

    * * *

    В ранние утренние часы международный аэропорт Буэнос-Айреса был практически пуст. Немолодая полная дама в компании привлекательной белокурой девушки проходили таможенный контроль. Осталось осмотреть только личные вещи, которые составляли ручную кладь. Багаж уже размещали в самолете.

    -- Сеньора, что это? -- взгляд молодого плечистого таможенника однозначно указывал на большой зеленый камень.

    -- А, так, безделушка. Обычная стекляшка, изготовленная знакомым мастером под изумруд. Приятная вещица, не правда ли? -- Толстуха взяла двумя пальцами предмет, но тот выскользнул и упал прямо на стойку. На одной из граней образовалась тонкая трещинка.

    -- Осторожнее надо, сеньора, чуть не раскололи свой сувенир, -- тень сомнения покинула лицо чиновника, а губы его чуть изогнулись в добрую, даже сострадательную, улыбку.

    Дама сложила мелочи в крохотную сумочку, позвала свою спутницу, и они направились к автобусу, который ждал последних пассажиров, чтобы доставить их к трапу межконтинентального белокрылого лайнера, следующего по маршруту Буэнос-Айрес -- Мадрид.

    Экономкласс на таких дальних перелетах обслуживается достойно, а места в нем стоят чуть не вдвое дешевле, поэтому лететь первым классом нет смысла. Усевшись в самый дальний конец салона, солидная дама открыла книгу и углубилась в чтение. Ее молодая, и, по-видимому, легкомысленная спутница (уж больно кокетливым было выражение ее лица), разместившись возле иллюминатора, уставилась в него, пытаясь навсегда запечатлеть картину последнего дня в стране, в которую она никогда уже не вернется.

    Янтарная комната с виллы старого Мортино куда-то пропала. Не спряталась, а, именно исчезла. Вряд ли она еще в Аргентине. Значит и им тут делать нечего.

    -- Анжелика, как ты думаешь, приведет нас Инкарнатор куда мы его просили? -- девица обратилась к своей занятой чтением спутнице.

    -- Вряд ли, Элиза. Я ему не верю. Сколько лет он водит нас за нос?!

    Да, с того памятного дня прошло уже почти два десятилетия. За это время Анжелика из первой красавицы аргентинской столицы превратилась в толстую рыхлую даму, выглядящую гораздо старше своих лет. А ведь ей не было еще и сорока пяти! Что поделаешь, обмен веществ -- процесс упрямый, контролировать его постоянно не хватит никаких сил. К тому же, для кого? Антонио, лишившись зрения, совершенно сошел с ума, -- он вечно требовал краски и кисти, хотел рисовать. Ведь есть же слепые музыканты! Чем хуже его положение?! Он последние годы жил в католическом монастыре -- одни лишь добрые монахи могли совладать с буйным невыносимым характером. Братья во Христе дали ему все, что он просил. Они из милосердия даже хвалили чудовищную мазню и постоянно искали на полотна слепого гения покупателей из числа почитателей модерна. Кто другой смог бы так заботиться о несчастном? Только не Анжелика. При виде художеств Антонио она вспоминала ту единственную его картину, и на глазах ее наворачивались слезы. Простая женщина! Что может дать она кроме любви и жалости?! Анжелика это понимала, поэтому приходила в монастырь все реже, а за последний год и вовсе там не появлялась.

    Месяц назад Антонио умер.

    Элиза часто отсутствовала по несколько дней, а то и недель. Закончив частную школу, в которой никто не требовал ежедневного посещения занятий, и, превратившись из симпатичной девчушки в томную красавицу, Элиза не могла появляться на улице без головного убора и темных очков, -- не давали проходу кобели, которые со своими фразами типа на чашечку кофе и что Вы делаете вечером вызывали в девушке стойкое отвращение к противоположному полу. Анжелика, пожалуй, права -- таких, каким в молодости был Антонио, -- изобретательным, никогда не унывающим и просто интересным, в новом поколении отыскать все сложнее. Что поделаешь, на быстром пути к технически развитому обществу индивидуальность вырождается, не успевая сформироваться. Душа всегда реагирует на изменения значительно медленнее, чем разум, который создан-то как механизм приспособления к действительности. Никуда от этого не деться, такова природа человеческая.

    Двадцать лет прошли, словно один день. Анжелике не было скучно в компании Элизы, -- она до сих пор не могла заставить произнести себя странное имя Инклюзор, -- хоть жизнь и не баловала ее радостными праздниками, зато постоянно держала в напряжении. Кому не знакомо то щемящее чувство, когда находишься в ожидании чего-то, что вот-вот должно произойти?… И не происходит.

    Но ожидание остается, даже обостряется.

    Поэтому, двадцать лет и прошли, точнее, пробежали с невероятной скоростью.

    С Элизой, как та и обещала, было интересно. Эта белокурая бестия постоянно держала всех окружающих в напряжении. Казалось, даже мухи при появлении девушки забивались в оконные щели и ждали, что же произойдет.

    Но ничего не происходило. А напряжение не спадало, наоборот, только усиливалось.

    И вот вчера, когда Анжелика готовила на кухне салат, входная дверь открылась, -- женщина, скорее, не услышала это, а просто почувствовала мощную ауру Инклюзора, -- и в квартиру вошла Элиза. Она выглядела несколько странно. Не было вечной широкополой шляпки и очков. Светлые волосы, всегда забранные в умилительный девчачий хвостик, сейчас были распущены. Строгий зеленый костюм заменил легкомысленный сарафан сиреневого цвета… Кого-то она мне напоминает…, -- лишь промелькнула в анжеликиной голове мысль, и тут же все встало на свои места. Картина! Удивительный портрет, который создал Антонио, после чего выколол себе глаза!

    В тот злополучный день потрясенная и убитая тяжелым зрелищем Анжелика почему-то решила, что на портрете изображена она. И Антонио не разубеждал!

    Теперь женщина поняла, что потрясение художник от нее, которую он знал несколько лет, испытать не мог. Он написал портрет Элизы! Точно! Правда, в будущем, куда невероятным образом он смог заглянуть. Конечно, все становится на свои места! И Инкарнатор на ладони нарисованной девушки! Антонио видел это! Видел своими глазами!

    Ай-да изумруд! Или Инклюзор? Хорошая игра, достойная, пожалуй, самих богов! Куда нам, смертным, плести такие интриги!

    Нет, Элиза на такие игры не способна. Слишком уж прагматичная, целеустремленная, все ищет свою Янтарную комнату. Далась она ей? Так играть может только изощренный разум, а Инклюзор прост, как раз, два и три. Стоит понять лишь его систему ценностей. Несомненно, это козни Инкарнатора. Да… Интересная штуковина. Изумрудная Скрижаль… Сколько мудрецов пытались найти ее, заставить себе служить, но все тщетно.

    Найти-то, пожалуй, и удавалось, а вот заставить работать на себя… Его заставишь!

    …Элиза вошла на кухню и уселась за стол.

    -- Анжелика, завтра мы летим в Европу. Ты довольна?

    Острый кухонный нож соскользнул с доски и глубоко поранил палец. Женщина обернулась:

    -- В Европу? С какой это стати? Чего мы там забыли? -- радости в голосе не было.

    -- Посмотри! -- Элиза положила на стол свежий номер Телеграф, открыла газету на второй полосе и начала читать. -- Доктор Родригес из Университета Барселоны получил высшую мировую премию за открытие в области физиологии человека. Им обследован и описан феномен, единственный на всю планету. Как мы сообщали ранее, пуштунский мальчик по имени Алишер, в черепной коробке которого находится два полноценных головных мозга… Дальше можно не читать. Понимаешь, мы нашли его! Он даже имя оставил прежнее, лишь чуть изменил! Это настоящая удача, ее ни в коем случае нельзя упустить. Так что, собирайся, завтра вылетаем утренним рейсом на Мадрид. Надо отыскать этого барселонского доктора Родригеса и узнать, где живет Али Шер.

    * * *

    Про Али Шера Анжела слышала уже достаточно. Элиза частенько рассказывала о нем. Мол, Али Шер -- это воплощенное земное Зло, которое с каждым веком становится слабее, но еще может что-то сделать. Надо только ему помочь. Зачем помогать злу? Да затем, чтобы люди не обленились и не опустились. Когда-то Али Шер был силен. Он сталкивал одни племена с другими, нагонял на людские деревни ураганы, наводнения и болезни, заставляя тем самым человечество развиваться, искать пути выживания, а, значит, придумывать, изобретать, улучшать с каждым годом качество своей жизни.

    Потом появилось пришлое Зло -- Морта, которое с помощью уже известного нам Инкарнатора, решило истребить все людское население Земли. Зачем? Да так, ради забавы!

    В борьбе друг с другом, которая продолжалась миллионы лет, ни Али Шер, ни Морта одержать верх не смогли -- силы были примерно равны, но они их практически растеряли. И вот теперь Али Шер вынужден скрываться в чужом образе, чтобы совсем не исчезнуть с лица Земли. А Морта заточен в янтаре, который спрятан в той самой, пропавшей из России комнате, где пытается восстановить силы.

    Инкарнатор все знает -- и кто из них где, и в каком воплощении, но молчит, -- иначе ему просто будет скучно жить. Поэтому, рассчитывать приходится только на свои силы. Может, оно и к лучшему.

    И еще. Пока не найден Али Шер, пока не уничтожен Морта, Инклюзор не сможет доставить Инкарнатора в Обитель. Таков закон.

    Вот и рыскает бедная Элиза, таскаясь по всему свету вдогонку за двумя зайцами, а поймать их не может. И Анжелика помимо собственной воли участвует в этой странной охоте.

    Что ж, может на этот раз повезет?! Должно повезти!

    Глава 18. Сквозь землю: туда и обратно

    В подвале было темно и сыро, но глаза быстро привыкли, а мокрый холод заставлял мозги работать пошустрее.

    Тихон так и не узнал причины, за что его упекли в темницу. Неужто за тряпку эту, будь она неладна! Так ведь стряхнул ее, даже щеточкой прошелся -- никаких следов, как будто, так и было!

    А за что еще? Других грехов холоп припомнить за собою не мог, как не старался.

    Попарные кандалы, что сковывали руки и ноги, больно врезались в кожу. Хотелось выть. И Тихон завыл.

    -- Заткнись, гнида! -- из-за окованной дубовой двери раздался недовольный окрик стражника. -- И без тебя тошно.

    Дверь на мгновение приоткрылась и по полу въехала, скрипя и покачиваясь, того и гляди, опрокинется, глиняная миска. Перекусить, пожалуй, не помешает.

    Вопреки скверным ожиданиям холопа, думавшего, что его и кормить-то никто не собирается, в миске горкой лежала вполне приличная квашеная капуста, пара соленых огурчиков и ломоть свежего ржаного хлеба. Холоп выть перестал, скверна с души на время прошла, даже боль показалась ему вполне терпимой.

    -- А ложечку бы, господин стражник, а?

    Дверь снова открылась, и прямо в Тишу полетела деревянная ложка.

    -- Премного благодарствую, дай Бог Вам и вашим чадам доброго здравьица, -- холопова вежливость умилила грозного охранника и он, правда, не отворяя больше двери, решил с ним перекинуться словцом. Сутки просидеть в компании с крысами и скукой в темном подвале -- это, тебе, брат, не в райских кущах фазанов поджаривать.

    -- Слышь, холоп, за какую вину тебя сюда, а? -- стражник, похоже, хитрил. Знает, видать. По голосу слышно.

    -- Да, кабы знать, Ваше благородие! Кто ж мне скажет?

    -- Ты брось это, ваше благородие, сам, чай, из холопов на солдатчину пошел. Чтоб волю дали, коль на войне головы не лишат. Митей меня звать, я из нижегородских. Слыхал про такую землю?

    -- Как не слыхать, Митя, знамо дело, с матушки Волги, стало быть?

    -- С яе, родимой. Почитай, уж двадцать лет дома не был. По осени должон жалование опоследнее получить, да домой. Вот сижу тут с тобой, последние деньки дочитываю. Много еще осталось, брат, больше трех декад, получается.

    Мужик вроде был ничего, не злобный. Мож спросить его, авось поможет? Нет, боязно. Да и доброго человека подводить. Ему домой скоро, а я его… Все знают, что добрым людям с каторжниками якшаться нельзя. А кто он теперь, холоп Тихон? Каторжник и есть, э-эх! Людей в кандалы не куют…

    -- Митя, а Гринька, солдат ваш, сказывал, что меня на кол посадят. Неужто, способятся? -- Тихон решил пойти на хитрость, авось чего окольным способом и разузнает.

    -- А что, могут. И не за то сажали.

    В дверные щели начали просачиваться тонкие струйки ароматного махорочного дымка, видать, закурил служивый.

    -- Мить, скажи им, что это не я, -- Тиша продолжал свою игру.

    -- А хто, дух святой? -- за дверью раздались глухие смешки. -- Хто еще-то, сам посуди?! Окромя тебя да Пал Андреича никого в палатах и не было. А Пал Андреич, занешь кто?!

    -- Да знаю -- начальник ваш.

    -- То-то! Разве могет такой человек у матушки Лизаветы Петровны чаво скрасти? Э, нет, брат. Ты это, некому боле.

    Вот так, украли, значит, что-то. Но что? Неужто тряпку ту? Так ее ведь Гринька взад вернул. Неужель, не донес, гденибудь по дороге пропил? Пьяница чертов!

    -- Ми-ить.

    -- Чаво надо?

    -- Слышь, Мить, так ведь Гринька тряпицу-то возвернул! А я ж ничто боле и не прихватывал.

    -- Э, ты загнул! Да нужна кому тряпица-то! Янтарь у матушки из яеного любимого кабинета скрали.

    -- Какой янтарь, панелию что ли от стены отодрали?

    -- Панелию! Панелию бы, полбеды. Сказывают, цельные колонны вынесли. В них аж тридцать пудов весу. И все поперли за одну ночь!

    Как-так, колонны вынесли? Тихон не понял.

    -- Клонны янтарные? Мить, в них не тридцать, а все сто пудов весу-то! Кто ж такие громады вынесет? И чтоб никто не заметил!

    Нет, Тиша решительно отказывался понимать происходящее. Значит, его обвиняют в краже янтарных колонн из царских палат? Да на что такое богатству холопу сдалось? Куда ж он их денет-то!

    Эх, дурья башка! Свои, небось, растащили, а из меня козла отпущения делают. Вот она, истина жизни. Надо же, все на холопа свалили! Дай бог, вырвусь, бегом к Ахрамей Ахрамеичу, про вольную тотчас напомню. В ножки бухнусь и не встану, пока не подпишет! Прав хозяин, холопу на Руси жизни нет.

    Так, в грустных размышлениях на полный желудок, измученный волнениями Тихон и заснул.

    * * *

    Варфоломей Варфоломеевич сидел в кабинете своего петербургского дома и при свече писал бумагу. За спиной его стояла, заламывая руки и тихо всхлипывая, слободская вязальщица Ольга.

    -- Цыц, девка, умолкни! Письму мешаешь, -- Растрелли, вернувшись в столицу, первым делом отправился в Слободу, расспросил у ее жителей, как Ольгу отыскать, нашел дом, а потом, ни слова не говоря, выволок за руку на улицу и усадил в карету подле себя. Ничего не сказал за всю дорогу, но лицо его было такое горестное, что девица поняла, что хорошего ждать не приходится, и, забившись в уголок сидения, только вздыхала.

    Подъехав к каменному дому на Невском, обер-архитектор так же молча помог девушке выйти из кареты и повел за собой в парадную дверь. Войдя, и даже не скинув в прихожей сапог, Варфоломей Варфоломеевич направился по лестнице на второй этаж, в свой кабинет. Ольга семенила следом.

    Только в комнате, усевшись в кресло, Растрелли произнес первое слово, указав на резной табурет:

    -- Садись.

    Ольга послушно села.

    -- Беда у нас, Оля. Тихона ни за что в темницу упекли. Знаю я про любовь его к тебе, все уши мне прожужжал, окаянный -- Ольга, де, такая, да Олюшка сякая. И умница, и красавица. Вот, собирался сегодня вольную отписывать, да сватов от него к тебе засылать. Не успел малеха. В Царском Селе Тишка, в подвале сидит, в кандалы закованный. За то, чего не делал. Винят его в краже большой, собираются вешать.

    Ольга сидела, раскрыв рот. Вольную подписывать, сватов засылать? В темнице? Медленно девка соображала, оно и понятно -- в институтах не жила.

    -- Выручать Тишу надо, Олюшка! Выручать! Или не дорог он тебе?

    -- Барин, как же не дорог-то? -- первые слезы показались в уголках девичьих глаз. -- Только яво во сне и вижу! Люблю я его, но замуж бы за холопа не пошла. Детишек-то холопьих рожать кто ж захочет?! Я уж в девках засиделась, все думала, как бы вольную для Тиши у вас спросить. Да страшно больно. Вы -- человек знатный, с самой матушкой царицей столовничаете. А, коль, в шею бы выгнали? Позор-то!

    -- Ладно, девка, не надо мне твоих оправданий. Ты лучше думай, как Тихона вызволить можно. Я уж все перебрал, только ничего путного не нашел. Лишат парня жизни за просто так! Жалко, как родной ведь, -- теперь уже и из глаз Растрелли покатились слезы. Не мог старик удержаться. Эх, и Мартынов-то как сквозь землю провалился. Его бы сейчас, ирода старого! Обязательно бы что-нибудь удумал.

    Ольга робко подала голос:

    -- А Вы, Ахрамей Ахрамеич, прошеньице матушке царице накарябайте, может и смилостивится? Чай, баба ж не бессердечная!

    -- Баба! Видала бы ты эту бабу! Она и батюшку родного за пояс бы заткнула, будь тот жив! Баба! -- вскипел Растрелли, но за стол все же сел.

    Очинил перо, достал пергаментную бумагу с фамильным гербом, открыл чернильницу. Покорно преклоняя голову перед Вашим Самодержавным Величеством прошу… А что просить? Жизнь холопа? Смешно! Подумают, старик свихнулся, за холопа гербовую грамоту самой императрице писать! Нет. Надо что-то другое удумать. Варфоломей Варфоломеевич, однако, из-за стола не встал, а продолжал сидеть, уперев кулак в небритый со вчерашнего дня подбородок. Ольга, тихонько всхлипывая, стояла у него за спиной и ждала.

    -- Хватит ныть, сходи лучше на кухонку, завари чаю. Проголодался я с дороги. Да и думаться лучше будет на сытый-то желудок, -- Растрелли рукой махнул в сторону, видимо там и была кухня.

    Ольга безропотно вышла. Она еще от Тихона знала, что горничной хозяин евоный не держит, все хозяйство на Тише лежит. Да, тяжело старику. Не только близкого человека, но и самого наивернейшего слугу потерять может. Беда.

    Неожиданно в прихожей затренькал гостевой колокольчик. Кто бы мог пожаловать в столь поздний час? Растрелли тяжело поднялся и пошел спускаться ко входу. Колокольчик продолжал трезвонить -- кто-то, наверное, решил оборвать медную цепочку.

    Обер-архитектор открыл дверь и тотчас отпрянул назад. На пороге стоял оборваный грязный человек с всклокоченной бородкой, меж жидкими волосьями которой застряли кусочки грязи.

    -- Мартын? -- Растрелли еле признал давешнего собутыльника. -- Ты откуда явился? Что случилось? Тебя словно в придорожной канаве изваляли!

    -- Потом, Ахрамеюшка, потом все расскажу. Пусти в дом, а то на крыльцо сяду, и ни одна лошадь меня с места не сдвинет. Устал, как собака, ноги отяжелели.

    Мартынов прямо в прихожей скинул с себя всю одежду:

    -- Где у тебя кухня?

    -- Там, -- показал Варфоломей Варфоломеевич рукой влево. Он хотел было добавить, что там девица, но совершенно нагой Мартынов уже скрылся за дверью кухонки, откуда незамедлительно послышался испуганный женский визг.

    Мартынов стрелой вылетел обратно:

    -- Предупредил бы хоть, что баба в доме, а то срам-то какой! Я ж даже без исподнего!

    И уже веселее, с хитрецой, добавил:

    -- А ничего девка, добрая! Худовата маленько, но это не беда -- откормишь. Ты, чай, не из бедных… Харчи-то, небось, на Сытном рынке запасаешь?

    -- Ну, тебя, черт старый, -- тоска с души Растрелли чуть отлегла, не весело было, но уже легче. -- Тишкина это девица, невеста его. Слышал, что с моим холопом-то случилось?

    -- Как не слышать? Все в Царском Селе только и балакают, что холоп, разоривший матушкин Янтарный кабинет, прямо в кандалы закованный из подвала как сквозь землю утек. Не бойся, все обошлось.

    -- Кто утек, сквозь какую еще землю? -- Растрелли соображал с трудом, так быстро все завертелось. Только подумал о Мартынове, как тот самолично явился. И началось!

    -- Тишка твой утек, вот пострел! Пока я царицын янтарь искал, -- нашел, кстати, -- его из темницы как ветром сдуло! Это при дубовой-то двери, запертой снаружи на чугунный засов. Да! Парень твой -- не промах!

    У обер-архитектора опустились руки:

    -- Так ты ему не помогал?

    -- Как не помогал? Я ж говорю, всю округу обшарил, пока капителии эти отыскал. Пока привезли во дворец, пока разгрузили, пока на место приладили. Отправили стражу за Тишкой, а его и след простыл! Сам голову ломаю, куда мог деться?! Морщу-морщу лоб, а не вижу его. Хучь убей, не вижу! Видать, взаправду, сквозь землю ушел… Ладно, гони холопову невесту с кухонки, мне умыться надобно. Потом побалакаем. А то стою тут пред тобой, как Сивка-бурка облезлая, распинаюсь…

    * * *

    Когда холоп очнулся, он стоял посреди знакомой уже залы. Играла та же музыка, но никого видно не было. Дышалось легко и свободно, если бы не…

    …кандалы, которые не только стягивали лодыжки и запястья, но и цепями врезались в грудь, затрудняя глубокий вдох. Хреновый какой-то сон получается -- вокруг красота, а члены скованы. Иль, не сон?

    -- Успокойся, Тио, оковы твои -- прах! -- откуда-то раздался знакомый голос. Тихон обернулся, но по-прежнему никого не увидел.

    -- Марта, это ты?

    Молчание.

    -- Ну, чудеса! Довольно прятаться, коль прах -- мои оковы, так развей их! У меня чтой-то не выходит! Марта, ты где?!

    -- Тебе, Великому Тио, не пристало просить о никчемной услуге слабую женщину! Ты силен! Ох, как силен! Можешь уже без пещеры в центр Мира попасть, я и подумать не могла! -- в воздухе сначала появились призрачные очертания, а затем уж и сама барышня. -- Дунь на них, Тио. Подуй!

    Тихон послушался совета, и оковы рассыпались в пыль. Чудеса!

    -- Марта, я сплю?

    -- Нет, Тио. Спать тебе больше не придется. Как только ты в своем мире сомкнешь очи, сразу попадешь сюда. А стоит взойти солнцу -- вернешься обратно. Таков уж центр Мира. Теперь ты его хозяин. Слышишь? Хозяин! -- Марта стояла на коленях пред Тихоном и целовала его освободившиеся от кандалов руки.

    -- Хозяин? Чей?

    -- Мой. И всех моих слуг, -- женщина повела рукой, и, откуда ни возьмись, в зале появились те же лица, которые Тиша видел во время первого своего визита. Был тут, правда, и еще один гость -- серебряный волк, который помер давешним утром.

    -- И ты тут, волчара! А я ж тебя, окаянного, хоронить собирался! Живой, значит. Во оно как обернулось!

    Тихон еще слабо понимал, что здесь происходит. Но одно он уяснил точно -- все тут твари бестелесные. Не могут люди из воздуха выходить. Не правильно это.

    -- А скажи мне такую штуку, Марта, -- за что ты меня чужим именем зовешь? Не Тио я какой-нибудь басурманский, а простой русский мужик. Холоп, то бишь, Тихон я, -- поправился Тиша.

    Марта, похоже, ждала этого вопроса и ответила сразу, без обиняков:

    -- Какая тебе разница? Назвался груздем -- полезай в кузов. Тебя ж прошлой ночию короновали на царствие. Сам Инкарнатор того пожелал. Его ослушаться, знаешь, что будет? Не только тела, души бессмертной навсегда лишишься. Вселит дух твой в кусок зимнего льда, а тот летом и растает. Была душа -- да вся вытекла!

    Каламбурит (холоп уже слышал это слово от Ахрамей Ахрамеича и знал его значение), стерва, у италианцев, небось, научилась. В душе его начала закипать злоба. Инкарнатора какого-то приплела! Желание, которое начало к Тихону возвращаться только он увидел Марту, враз ушло. Даже ненависть наружу чуть не вылезла.

    -- За что ж ты меня, гадина, голого во дворец царский подкинула? Меня ж чуть жизни не лишили от твоих развлечений! -- звенящие, досель не знакомые холопу нотки, звучали в собственном его голосе.

    -- Не лишили ведь! Чего взбеленился? И не я тебя туда кинула, а сам ты попал.

    -- Как, сам?

    -- А так вот! Когда на землю падает первый луч солнца, следует тебе желать, куда попасть более всего хочешь! Ты сам о Янтарном кабинете подумал, кого ж теперь винить?

    Тихон задумался. Если он обладал такой возможностью, теперь он мог проникнуть куда только возможно, хоть к Царю Небесному. Здорово!

    -- Нет, к Царю Небесному ты не попадешь, потому как нет его и никогда не было. Царь Небесный живет в твоей дурьей башке! Сами себе люди бога придумали, чтоб жилось легче, чтоб вера в чудо не пропала, надежда. Помнишь ведь -- на бога надейся, а сам не плошай! Вот и не плошай, потому что надеяться тебе теперь не на кого. Бога-то нет у тебя. Сам ты тепереча бог -- Великий Тио!

    -- Ве-ли-кий Ти-и-о! -- взревела павшая ниц толпа. -- Ве-ли-кий Ти-о!

    -- Видишь слуг своих? Приказывай, все исполнят! -- Марта сегодня была другой, какой-то слишком надменной и величественной. Теперь она не стояла на коленях перед обалдевшим Тихоном, а восседала на золотом троне. И завернута она была нынче не в белую прозрачную материю, а в кроваво-пурпурный атлас. Жуть!

    Тихон, однако, не робел. Это в первый раз все в диковинку! А нынче уж привычно.

    -- Ты вот что, Марта, искры-то из глаз не мечи, одежу свою спалишь. Скажи лучше, как волчара к тебе попал. Он же издох! Я сам поутру его холодное тело щупал.

    -- Али Шер, подойди сюда, -- властно скомандовала Марта, и серебряный волк, поджав меж ног хвост, точно трусливая собаченка, осторожно бочком попятился на зов. Ну и ну!

    -- Умер он, Тио, еще вчера сдох! Когда вы меня с Инклюзором в Янтарный кабинет заточали. Не выдержал он силы моей, потерял свою… Что смотришь, как на пирамиду египетскую, первый раз меня увидал?

    -- Погодь-ка, кого заточали?

    -- А ты что, Тио, на ухо туговат? Не расслышал? -- Марта начала снова закипать.

    -- Ах, вот же ты, зараза, кто оказывается! То-то я думал, что видал тебя ранее. Ты -- ящерка в белу пятнышку!

    -- Прозорлив ты, Тио, прозорлив, ничего не скажешь! Только сейчас дошло! И не рептилия я, а сама Морта! Слыхал?

    -- Да чтой-то про тебя Мартынов Ахрамей Ахрамеичу балакал. Зло какое-то, вроде?

    -- Зло, Тио! Но не какое-то, а самое жестокое и безжалостное. И что тела земного вы меня лишили, так то не беда, я себе новое подберу. А вот что душу сюда заперли, придется тебе мне помочь, иначе Инкарнатор тебя сгноит. Верни, Тио, мою душу на землю! Мал мне центр Мира, хочу весь Мир!

    Между тем, вокруг Тиши стали твориться странные вещи -- люди, бывшие в зале, стали превращаться в разноцветных ящериц и расползаться по всей зале. Скоро в первохданном облике осталось лишь трое -- сам Тихон, Морта-Марта и волк Али Шер.

    -- Как же ты, Марта, волка себе подчинила?…

    -- Это не я. Инкарнатор -- что желает, все исполнит! Не видал ты его?

    Холоп почувствовал, что близится конец спектакля. Таинственного Инкарнатора он не видел, но столько раз о нем слышал, что страх перед всемогущим властелином гас, как свечной огонек на ветру -- настолько было любопытно.

    -- Нужон он мне! -- холоп пошел на хитрость, только бы показался неведомый Инкарнатор. Даже мысли свои Тихон глубоко упрятал, чтоб не прочли ненароком. -- Я сюда не инкарнаторов смотреть пришел, а центром Мира править!

    Фраза была глупой, но умней холоп ничего придумать не смог. А, бог с ним! Будь, что будет.

    -- Что ж, правь, коль желаешь, -- Марта, похоже, купилась. Вот, дуреха! -- но Инкарнатора тебе увидать надобно. И не знаю я, за что он тебя так полюбил? На, держи!

    Марта протянула Тихону зеленый прозрачный камень размером с яйцо. Холоп сразу догадался, что камень не простой. И не то, чтобы просто драгоценный, а еще и чародейский. Помнится, Ольга сказки ему баяла, от яеной бабки в голове застрявшие. Тоже, вроде, ведьмы какие-то камни пользовали, чтоб беду кликать.

    Но этот камушек на бедового не похож был. Сильный -- да, но горе такой чинить не будет. Теплые камни, учила Ольга, они -- добрые. Инкарнатор был теплым.

    Неожиданно на гладкой стороне его само собой возникли слова. Тихон, спасибо Ахрамей Ахрамеичу, читать еще сызмальства был обучен, поэтому разобрал довольно быстро: Проси, что пожелаешь, только одно.

    Тихон хотел попросить свободы, но вспомнил, что хозяин и так ее обещался дать, золота -- на что ему золото? Неожиданно язык, будто сам повернулся:

    -- Верни душу грешную раба твово Али Шера на Землю. Мартынов, должно быть, тоскует больно…

    -- Только не это! -- истерично завопила со своего подиума Марта. -- Что ж ты, гаденыш, творишь?!

    Но слова чаровницы утонули где-то вдали…

    На землю упал первый луч солнца, а Тихон уже лежал под лоскутным одеялом в холопской, что в ахрамей-ахрамеичевом доме на Невском. Поверх одеяла, на самой тишиной груди, покоился Инкарнатор.

    Камень хитро подмигнул глазом, который на секунду возник внутри него.

    Тьфу-тьфу-тьфу. Померещилось, что ли?

    * * *

    -- Эй, Ахрамеюшка, смотри, кто к тебе пожаловал!

    На пороге холопской стоял Мартынов, сам чистый, и в ослепительно белой и ладно отутюженной чьею-то заботливой рукой простой рубахе. Старик лыбился во весь свой щербатый оскал. На его зов уже бежал Растрелли, слышались знакомые шаги вниз по лестнице.

    -- Тишенька! А мы с ног сбились, не знали, как тебя из темницы выручить! Да, вот Варфоломей Трифоныч вчера уж заполночь явился, сказал, что утек ты, сквозь землю, будто, провалился. Как же ты убежал-то? В кандалы ведь заковали, окаянные!

    Тихон еще хлопал глазами, никак не мог привыкнуть к столь резким сменам обстановки. Вот-те на! Дома! Но на душе заскребли кошки -- явятся сейчас царицыны стражники и упекут в каменный мешок, что в самой крепости. Или сразу голову срубят.

    -- Да не боись ты, все уж давно про тебя забыли. А я помог им.

    -- Забыть помог, Ахрамей Трифоныч, или пропажу сыскать?

    -- И одно, и другое. Так что, не печалься. Никто тебя ловить не станет. Ты лучше скажи -- Лишерку из залы вытащил?

    -- Лишерку?

    -- Ну, да, Али Шера, волка белого. Я ж тебя за ним посылал… Постой-ка, чего-й это у тя на одеяле? -- Мартынов потянулся за камнем, но Тихон накрыл его ладонью. Мол, мое, куда лапы тянешь.

    -- А, это?! Да-а… Инкарнатор обычный…

    -- Что… обычный?

    -- Инкарнатор, русским языком сказываю. Ты у яво спроси, вытащили мы Али Шера, иль нет?

    -- У кого? -- оторопел Мартынов.

    -- Да, у Инкарнатора. Хозяин говорил, что ты, вроде, умный мужик, смекалистый. А меня с первого разу и не поймешь.

    Тихону удалось из центра Мира вытащить самого Инкарнатора! Вот это удача! Ай-да холоп! Но Инкарнатор следовало у холопа забрать.

    -- Тиша, давай меняться?

    -- На что?

    -- На то, чтоб твоя душа ночами куда не след не летала. Сквозь землю, например… Согласный?

    -- А что? Добрый товар. Только хозяину напомни, что он мне вольную обещал, а то он смотри, какой тупой стоит, …

    Из-за плеча Расстрелии выглянула Ольга.

    -- Олюшка? Ты? -- у Тихона от предательски выползших из глаз слезинок враз заблестели дорожки на щеках…

    Глава 19. Горы, леса, дома…

    Почти в самом центре Карельского перешейка есть гора. Конечно, горой ее назвать очень трудно тем, кому случалось бывать на Кавказе, в Альпах или даже в Карпатах. Но местные жители, которые всю жизнь прожили в краю озер, болот, оврагов и невысоких холмов, данное возвышение иначе назвать не могут.

    Гора эта видна за много километров и служит редким путешественникам своеобразным ориентиром. Нет, она не подпирает своей вершиной небесный свод -- вершины-то нет, и не светится тысячелетним льдом -- откуда ему там взяться? Но есть в горе нечто необычное, благодаря чему не спутаешь ее с другими подобными, которых, впрочем, на Карельской гряде не так уж и мало.

    Старики говорят, что стоял здесь когда-то замок из громадных гранитных глыб, построили который то ли шведы, то ли, еще раньше предки их, кровожадные варяги.

    Сейчас замка нет, одни лишь развалины, которые неопытный глаз мимоходного туриста примет, скорее, за сад камней, нежели за останки древней крепости. Так распорядилось время, раскидав величественную некогда постройку по всей горе.

    Но есть в этих руинах что-то, что не дает путникам пройти мимо, не оглядевшись вокруг себя. В самом центре развалин оставлена кем-то глубокая шахта, диаметром футов в сорок. Стены ее настолько скользкие и гладкие, что мало кто решиться спуститься вниз, пусть даже на прочном капроновом канате. Хочется, конечно, многим, но уж больно глубоко, страшно. Кто посмотрит в шахту, видит глубоко внизу дерево -- и не провалившееся от слабости почвы, а мирно себе растущее. Странное оно, это дерево -- листья его белые и блестящие, словно серебро, и ни зимой, ни летом не опадают.

    Встав на край шахты, видно данное чудо природы достаточно хорошо. Верхушка кроны блестит от света, который поднимается снизу. Откуда -- неведомо, должно быть, от самых корней. Словно, кто-то внизу костер развел.

    Были во все времена смельчаки, что пытались проникнуть вниз, но никто обратно так и не вернулся. И не то, чтобы место это проклято, нет. Любой может подойти к пещере и посмотреть вниз, не испытав леденящего холода. Наоборот, снизу как будто веет теплом. Но рождается в голове каждого еще не свихнувшегося на жажде приключений человека некое табу, которое и не велит лезть внутрь. Словно говорит кто-то: Посмотрел, полюбовался, и будет, ступай себе с миром.

    Народ местный, ингерманландцы, сказывают, что шахта эта -- темница Одина, страшного варяжского бога, который заточил здесь когда-то своих неверных слуг и заклял их стеречь сокровище -- большой зеленый камень -- Сердце Мира.

    Но, вы же понимаете, это обычная красивая легенда. Сказка, коль вам так будет угодно.

    Варяги, что по преданиям воздвигли здесь крепость, часами стояли над шахтой -- набирались сил и прощались со страхом, отправляясь в свои дикие победоносные походы на Русь. Есть легенда, что сам Великий Рюрик одиннадцать дней и ночей пробыл на краю пещеры, после чего отправился в свой знаменитый южный рейд. Чем он завершился -- все, конечно же, знают.

    Так почему же странная гора служит путникам ориентиром в любое время суток и во все времена года? Шутка природы -- над нею всегда стоит яркая радуга -- будь то зима или лето, день или ночь. И не важно, шел ли недавно дождь или только собирается, светит ли на небе солнце или тускло мерцают задымленные легкими тучами звезды.

    На соседней горе, которая чуть поменьше, стоит до сих пор каменный дом с красной глиняной крышей. Черепица местами провалилась, и внутри дома гуляет по комнатам ветер. Принося с собой дождь и снег, пыль и бесстрашных лесных насекомых, которые живут, где им вздумается, да и, пожалуй, как им вздумается.

    Вход в дом, в отличие от пещеры, открыт всем. Но внутри ничего интересного нет -- так, сгнившая старая мебель, остатки мутных стекол в полуистлевших дубовых рамах, вековая грязь на оставшихся кое-где еще половых досках. Входящие из любопытства люди походят по старому дому часок и выбираются наружу, хочется вдохнуть свежего воздуха после затхлых развалин. Выбираются и идут своей дорогой.

    Если кто-нибудь заинтересуется и полезет в подпол, здесь его ждет сюрприз -- вход в настоящий подземный лаз. Пойдя по нему, можно выйти к самым корням белого дерева, живущего под соседней горой. Можно легко пройти, ход ничем не завален, и взять то, что на скорую руку припрятано меж корней странного растения и лежит там уже почитай более двух веков.

    Но, видно, не нашлось еще пытливого ума, авантюриста до самого мозга костей и, если угодно, проходимца, кто захотел бы отыскать неприметный лаз. Вот и лежит великое сокровище, ждет своего нового хозяина. Или, может, раба.

    * * *

    В четверти мили от побережья Тирренского моря, невдалеке от маленького и никудышного городка Пьомбино, в котором нет даже приличного рынка, стоит дом-близнец. Только, в отличие от своего северного брата, он вполне обитаем. Живет здесь приезжая инородная семья, неожиданно разбогатевшая благодаря младшему своему члену, мальчику Алишеру, в голове которого ученые обнаружили два мозга. Кроме семьи на этой вилле обитают еще трое -- толстая испанка-горничная Анжелика со своей белокурой дочерью (должно быть, приемной) и молодой чех-лакей по имени Петер со странной фамилией Мужик.

    Этот дом всегда был обитаем. Если порыться в муниципальном архиве Флоренции, можно найти чертежную грамоту, составленную самим Бартоломео Карло Растрелли, который купил себе небольшой участок земли на побережье и по проекту своего тогда еще юного сына Франческо, ставшего впоследствии знаменитым зодчим на службе российских императоров, возвел это удивительное строение.

    Правда, нет здесь поблизости рыхлых карельских холмов, зато есть настоящие каменные скалы, две из которых далеко выдаются в море, образуя уютную бухту.

    Бухта, в свою очередь, знаменита тем, что без малого два века назад на ее берег с острова Эльбы покинув это гостеприимное место своего веселого заточения высадился самый знаменитый император-самозванец Наполеон Бонапарт, чтобы с триумфом провести те знаменитые сто дней, которые тогда так потрясли мир.

    Кстати, если подняться на одну из двух этих скал, образующих бухту, можно запросто разглядеть не только легендарный остров, но и саму жизнь, царящую на нем. В этом нет ничего удивительного -- Эльбу от берега отделяет каких-то семь или восемь миль, смотря с какого каменного носа смотреть. Но речь не об острове, а о вилле.

    Дом окружает старая оливковая роща, совершенно круглая, и с такой же круглой поляной в самом ее центре. Если не полениться, можно отыскать здесь же черный валун, неизвестно как попавший на желтокаменное побережье. А если уж попробовать этот валун сдвинуть с места, то в пяти футах от него, как раз в самом центре поляны, откроется такая же пещера с белым деревом, как и на радужной горе в Карельском перешейке.

    И так же, как там, в пещеру эту можно попасть только из дома, откуда из самого подвала аккуратно кем-то прорыт длинный лаз, упирающийся в самые корни дерева. Но лаз этот глазу не виден. Дубовая дверь, скрывающая его, заколочена еще в самый день высадки на берег бухты императора Бонапарта сотоварищи, засыпана землей и заставлена тяжелыми оловянными кадками, раньше использовавшимися для засола рыбы, а ныне хранящие всякую антикварную рухлядь, оставшуюся от всех прежних хозяев виллы. Возможно, на дне их любопытному удастся отыскать вещицы самих отца и сына Растрелли. Но это уж вряд ли, конечно.

    Отличия северного места от южного налицо. О рельефе и климате говорить не будем, они и не может быть похожими -- земли разные, да и погода на этих широтах слишком отличается. Но главное, над пещерой в Италии нет никакой радуги -- не важно, закрыта она или открыта. И, если над северной шахтой не чувствуется никакого страха, кроме высотного, то южная пронизывает каким-то ледяным нечеловеческим ужасом до самых костей.

    Дома при ближайшем рассмотрении тоже несколько разнятся. Линии итальянского более плавны, а крыша покрыта медными, зелеными от окиси, листами. И башенки в углу нет, как у карельского брата. В остальном все так же.

    Видимо, поэтому Шура и не сразу понял, где он видел похожий дом.

    * * *

    Года полтора назад, когда на Карельском перешейке начали как грибы расти горнолыжные курорты, Расстрельников увлекся новым модным веянием. Такое времяпрепровождение оказалось не только престижным, но и приятным. Ни с чем не сравнимое ощущение скорости и чуть ли не полета, это же просто великолепно!

    Но кататься постоянно по наезженному сотнями таких же любителей склону очень скоро стало скучно. Шура решил поискать другие интересные спуски. В очередную субботу он уселся за руль своего старенького офроуда с полевым названием нива и свернул с трассы на лесную, почти полностью занесенную снегом, дорогу, сворачивающую с трассы минут через пятнадцать после съезда к знакомому уже курорту.

    Сначала дорога была более-менее ровная. Мокрый снег под колесами скрипел, заглушая шум издаваемый далеко не тихим движком, но автомобиль катился довольно легко. Но дальше, когда дорога пошла на подъем, автомобиль лишился своих последних лошадиных сил и встал. Причем, заводиться упрямая машина не желала. Видимо, сгорел стартер. Ну и как отсюда выбираться? Идти к трассе, до которой, кстати, километров пять, и ловить там случайно проезжающий в субботу трактор? Дела! По мобильному отсюда не дозвониться -- сигнала нет, видимо далековато ближайшая антенна. Черт побери эту хренову связь! Где нужна, ее точно никогда не будет. У-у! Как в совке жили, так в нем и сдохнем.

    Расстрельников невольно вспомнил анекдот, популярный во время выхода с конвейера волжского автозавода первых нив:

    Армянское радио спросили:

    -- Чем нива лучше других вазовских моделей?

    Остроумное радио ответило:

    -- Расстояние от земли до кузова выше -- удобнее под машину залазить!

    Да, подумал Шура без улыбки, преимущество солидное. Но машину бросать жалко. Это, сейчас никого нет. А уйди -- желающие поживиться всегда найдутся. Есть такой главный в мире закон -- закон подлости!

    Чтобы как-то отвлечься от противных мыслей, Расстрельников решил порыскать вокруг -- поискать более или менее приличный склон. Уж притащился с лыжами, так надо хотя бы разок скатиться. Не зря же в такое трездяково забрался!

    Шура вышел из автомобиля, снял с багажника и расчехлил лыжи и пошел по дороге наверх. Ноги оказались сильнее двигателя, и через двадцать минут впереди замаячила какая-то постройка. Ну, слава богу. Если фермер какой, может у него и трактор есть, или, хотя бы, грузовичок. А коль, кто поскромнее, обойдемся…

    …Строение оказалось нежилым и, по всей видимости, давным-давно заброшенным. Высокий трехэтажный дом, сложенный из необработанных валунов средних размеров, смотрел на путника пустыми глазницами разбитых окон. Башенка, удивительно похожая своим приплюснутым куполом на школьную обсерваторию, слегка клонилась вправо. Блин, развалины!

    Будь другое время, Расстрельников, наверное, даже обрадовался бы -- можно осмотреться, облазить дом сверху до низу, изучить, в общем. Дом-то, по всему видно, довольно старый, а, значит, что-нибудь интересное точно отыскать можно. Но сейчас настроения нет.

    Обойдя постройку вокруг и смотря, большей частью, на склоны холма, Шура не без горести для себя отметил, что даже приличного спуска здесь нет -- настолько густо вокруг растут сосны. В поворот не впишешься, все -- чукотская национальная лодка -- каюк (или каяк?). Какая, хрен, теперь разница?!

    Но место для следующей вылазки покататься Расстрельников все-таки нашел. Соседний холм, который в бинокль просматривался достаточно четко -- расстояние-то всего километра полтора -- имел безупречные для горных лыж спуски. Ни деревца, ни кустика. Так, редкие камни, объехать которые труда не составит. И найти его, должно быть, просто. Такие лысые горы обычно видны издалека. Была бы дорога. А то у отечественных внедорожников одно только название. И то, не соответствует.

    Удивительное дело, день-то стоит пасмурный, все небо тучами затянуто, а над лысой горой -- Шура уже окрестил понравившийся ему холм своим именем -- стоит радуга! Чудеса, загадки природы! Расскажешь кому, не поверят. Ну и ладно, рассказывать все равно некому. Петя в своей Чехии застрял, уже сколько времени не виделись. А другие-то друзья и не друзья вовсе, а так, приятели… Расстрельников аж сплюнул, не хотелось вспоминать этих корешей, когда что-то надо.

    Ладно, скоро темнеть начнет, на севере зимой ночи короткие. Пора идти к трассе, ловить каких-нибудь Чипа и Дейла, спешащих на помощь. Деньги-то, слава богу, есть. Великая сила валюты. Как там: эта штука баксов посильнее и Фауста и Гете?

    Спускаться было намного легче, это естественно. К тому же, ступая в собственные следы, заблудиться не представлялось возможным, и уже через десять минут Шура стоял возле своего офроуда. Надо, пожалуй, еще разок завести, вдруг получится?

    Надежды на чудо почти не было, но автомобиль, как ни странно, завелся. Отдохнул что ли? Ура! Поехали, пока не передумал!

    Развернуться было негде, поэтому до самой трассы пришлось катить задним ходом. И, слава богу! Плевать как, лишь бы выбраться из леса. А там уж, если заглохнет, какой-нибудь добрый дядя за полсотни зеленых на трос возьмет.

    Но все обошлось, внедорожник заглох только перед гаражом. Ерунда, здесь его можно и вручную дотолкать. Все-таки, какая сволочь! Чуть в лесу ночевать не заставил! Тоже мне, медведя нашел -- берлогой хотел прикинуться! Да, ну его. Все хорошо, что хорошо кончается.

    * * *

    Но покататься на лыжах в эту зиму больше не удалось. Ремонт машины отнял целый месяц, а там уж и снег весь сошел. Жаль, конечно, но ничего, не последний год живем! А на лысую гору и летом съездить можно. Заодно и места разведать. Да и развалины осмотреть стоит. Интересно все-таки, может раритет какой найдешь…

    Погода на майские праздники обещала быть замечательной, из Питера, прогревшегося за первые солнечные деньки до температуры в сталелитейном цехе, надо было бежать на природу. Удивительно, конец апреля, а столбик термометра поднялся выше тридцати. Газеты вновь затрезвонили об экологии, озоновых дырах, о том, куда мы катимся и о прочей надоевшей всем ерунде. Не ерунде, конечно, но о том, что и без них, желтых, всем известно.

    Расстрельников еще с вечера собрал рюкзак, предвкушая завтрашнее приключение. Что приключение будет, недвусмысленно говорил его кишечник, который в ожидании предстоящего похода всегда выбрасывал из себя все лишнее. Шура такое свойство собственного организма заметил еще в детстве. Этакая личная народная примета -- расстроился желудок к вечеру, жди на следующий день из ряда вон выходящих событий. Причем, примета ни разу еще не ошиблась.

    Утро началось вопреки ожиданиям наперекосяк -- проклятый офроуд не хотел заводиться, хотя еще вчера все было, вроде бы, нормально. Ладно, поедем на вокзал. Не отменять же путешествие из-за машины. Расстрельников предвидел такую ситуацию, поэтому и сложил все необходимое в рюкзак, а не скидал в багажник.

    На Финляндском вокзале творилось что-то непонятное. Из-за главного здания раздавались гнусавые, благодаря микрофону, искажающему, наверное, приятный женский голос, объявления типа: Уважаемые пассажиры, электропоезд до станции Кузнечное отправляется в семь часов пятнадцать минут с платформы номер пять, правая сторона, десятый путь. Счастливого пути. Повторяю…. Но внутрь никого не пускали. Добрые бабульки-дачницы опять поносили террористов, подложивших бомбу, когда пора помидоры высаживать…

    Короче, и с вокзала не уехать.

    Придется ехать на метро до Просвета, -- так ласково постсоциалистические петербуржцы окрестили конечную станцию Проспект Просвещения. Что ж, логично: просвет в конце метротоннеля. От конечной бегают маршрутки до поселка Токсово, а от Токсова можно и на попутке. Там уже недалеко -- полчаса езды.

    Нет, определенно кто-то не хотел, чтобы Шура попал на лысую гору. Метропоезда шли только до Удельной. Дальше, говорил возмущенный транспортным беспределом народ, какое-то задымление. Пришлось выбираться наружу и пересаживаться на трамвай.

    В общем, к Просвету, недалеко от которого, кстати, находилась его квартира в многоэтажке, Расстрельников попал только к одиннадцати. Но и так бы ничего, но оказалось, что маршрутные такси, идущие до Токсово, сегодня не ходят -- какие-то проблемы то ли с ГИБДД, то ли с налоговой… Беда.

    Оставалось два пути: брать такси за кучу денег -- путь-то предстоял неблизкий -- или отправляться домой. Нет, домой возвращаться -- дело последнее. Собрался в путь -- надо ехать.

    Шуре, наконец-то, повезло. Поймав первого же частника, он со слов разговорчивого старичка с нескрываемой радостью узнал, что тот едет на дачу в Матоксу, и им, в принципе, по пути. Договорились на стольник. Что ж, дешево и сердито, да еще и почти до самого места.

    Казалось, началась пруха. Старенький москвичок рванул с места не хуже феррари, а в салоне загремел на полную катушку русский шансон, любимая расстрельниковская радиостанция. Хорошо, значит, что-то общее уже есть. Связь поколений, блин!

    Железнодорожный переезд благодаря террористам, заминировавшим вокзал, был открыт, и старикан проскочил его не сбавляя скорости, рискуя превратить свою колымагу в груду металлолома прямо посреди путей. Но на этот раз обошлось, только тряхнуло так, что в крыше над шуриной головой чуть не образовался вентиляционный люк.

    Не прошло и часа, а москвич уже тормозил у обочины. Все, приехали. Дальше пешком. Всего-то километров пять-шесть. Это разве расстояние для крепкого парня?

    Но пруха как неожиданно началась, так же неожиданно и закончилась. Пройдя по грунтовой дороге минут десять, Расстрельников с грустью обнаружил, что дальше ему не пробраться, как бы ни хотелось. Скоропостижная жара успела растопить лесные сугробы, но вода в почву уходить не хотела -- впереди раскинулось настоящее озеро ледяной еще воды. А лысая гора вздымалась над верхушками сосен, маня к себе радугой. Только теперь это явление природы не вызывало изумления. Недавно прошел легкий дождик, а сейчас из-за туч проглянули первые лучи солнца.

    Ничего не поделаешь, придется возвращаться домой и ждать лучших времен…

    Шура, грязный и измученный, ввалился в свою квартиру уже заполночь. Его вышел встречать дед, страдающий бессонницей:

    -- Ну что, лягух-путешественник, как наша лысая гора? Стоит, как парусник надежды, или обвалилась, как вера в людскую доброту? -- Шура накануне говорил деду, куда собирался отправиться.

    Старик как всегда острил. Расстрельников-младший вспомнил ставшую легендой сказку о Мересьеве. Вот, блин, козел старый. Еще и издевается! Дед ждал внука только к вечеру завтрашнего дня.

    -- Что случилось, балбес? -- Александр Михайлович, так звали деда, называл любимого внука как угодно, но по имени -- крайне редко. Шура отвечал взаимностью.

    -- Налей, что ль, стопарик, хрыч старый? Поговорим по душам, как енерал с енералом.

    -- Это ты, что ль, генерал, оболтус? Да знаешь, сколько учится надо, чтоб генералом стать? А ты… Эх, лоботряс. Школу б не закончил, если б не дед. Деда, классная родителей вызывает…, -- дед снова завелся. Что поделать, образование внука -- любимая тема.

    Водку пить расхотелось. Вот, пердун старый, не может настроения не испортить…

    При всей теплоте отношений, между дедом и внуком стоял высокий барьер непонимания -- Александр Михайлович хотел видеть Шуру приличным и образованным, а Шура считал, что придет время учиться -- пойду учиться, а пока на хлеб с маслом хватает, можно и так прожить. В жизни есть более интересные вещи, чем пресловутое высшее образование. К тому же, белый билет от армии стараниями того же деда был удачно получен. В медицинской карте Расстрельникова-младшего стоял однозначно четкий диагноз дистрофия. Это при весе в сто килограммов! Весы в медкомиссии, наверное, следовало срочно поменять.

    …слазив быстренько под душ, Шура засел за телефон. Скучно, да и настроение на нуле. Надо женщину. Кому бы позвонить? Надо попробовать методом тыка. Ага, сегодня Натаха… Занято. Хорошо, значит, дома. Надо попробовать еще раз. Так…

    -- Алло, Наташ? Привет. Какие планы?… Окей, через часок буду. Что берем?… Ладно, договорились. До встречи, -- и второй звонок. -- Алло, такси?…

    Натянув чистые джинсы и белую футболку, Шура, сунув в карман бумажник, выскочил из квартира. Ну его, козла старого -- не хочет по душам, пусть пялится в свой телек.

    Так, тачка уже у подъезда. Отлично!

    -- Куда едем, сэр? -- водитель, похоже, был из тех, с которыми можно поторговаться…

    -- На Невский, сэр. Ин хоум напротив Гостинки, -- Шура поддержал взятый таксистом тон. -- Рядом с Пассажем.

    -- В растреллевский что ли?

    -- Ага.

    -- Двести устроит?

    -- Шалишь, полтораста. Таксу знаем.

    -- Ол райт, сэр. Договорились, -- Шура в водителе не ошибся.

    Что он там про дом вякнул? Точно, хоум, на последнем этаже которого жила Натаха, когда-то принадлежал великому архитектору! Где ж об этом писали? Каламбурчик, блин, получается -- Расстрельников едет к Растрелли. Может и, вправду, предок? Поди, теперь, докажи. Надо с дедом поговорить, глядишь, и знает чего. Не даром на благо родины в органах полвека штаны с лампасами протирал…

    Глава 20. Ищи -- найдешь…

    Когда Ии Ато, Верховный Жрец Египта, не был тем, кто он теперь, явилось ему видение. Да, нелишне будет отметить, что не стал он тогда еще ни сирейцем Агефом, ни финикийцем Лотусом…

    Так вот. Видение случилось поистине странное. Среди лесистых гор, укутанных мягким пушистым снегом, которые предстали взору новоявленного из Обители на Землю Инклюзора, высилось невиданное дерево -- все белое, от корней до самых листьев. Над ним дугой изогнулась странная четырехцветная радуга, которая, однако, не растворялась в воздухе, а постепенно опускалась все ниже и ниже, превращаясь в петлю, которая затягивалась вокруг лесистой снежной горы. Казалось, что вот-вот радуга сдавит возвышенность, и его напряженное чрево вытолкнет белое дерево, словно пробку, в самое небо. Но петля неожиданно обернулась нежным туманом, а дерево, доселе остававшееся неподвижным, начало размахивать своими раскидистыми ветвями, словно человек руками. При этом белые листья, как по волшебству, разом зазеленели, зашумели. Вокруг поднялся сильный ветер, который безжалостно снял с чудесного дерева белесую кору, из-под которой выступили очертания бездонного, из-за скрывавшейся внутри непроглядной темени, дупла. В ту же минуту прямо из разверзнутого древесного чрева вышел совершенно нагой и, что удивительно, бесполый младенец, держащий в руке черную жемчужину невиданных размеров. Рука ребенка разжалась, выпуская перламутровый шар на землю, и, куда упала жемчужина тут же образовалась глубокая пещера, уходящая вертикально вниз. Спустя доли секунды из земной дыры забил ярко красный луч и устремился в самое небо, туда, где рождали свет самые дальние звезды.

    А потом, откуда ни возьмись, на гору налетели полчища насекомых. Они облепили все дерево, и от листьев остались одни тоненькие скелетики. Скомканная, валявшаяся на земле, белая кора в считанные секунды обратилась в горстки легкого пепла. Ребенок, чье тело до сих пор обладало единственным покровом -- нежно-розовой младенческой кожицей, облекся в неожиданно появившиеся металлические латы, а недавно образовавшаяся пещера наполнилась бурлящей пурпурной жидкостью, по которой плавала миниатюрная лодочка. В утлом суденышке величественно покоился невиданных размеров ограненный изумруд, самая большая сторона которого излучала два слова: ищи -- найдешь. Ребенок, закованный в латы, вытянул руку и ступил в кровавую бездну, пытаясь поймать лодочку, но тут же образовался маленький водоворотик и фигурка младенца пропала в нем, оставив лишь несколько тонких пузырьков на разорванной глади.

    Дерево неожиданно сильно встряхнулось и сбросило с себя сонмы гудящих мелких гадов, а туман, вознесшийся над горой четырехцветной радугой проглотил эту живую тучу. Пещера вновь наполнилась одной лишь звенящей пустотой -- кровавая жижа куда-то ушла, затем вывернулась наизнанку и проглотила искалеченное дерево. Снова стало тихо. Только на краю пещеры лежал зеленый изумруд, сверкая всеми своими неисчислимыми гранями. А из радуги выступили кровавые слезы. Она рыдала, оплакивая малыша, призывала его вернуться.

    И он вернулся. Вернулся в облике белого волка. Земля, казалось, вздрогнула, а небо закричало с неистовой мощью: Али Шер!!! К нам пришел Али Шер! Пришла пора жить!

    Небо кричало так, что у Инклюзора лопались барабанные перепонки, кровь хлынула носом, и трава вокруг вмиг окрасилась живой киноварью.

    Но все происходящее не казалось страшным. На душе стало отчего-то легче и спокойней. Али Шер явился. К нам пришел Али Шер! Пришла пора жить! На Землю пришла настоящая жизнь… Ой ли?

    * * *

    Сколько стоит построить город?

    Сколько стоит его разрушить?

    Кому нужна ТАКАЯ слава?

    Кому нужна ТАКАЯ власть?

    Эхнатон лишился самого дорогого, что было в его жизни.

    Эхнатон лишился мечты.

    Сидя на золотом троне, он плакал, словно обиженный ребенок, у которого отобрали любимую игрушку. Перед глазами фараона черные танцовщицы своими гибкими телами выкручивали замысловатые фигуры. Перед глазами фараона стояли блюда, один вид и запах которых свел бы с ума любого смертного. Перед глазами фараона на мягком ложе расположилась красивейшая и мудрейшая из женщин -- его жена, луноликая божественная Нефертити. Перед глазами фараона сороковой день стояла одна и та же картина -- страшное жертвоприношение Атона, свершившееся в день открытия новой столицы. Будь он проклят, жестокий Атон! Эхнатон рыдал, сидя на своем золотом троне, толстые ноги которого за время недолгого царствования успели увязнуть в раздробленных костях и утонуть в загустевшей на солнце крови…

    Ии Ато пил вино и смеялся. Но смеха его никто не слышал, а улыбки никто не видел.

    С того памятного дня, когда Али Шер привел его к Морте, он был навсегда отлучен от Обители. Ато воспользовался услугой Инкарнатора, и Творец забыл его.

    Теперь он стал человеком.

    А что в этом плохого? У людей гораздо меньше обязанностей, чем у Инклюзоров, но гораздо больше удовольствий. Жить на Земле и быть ее полноправным обитателем не так уж и плохо. Единственный недостаток -- прекрасная человеческая жизнь коротка.

    Но и его, этот недостаток, можно исправить. Стоит попробовать, сейчас самое время …

    -- Скажи мне, Великий Эхнатон, хочешь ли ты, чтобы я, твой верный раб, жил вечно? -- Ато пошел на хитрость. Он прекрасно понимал, что тот, у кого сейчас находится Инкарнатор, может выполнить абсолютно любое свое желание. И не важно, искреннее оно или нет, главное, чтобы ожила мысль.

    Эхнатон поднял на своего сподвижника и ближайшего помощника влажные ото слез глаза, в которых, тем не менее читалось изумление:

    -- Жить вечно?… Ато, ты сошел с ума! Ии Ато, ты мой лучший друг. Разве могу я пожелать тебе вечной жизни?

    Пришла очередь удивляться жрецу:

    -- А почему бы и нет?! Не кажется ли тебе, о, Эхнатон, что вечная жизнь достойна богов? Не задумывался ли ты, что вечная жизнь -- это мечта любого смертного?

    -- Я думал, ты мудр, старик… Похоже, ошибался. Весь твой ум растворился в хитроумных изобретениях и глупых сказках, которыми ты потчевал меня в детстве. Старик, тебе пора проспаться, мне кажется, что столь обильные возлияния ни к лицу Верховному Жрецу Египта. Ступай! Знай же, что своему другу, которым ты являешься, я могу пожелать только легкой и быстрой смерти… На земле, к сожалению, нет места достойным людям.

    Достойным людям? Легкой и быстрой смерти? Нет, только не это! Ато ожидал совершенно иной реакции. Но мальчик оказался не таким сговорчивым, как он думал. Все, что окружало сейчас трон фараона -- и страна, и город, и великолепные храмы, и даже эти бесстыдные танцовщицы -- все существовало благодаря одному ему! Ахетатон! Эта же мечта, воплощенная в камень! Нефертити! Мечта, вселенная в человеческое тело!… Легкой и быстрой смерти…

    Ато поднялся со своей скамьи, собираясь покинуть пир, но сердце его что-то кольнуло. Раз, другой, третий… И остановилось. Душа с оглушительной скоростью понеслась прочь…

    Фараон пожелал жрецу легкой и быстрой смерти. И желание тотчас было исполнено.

    Инкарнатор ликовал.

    Пир продолжался.

    Неожиданно мысли Эхнатона просветлели. Слезы высохли. Уста тронула легкая улыбка. Словно спало какое-то наваждение. К чему горевать о минувшем? Конечно, убитых уже не вернуть, но положение можно исправить. Только надо работать. Работать.

    -- Ато! -- Эхнатон позвал повалившегося на скамью жреца. Вот напился! Старый лгун, сам же говорил, что вино стоит пить в небольших количествах. Что поделаешь, Ато уже совсем слаб. -- Ато! Да очнись же ты!

    Но жрец уже ничего не слышал, он был мертв. Легкая и быстрая смерть, взвалив свою тонкую острую косу на плечо, покидала тронный зал, чтобы навсегда покинуть фараоновы покои, уступив место своей старшей сестре, страшной и уродливой…

    А на Землю в тот же час был послан новый Инклюзор. Задача осталась нерешенной. Неведомое Зло осталось живо.

    * * *

    Али Шер стоял на высоком бархане. Он смотрел куда-то вдаль, за море. Не дул даже легкий ветерок, но бархан, казалось, жил своей собственной жизнью. Он то подымался, то опускался. Пески его неистовствовали, растекались ручейками, затем собирались в небольшие холмики и отправлялись путешествовать по пустыне, чтобы на их место пришли другие такие же, практически ничем неотличимые. Только на первый взгляд кажется, что песок мертв.

    Али Шер, родившийся задолго до Земли и до появления самого Творца знал то, что невдомек было никому, кроме Инкарнатора, да и, пожалуй, его единоутробного брата Морты.

    Да, Морта и Али Шер были братьями, близнецами, рожденными в центре Мира из Камня Забвения.

    Зло не может быть ведомым или неведомым, земным или неземным. Зло может просто быть. Это сложно понять, но ведь никто и не ищет легких решений. Зачем? Жизнь тогда кажется скучной и неинтересной…

    Там, за морем, в земле ныне населенной диким гордым племенем этрусков, находится один из трех земных входов в центр Мира. Туда и должен явиться новый Инклюзор, чтобы продолжить бессмысленные и бесплодные, -- Али Шер знал это наверняка, -- поиски Инкарнатора. Творец хочет доставить Камень в Обитель. Неведом ему простой путь. Что ж, пусть пробует, губит свое племя. Не жаль.

    Но кого же он пошлет на этот раз? Действительно интересно, какой объявится соперник и долго ли с ним придется играть.

    Али Шер знал всех жителей Обители. После смерти Ато их осталась ровно дюжина, включая самого Творца. Естественно, кто-то был сильнее, кто-то хитрее, кто-то умнее. Ато слыл самым умным, но сейчас Творец должен понять, что умом Инкарнатора не заполучить. Следует ждать, скорее всего, хитреца. Таких лишь трое, но они особенно Али Шеру интересны.

    Злу всегда не хватает хитрости. Сила -- да, ум -- да! Но хитрость… Это дар! Хитрости, если ее изначально нет, следует учиться. Конечно же, очередной Инклюзор, появившийся на Земле, неминуемо погибнет. Но прежде, следует перенять все его навыки, научится всем премудростям. Инклюзоров не жаль, но их способности попросту терять не хотелось бы.

    Злу не хватает хитрости, но она ему нужна. Ох, как нужна! Хитрое Зло во сто крат сильнее умного Зла. Это часть Истины.

    Об этом и рассуждал Али Шер, глядя на падающую звезду, которая должна была приземлиться как раз там, за морем.

    Если кто-то увидел бы сейчас Али Шера, он бы его не узнал. Не было никакого седого волка или иного животного. На бархане стоял голенький белобрысый ребенок на вид лет пяти. Ближайшая деревня в трех днях караванного пути… Как он сюда попал?

    Но такие мысли никому не могли прийти в голову. Бархан стоял вдали от караванных путей, оазисов, пресной воды…

    Морта… Где он сейчас? Должно быть, в центре Мира, играет своими любимыми игрушками с подвластным ему временем. Али Шер и сам любил так развлекаться, но почему-то всегда стеснялся быть в центре внимания. Зло не должно быть явным, иначе оно не вызывает страха. Его просто начинают избегать.

    Нельзя осуждать шалости брата. Но он, скорее всего, не прав. Поэтому на него и охотятся. Поэтому его и не любят. Смешно! Кто же из нормальных людей любит зло? И, все-таки, любят. Кому этого не знать, как Али Шеру?!

    Пора отправляться в путь. Пора принимать свой привычный облик.

    Инклюзор должен узнать его сразу. Ведь он прибыл на Землю, чтобы спасти земное Зло. Какая чушь! Но таковы правила игры, придуманной…

    Мысль словно повисла в воздухе. На вершину соседнего бархана поднимались двое в пестрой непривычной одежде. Один из мужчин, а это были именно мужчины -- можно было определить по фигуре и тембру голосов, -- яростно жестикулировал, пытаясь, видимо, внушить, доказать своему спутнику какое-то лишь ему ведомое суждение. Откуда они здесь взялись? Да еще в такой одежде!…

    И тут Али Шер узнал их… Морта! Это его шуточки со временем!

    Нет, ни в коем случае нельзя показываться этой парочке на глаза.

    Али Шер обернулся ящеркой и скользнул под камень в еле различимую невооруженным глазом щель.

    * * *

    Морта тоже был в одиночестве. Но такое состояние никогда не заставляло его задумываться о смысле жизни. Думать -- стезя Али Шера. Его амплуа -- вечное действие, движение.

    Вот и сейчас мысли его, еще не успев созреть, разлетались искрящимися импульсами, заставляя все живое, что находилось в относительной близости, чувствовать беспричинный страх. Морта забавлялся.

    Он не мог глазами видеть дальше горизонта, но то, что ощущало все его тело, повергало шальную душу в какую-то дикую, бушующую низменными страстями, радость. Верх блаженства, когда все вокруг корчатся от страха! Неземная радость посреди земного горя. Что ж, театр одного актера -- тоже театр.

    Внезапно Морта сам почувствовал страх. Страх этот шел откуда-то из-за моря. Словно глядели на него тяжелые глаза брата.

    Кто-то думал о нем. Кто? Али Шер -- больше некому. Никто не может так испугать само Зло. Да, тот еще братец. Его зло в тычячи раз мощнее, чем зло Морты, но все оплеухи достаются последнему. Да, Али Шер не глуп, ох как не глуп! Выбрал роль мученика и изводит теперь все и всех чужими силами -- его, Морты, необузданной мощью и хитростью Инкарнатора. Использует Камень по полной программе, так ни разу к нему и не прикоснувшись. Хитер! А все говорит, хитрости в нем нет, один прагматичный ум. Нет, брат, одним умом такого зла не натворишь. Взять хотя бы последнюю жертву, принесенную Атону через дурного зарвавшегося Инклюзора. На мелочи не разменивается.

    Морте было страшно. Он знал, что Али Шер сейчас подумает о чем-то другом, и его отпустит, поэтому сидел молча, не роптал. Да и что оставалось делать?

    Тоже, неведомое Зло! Будь все такие неведомые, как Морта, давно бы уж можно было умереть или с ума сойти от скуки.

    * * *

    Инкарнатору пришлось не сладко. Вместо того чтобы заниматься своим любимым делом, а именно, наводить туман на мысли всякого рода мудрецов и прочих сверхлюдей, он вынужден был недвижно покоиться в фараоновой короне, исполняя все желания владельца.

    Но противиться воле Али Шера не смел. Последствия могли оказаться столь ужасными, что монотонная вечная жизнь в Обители могла показаться на их фоне величайшим наслаждением. Поэтому и терпел.

    Кто он -- Али Шер? Почему его брат так бесхитростен и слаб? Будь братья равной силы, можно бы и поспорить. А так… Сиди и терпи, как говорится.

    Почему Камень Забвения изрыгнул из себя такое чудовище, которое смогло укротить даже его, самого Инкарнатора? Хитрец! Прикидывается таким простым, доверчивым, даже жалким... Лицемер. Зачем ему все это нужно? Даже Инклюзоров и Творца обратил в свою веру. Чудовище, настоящее чудовище!

    Но ведь иногда он становится мил и добр…

    Такое впечатление, что в голове его живет два мозга, которые постоянно друг с другом воюют.

    Другое дело -- Морта. Этот знает, чего хочет. Развлечения. Все ради развлечений! Но тоже боится брата.

    Сила Али Шера в умении искушать. И искушать так, что никто устоять не сможет, даже Инклюзор. А чем ему искушать, как не самим Инкарнатором?!

    * * *

    Очередной пир во славу Атона заканчивался. Рабы собирали объедки с фараонова стола и тут же, на месте, их жадно пожирали. Словно аллигаторы выбрались из Нила.

    Эхнатон, взяв под руку верную супругу, удалился в свою роскошную опочивальню. Здесь все уже было готово к ночи божественной любви. Полнолуние.

    Процедура, конечно, лишняя, но ее требовали старинные дикие обычаи. По всему периметру необъятного ложа расположились два десятка совсем еще юных невольников и невольниц, отобранных самим Верховным Жрецом исключительно по внешним данным. Красавцы и красавицы как на подбор. В обязанности им вменялось только то, чтобы любовная страсть божественной четы не угасла до первого луча солнца. Она бы и не угасла -- Нефертити была настолько желанной, что… Но проклятый обычай!

    Сразу за входом в опочивальню фараона окружила стайка девиц, а его луноликую супругу такая же стайка юношей. Рабы начали нежными пальцами прикасаться к телам своих повелителей, стоявших сейчас друг к другу спиной, легкими движениями снимать с них одежды. Потом последовали легкие поцелуи всех частей тел. Страсть начала закипать, и только тогда слуги так же легко и бережно подхватили своих обнаженных и возбужденных повелителей и бережно опустили на ложе…

    Как только первое действие завершилось, юные пухлые губы невольников начали слизывать с божественных тел остатки семяизвержения и одновременно пробуждать страсть, которую было сменила апатия. Не прошло и пяти минут, а Эхнатон снова любил свою единственную, божественную Нефертити…

    И так до самого рассвета.

    Первый луч солнца, пробудивший ото сна священную землю, сомкнул, наконец, очи Эхнатона. Нефертити заснула мгновение спустя. И только тогда прекрасные рабы, разбившись на пары, покинули опочивальню, чтобы заняться между собою тем, чего уже несколько часов требовала их разбухшая плоть. Прямо на каменных плитах, сразу за занавесом, скрывавшим опочивальню божественных повелителей …

    * * *

    Прошли годы. О Верховном Жреце Ии Ато мало кто вспоминал. Оловянный орел давно уже был переплавлен на инструмент, который в день Иштар подарили земледельцам, страшное круглое святилище разобрано до последнего камня, а образовавшийся пустырь засажен финиковыми пальмами, чтобы навсегда стереть в людской памяти страшный день жертвоприношения новому верховному Богу Египта Атону.

    Фараону, который сам теперь олицетворял земное его воплощение, не нужна была кровь своих рабов. Ему нужны были их силы.

    С каждым днем Ахетатон рос, с каждым часом становился могущественнее и краше. Возводились новые храмы, строились постоялые дворы. Караваны, ранее обходившее место, на котором сейчас красовался великий город, тянулись теперь со всего света именно сюда, а не в разрушаемые пустыней Фивы.

    Новый Верховный Жрец по имени Ру Ато не славился великим умом, но свои обязанности выполнял исправно. Храмы и святилища были в образцовом состоянии, священные подати граждан превышали все сделанные ранее расчеты. Казна наполнялась быстрее, чем опустошалась. Простые люди снова любили своего фараона всем сердцем.

    Эхнатон был тщеславным, но мудрым правителем. Он не пытался завоевать земли, которые безуспешно пытались присоединить к Египту его предки. Но и имеющиеся старался не отдавать врагу.

    Египетская армия, конечно, была уже не в том великолепном состоянии, что при отце, но военачальники свою службу знали и несли исправно. Границы хранились под замком, а сам правитель в относительной безопасности.

    Шли реформы, строились школы и библиотеки. И все вроде было хорошо.

    Единственное, что угнетало Эхнатона, это его мысли. Нужно ли людям то, что он затеял, зачем такие почести отдавать почти безвестному Атона? Ведь кроме горя этот бог Египту мало что принес. Наступивший расцвет страны мудрый правитель не связывал с милостью богов. Грамотная политика, и все. Но начатую линию следовало вести дальше.

    Нельзя часто менять богов. Даже если очень этого хочется…

    Но не эти мысли сильнее всего мучили фараона. Каждую ночь, вот уже несколько лет, ему снился один и тот же сон, который буквально высушил тело Эхнатона и вселил в его некогда бесстрашную душу дикий первобытный ужас. Каждую ночь являлся к божественному ложу огромный белый волк в фараоновой тиаре, поблескивающей золотом и увенчанной огромным изумрудом. Он говорил всего два слова: Ищи -- найдешь… Потом медленно разворачивался и уходил.

    Что искать? Что надо найти? Кажется, все есть. Нет лишь покоя и душевного равновесия.

    И вот сегодняшней ночью наконец-то последовало продолжение сна. После своих неизменных слов волк попросил, вернее, приказал Эхнатону заставить Нефертити умереть. Нефертити, его любимую жену. Нефертити, которая находилась всегда рядом, и в горе и в радости, которая родила ему наследника. Нефертити, которой радовалась сама Луна.

    Фараон попытался выкинуть дурной сон из головы, но все мысли неизменно возвращались к ужасному видению. Начался жар.

    Эхнатон в полубеспамятстве дошел до своей опочивальни и тяжело рухнул на ложе. Тут же следом явилась Нефертити. Она молчала и только смотрела в глаза супруга, пытаясь прочитать спрятанный в них смысл.

    Фараон знал, что жена умеет читать по глазам, поэтому как можно скорее закрыл их. Но было уже поздно. Случилось нечто страшное.

    Мазь кураре, что всегда стояла на мраморном столике рядом с ложем, и которой Эхнатон натирал ступни, чтобы ушла боль, неведомым образом оказалась в руках Нефертити. Плавным, но быстрым движением, супруга, опустила палец в баночку и так же быстро поднесла его к ноздре. Потом к другой. Ядовитая смесь действовала мгновенно. Мазь, которая не могла проникнуть в кровь через огрубевшую кожу ступней, через нежную слизистую носа таки достигла своей цели. Фараон даже не успел приподняться на локтях, а Нефертити уже не стало.

    В мозгу его звучали слова белого волка: Ищи -- найдешь… Только теперь фраза была длиннее: Ищи -- найдешь истину… Истина в покое… Покой в тебе… Ты в Нефертити… Она уже дома… Она ждет тебя, Эхнатон.

    И Эхнатон медленно пошел домой.

    Еще несколько лет живое тело его было на земле, но душа…

    Изумруд на царской тиаре с того дня постоянно покрывали капельки влаги. Казалось, камень оплакивал светлые души Нефертити и Эхнатона. А может, и не казалось…

    Глава 21. Зуб

    -- Такая вот, Тиша, грустная история, -- Камень закончил свой рассказ и покрылся испариной. Словно живая тварь от нешуточного волнения.

    Удивительно, но Инкарнатор говорил. Не писал на своей большой блестящей грани разные слова, а разговаривал настоящим человеческим языком. Естественно, слов он не произносил, а как бы вживлял свои мысли в голову пока еще холопа.

    -- Запомни, Тихон: Али Шер -- Зло. И нет другого зла на Земле. И не доброе оно, как говорит Мартынов, а самое обыкновенное -- грязное и подлое. Поэтому я и заговорил, невероятными усилиями превозмог наложенное на меня жестокое табу молчания. Слышал ли ты, как разговаривают камни? Знаешь, что есть в нас душа? Да, душа. И не менее чувствительная и ранимая, чем в вас, в людях.

    Странно, но Тиша был спокоен. Обескуражен немного откровениями, но все-таки спокоен. Не было ни страха, ни, наоборот, чувства обладания какой-то неведомой властью. И удивлялся-то парень не тому, что камень умеет рассказывать, а тому, о чем он поведал. Диковинно все это.

    И ведь верно, волчара-то сдох, сам видел. А потом вдруг явился в подземную залу. Ясно было одно: кто-то из них врет. Кто же -- Морта, Изумруд или Али Шер? Может, конечно, все сразу -- твари-то все, как на подбор, хитрющие. Один, ишь, бабой притворился, красавицей! И не сон это был вовсе -- на то указывали многочисленные следы поцелуев по всему телу да и стертое чуть ни в кровь причинное место. Всем бы такие сны снились!

    Да и Камень говорил вроде верно, такое даже дураку в мыслях не явится. Эхнатон какой-то, Нефертити… Город Ахетатон… Откудова русскому холопу про давние времена знать, да еще и не наши-то?!

    Тихон совсем запутался -- кому верить, кому нет. Но сердце подсказывало, что прав Камень. Он один никаких злобных фортелей не выкинул. Да и Марта (тьфу ты, Морта!) бесхитростной казалась (или казался?). Облик менять -- какой же тут грех? Кажный бесится как могет. От скуки-то еще не такой фейерверк выдумаешь. Подумаешь, бошки призракам посрубала! Ну и что? Новые вырастут. Чай, все одно не люди.

    Вот Али Шер -- этот темная лошадка. Хоть и белым волком прикинулся. С самого первого взгляда, еще в царскосельском доме он Тихону не понравился. Уж больно надуманный какой-то. И глазками своими -- зырк туда-сюда, словно ворог нечистый, шпион польский.

    Ладно, утро вечера мудренее. Пора домой возвращаться. У Ольги хорошо, надежно, надо у ней Камушок схоронить в подполе. Да и кто его возьмет, коль сам Мартынов в руки его брать побоялся. Пускай, мол, Тихон, у тебя Изумрудная Скрижалия побудет. Друзья вы с нею, видать. Ахрамей Ахрамеич аж присвистнул. С ума вы тут посходили?

    Сумерки сгущались. Тихон шел пешком, хоть хозяин и дал монет на лихача. Но уж больно погода стояла дивная. Хотелось по пути домой поразмышлять. Слободские Тишку не трогали, знали, что Ольгин. И чего только эту бабу так все уважают? Дивно! Из сирот ведь, даже отца ейного никто не помнит.

    Тихон уже выворачивал с Фонтанки на Невский -- до дому оставалось саженей триста -- как путь ему преградила знакомая фигура. Холоп оторопел. Это что же, прям посреди самого Петербурга!

    Скаля хищную звериную морду, на пути стоял белый волк. Вот, нелегкая! Принесло ж его! От неожиданности ль, с испугу, Тиша чуть не обделался.

    -- Те че, морда волчья? Дорогу ж заслонил, уйди.

    Странно, но волк послушался, пропустил. Правда, поплелся сзади, шагах в десяти. Тихон решил внимания не обращать. Глядишь, до дому дойду, а там дверь дубовая, да и Мартынов еще у Ахрамей Ахрамеича гостит. Небось, Лефорта позвали и казенную хлещут. Ох, Ахрамей Ахрамеич, пропасть тебе без холопа Тихона. Сам не ведаешь, что творишь, отпуская верного слугу на волю. Пропадешь ведь, старик, без ежечасной-то заботы. Где ж ему бабу-то найти приличную? Надо у Ольги спросить, мож знает кого из вдов слободских поприличнее?

    Вот и знакомая дверь с цепочкой от колокольчика. В парадной за стеклом темно, закрыто изнутри на засов. Ничего, с черного хода пройдем. Он на вислый замок заперт, а ключ-то туточки, на шейной веревочке рядом с крестиком болтается. Господь схоронит.

    Тихон снял уж замок, но почувствовал тяжелый взгляд прямо промеж своих лопаток. Обернулся. Сидит, вражина. Сиди, сиди. Счас Мартынову скажу, он тя встретит.

    Задвинув изнутри засов, Тиша пошел во второй этаж, в гостинную, откуда слышались три уже нечетких от пьянки голоса. Точно, и Лефорт с ними.

    -- Здрасьте, господа. Закуси надо, али казенной с подполу еще доставить.

    -- Валяй, Тишка, -- Иван Антонович был весел и наименее изо всех пьян. -- Доставь штофик, да и капустки миску нашинкуй. Хороша у вас капустка! На Сытном брал?

    -- А где ж еще-то, Иван Антоныч? Ахрамей Ахрамеич на другие ряды соваться не велят.

    -- И верно делают, -- в унисон холопу затянул Лефорт. -- На иных рядах свежак покажут, а в корзинку тухлятину какую кинут. А Сытный мои люди кажный божий день кураторствуют. Мошенника какого найдут, враз его батогами прям на площади облюбуют. Штоб неповадно было! Во оно как!

    Да, Лефорт содержал вверенный в его управу рынок знатно. А как же иначе. С него половина князьев да графьев еду брали. Да и сама матушка Лизавета Петровна иной раз не брезговала. Это вам не какие-нибудь Грязные ряды. Все в ажуре, как говаривал сам Кирилл Разумовский. А он не абы кто, умный человек, начальник Академии наук! Великое дело, брат.

    Тиша спустился на кухонку, достал из погребка под полом прохладный штоф водки и четвертинку квашеного кочана, который тут же у стола нарубил тесаком на тонкие соломинки. Уложил капусту в расписную глиняную миску, украсил сверху моченым резаным яблоком и прошлогодней клюквой -- нынешняя-то еще не поспела -- и, аккуратно подхватив казенную да закусь к ней, пошел наверх, в гостиную.

    Выставив нехитрое яство посередь стола и разлив из вновь откупоренного штофа всей троице, холоп вспомнил про волка.

    -- Ахрамей Трифоныч, -- обратился он к Мартынову, -- там, за черною дверью Вас животное дожидается со вчерашнего утра подохшее. Токмо живехонькое. Уж больно зенки у яво страшные.

    Мартынов, казалось, остался безучастен, но по прошествии минуты встрепенулся. Глаза его забегали, пальцы задрожали.

    -- Какое животное, Тиша? Лишерка? Что ж ты молчал-то, дурья башка? Веди скорей!

    Старик вскочил так, что дубовое кресло весом в два пуда опрокинулось словно липовая скамейка из ольгиной избы, схватил Тихона за руку и потащил к парадной лестнице.

    -- Да не туда, Ахрамей Трифоныч, я ж сказывал за черною! Ступайте за мной. Только свечку возьмите, темно больно, кабы не оступились.

    Тиша вприпрыжку побежал по узкой скрипучей лесенке вниз, за ним, тяжело пыхтя и отрыгивая капустным духом, пытался угнаться пьяный чародей. Так, засов отодвинули. Батюшки, на улице-то уж ночь звездная! И луна-то, какая большая и красная. Полнолуние ведь. Ох, жди всяких гадостей от нечисти. Коль луна кровью потекла, беды не оберешься.

    За дверью, однако, никого не было. Но Мартынов винить холопа не стал.

    -- Чую, Тиша, здесь он. Шел бы ты обратно, к хозяину. А он сам ко мне выйдет.

    Тихон упрашивать себя не заставил. Ух, скорее бы спать лечь. Завтра вольную подписывать. Сегодня-то Тихон сам отказался. Надо ж такое событие денек просмаковать, прочувствовать. А завтра -- и рубаху белую по случаю такому Ахрамей Ахрамеич Тише прикупил -- и портки атласные, и сапоги хромовые. Как у самого генерал-губернатора! Аж пять рублей отдал. Видать, и взаправду любит как сына. Добрый старик. Жалко его, только. Пропадет без бабы. Тихон-то, конечно, при нем останется. Уж порешили, что Ольгу после венчания сюда привезут. Так-то оно спокойнее для всех. Да и хлеб с маслом у Ахрамей Ахрамеича всегда для молодых найдется. Но чужое-то счастье каждый день видеть ух как тяжко! А они с Ольгою счастливы будут, чувствовал это Тихон. И головою своей и душою чувствовал. Мадама-то с мамзелью из Флоренции своей не вернуться, как пить дать. Обещают только. А этот ждет, надеется все. Говорит, обещали, куда теперь денутся. Обещания надо выполнять. Так то ж у русских -- слово за слово, иначе лоб расшибут. А у басурманов-то оно на иной манер: обещать -- не значит жениться. Сам Ахрамеич постоянно молвит по своих италианцев: Хоть хлеб торгуй, хоть мед торгуй -- все равно получишь…

    …Лефорт и Растрелли уже храпели в своих креслах. Причем, хозяин свернулся калачиком на большущем сидении, а Антон Иванович положил свои обутые в сапоги ноги прямо на стол, а в руке сжимал штоф. Крепко сжимал. Вот ведь гад, даже пальцев не разожмешь. Да и не разбудишь.

    Тихон с трудом отволок в спальню сперва хозяина, осторожно раздел его и нежно укрыл пуховым одеялом. С Лефортом пришлось помучиться. Толстый, собака, отъелся на своем Сытном. Пирожки да бублики, водочка да семужка -- кажный день по двадцать раз! И все задарма. Хорошо устроился. Волоки его теперь, на руки-то не подымешь, пудов шесть, должно быть. И это при его-то мелкорослослости.

    Но и Лефорта наконец уложил. Пора бы самому устраиваться. Да! А куда Мартынов-то подевался? Надо, пожалуй, вниз спуститься, проведать.

    Черная дверь была распахнута, прямо за ней сияло кровью ночное светило. У-ух! Тихона аж передернуло, мороз по коже пробежал. Жутко как-то…

    Мартынова за дверью не оказалось, волка тоже.

    Покричав для проформы с минуту, Тиша прикрыл дверь, не запирая на засов -- вдруг вернутся -- и пошел к себе.

    Проходя через гостиную, холоп хватил для успокоения души стакан водки, закусил капустной соломиной и взял канделябр с догоравшими свечами. Со светом-то оно завсегда приятнее. Войдя в свою спаленку и поставив свечи на некрашеный стол, стянув и кинув пятирублевые сапоги в угол, словно лапти какие, Тиша собирался уж откинуть с кровати покрывало, как заметил, что кто-то на ней ворочается.

    Ну это ж надо, гады какие!

    На койке дрыхли в обнимку Мартынов со своим поганым зверем. Точнее, спал только Ахрамей Трифоныч, а волчара сверкал своими злющими зенками. Вот, подлые!

    -- Ну, че уставился? -- в Тишиной душе вскипела злоба, -- мало того, что Эхнатона с Нефертитею сгноил, так еще и мою спальню занял, -- язык точно остался без костей, нес теперь всякую околесицу.

    При упоминании о египтянах, волк вздрогнул (или показалось?) и нехорошо как-то прикрыл свои глаза. Оскал его превратился в улыбку. Причем, не такую, как раньше, добрую, а ехидную какую-то и яростную. Словно, сожрать кого-то собрался. Кого-то! Известно кого! Не Мартынова же!

    Забыв про свечи, сапоги и выпитый стакан казенной, Тиша стрелой вылетел из спаленки и громко захлопнул за собой дверь.

    В голове отчетливо зазвенели слова: Ко мне! Беги скорее ко мне! Тихон узнал голос. С ним говорил Камень…

    Но он же за три версты, почитай! У Ольги в подполе схоронен!

    Ай!

    За только что закрытой дверью послышались мягкие звериные шаги. Видно, слез с кровати, сюда идет. Что делать?…

    Ответ пришел сам собой: Коль зовет, надо бежать… Скорее… А вдруг догонит? Но попытаться надо. Тихон придвинул к двери тяжеленный кованый сундук со своим барахлом, стоявший тут же, в маленькой прихожей -- откуда только силы взялись? -- и вприпрыжку, прямо как был босиком, так и понесся прочь. Сначала из дома, а потом уж и с Невского, в сторону Слободы. Только бы успеть. Камень защитит. Тихон откуда-то знал это наверняка.

    Погони слышно не было, но Тиша чувствовал, что зверь несется следом. Осталось-то всего-ничего. Только бы успеть, только бы успеть…

    Ноги несли с такой скоростью, с какой, должно быть, не летали царские рысаки. Аж ветер в ушах свистел! Вот он, Ольгин дом, вот он -- саженей тридцать осталось, двацать… десять…

    -- Ольга, дверь откры-вай! О-о-ольга-а-а!

    Откуда столько сил? Страх, батюшка!

    Ольга только что разлепила заспанные очи, а Тихон уже вынес плечом тяжеленную дверь вместе с засовом, скобы которого были прибиты к стене пятидюймовыми гвоздями. В подпол, скорее в подпол… Вот он, родимый! Успел!

    -- Камушек, родимый, спаси меня, Камушек! Я это, Тишка, знакомый твой! -- страх, давший Тихону силы, так же и отобрал их, только в руках холопа оказался Инкарнатор. -- Слышишь меня, что ж ты молчишь-то? Ответь, а? Камушек, родной мой…

    -- Тихон, ты чего какой дурной? -- У раскрытого в подпол люка стояла Ольга в одном исподнем. -- Гнался кто за тобой, что ль? Ворвался, аж дверь расхлебянил чуть не в щепки. Завтра уделывать будешь.

    Ольга была совершенно спокойна. Вот баба! А если б грабители? Тиша потихоньку начал приходить в себя. Ольгино спокойствие дало ему самому какую-то уверенность, что больше сегодня ничего не произойдет.

    -- Олюшка, надо дверь заставить. Там… там… этот…

    -- Кто, Тихон? Черт, что ли? Сапоги-то уже пропил? Не нужен мне муж-пьяница.

    Правда, последние Ольгины слова звучали уже беззлобно. Даже ласково как-то. Тихон положил Инкарнатора за пазуху и полез наверх. Девица уже прикрыла дверь и пыталась придвинуть к ней тяжелый комод. Неизвестно, как такая барская роскошь оказалась в избе вязальщицы. Ольга не сказывала, а Тиша и не спрашивал. Захочет, сама расскажет, а не захочет… Что ж тут поделаешь. Как там говорится-то: любопытной Варваре в торговом ряду нос порвали? Так, что ли?

    Тихон впрягся с другой стороны, и громадина сдвинулась. Слава Богу!

    Луна ушла за дом, свет ее был отсюда не виден. В застекленных (опять же слободским людишкам не по карману) окнах мерцали звезды, но остывший воздух, проникавший в избу из-под двери свидетельствовал, что до рассвета уже не далече. Спать не хотелось.

    -- Ты, Тихон, что, так и будешь посреди комнаты стоять? -- спокойный Ольгин голос вывел холопа из забвения. -- Поспать бы надо. Завтра-то день какой! Забыл?

    -- Как же забыть-то, Олюшка? Разве можно! -- Тиша заметно повеселел.

    Ольга уже успела надеть сарафан и заплести косу. Ай-да девица! Везет дуракам, -- подумал про себя Тихон, и был отчасти прав. Нет, конечно же, он не дурак. Это уж так, присказка. Но, что везет, точно. Такую девку еще попробуй найди. И красавица, и рукодельница. Да и характер спокойный, не стервозный. Ведь тяжко бабе без мужика, а ничего, кого попало в дом не взяла. Дождалась-таки, пока Тише хозяин вольную отпишет. И не просила ведь. Знала, должно быть, что так и случится. Эх, брат, ждать уметь -- оно не каждому по силам! Другая бы скурвилась давно или сгноилась. А эта… Да, что говорить?!

    -- Тишенька, ты кушать хочешь? -- Ольга обняла парня за плечи и прислонилась своею щекой к его. -- У меня щи вчерашние остались. И наливочка есть смородиновая. Хочешь?

    Тихон есть не хотел, но Ольга так искренне предлагала, что отказаться было бы свинством.

    -- Что ж, давай позавтракаем, Олюшка. Не раненько токмо?

    -- Раненько… Так спать уже не ляжешь. Через час светать будет, корову доить надо, кур кормить… Поможешь?

    Тихон только кивнул. Говорить не хотелось, было так хорошо.

    -- Тиша, а от кого ты так несся? Слободские, вроде, тебя не трогают. Шпана, что ль, заезжая?

    Холоп не знал, что сказать. А потом махнул рукой, да и выложил все начистоту.

    Тут и рассвело.

    * * *

    С первым лучом солнца Слобода ожила. Петухи пропели свою заутреннюю, заблеяли козы, из нескольких дворов, что побогаче, раздалось мычание коров. Ольга и Тихон занялись хозяйством. И так им было дружно и весело, словно жили они всю жизнь только друг для друга. Тихонов рассказ был настолько искренним, что не поверить в него было нельзя.

    Работа спорилась, и через часок Тиша, обутый в лапти, найденные в сарае, уже шагал домой, насвистывая нехитрую мелодию.

    Хозяин, должно быть, еще спит. Так что успеется и кофий сварить, и плюшек напечь, да и сапоги -- ахрамеечевы да свои -- до блеску наваксить. Кому сегодня мож и обычный день, а нам праздник.

    Боязно только слегка. А вдруг да ждет поганый зверь -- где за поворотом или в самом доме? Но мысли такие Тихон гнал от себя прочь. Да и Инкарнатор, лежавший за пазухой, приятно терся о тело и давал ощущение надежности. Ну и, слава Богу.

    Сразу идти в свою спаленку все равно не хотелось, и Тиша побрел в кухню. Захваченное от Ольги тесто было добрым, плюшки лепились каждая в одно мгновение. Огонь в печи тоже взялся с первой искры.

    И через часок с кухни потянуло сладко-пряным запахом только что испеченной сдобы и удивительным ароматом лучшего во всем Петербурге кофия.

    Первым проснулся Лефорт. Вот что значит -- чревоугодник. Пожрать лучше, чем поспать.

    -- Ох, Тишка, зря тебя Варфоломей Варфоломеевич отпускает. Зря! Такого работника поискать еще! Просил я его: тебе не нужен -- подари мне, или, продай, лучше. Сторговались бы! Сколько ты, Тихон, денег стоишь, а? -- Иван Антонович заржал погромче иного жеребца.

    А Тихон преспокойно так ответил:

    -- Чтоб меня купить, Иван Антонович, у Вас денег не хватит. Ахрамей Ахрамеич сказывает, что я-де, бесценный, -- шутка удалась, и второй громовой раскат лошадиного ржания Лефорта, должно быть, разбудил добрую половину Петербурга.

    Тут и Растрелли проснулся. Вид его, приволочившего заплетающиеся еще ноги, был, мягко говоря, не очень. Эх, завязывать старику пора с казенной, сгубит себя. Лефорту-то что, у него глотка луженая.

    -- Утро доброе, Ахрамей Ахрамеевич, -- Тихон поклонился. Мог бы и не кланяться, но таков был утренний ритуал, к которому все уж давно привыкли.

    -- Привет, Тиша. И ты здравствуй, немчура. Разве ж столько казенной пить надобно? Чем теперь головы лечить будем? Тиша, там водки нет? -- Растрелли обвел глазами кухню.

    -- Щас исправим, Варфоломей, -- Лефорт, вот уверть, успел сходить в гостиную и стоял в дверях с ополовиненным штофом. -- Клин клином выбивают. Давай-ка, хозяин, тяпнем по маленькой.

    Крякнули. Закусили горячими плюшками. Лица зарозовели -- здоровье начало возвращаться.

    -- Тиша, ты б Мартынова разбудил, он с утреца домой собирался. Сходи, где он спит-то? -- Растрелли был слегка обескуражен тем, что не уложил гостей спать. Похмелье отпускало. Теперь совесть начала мучить.

    -- Известно где, Ахрамей Ахрамеич, в моей спаленке, -- Тихон вспомнил про ночной кошмар, про свою невольную пробежку, вызванную диким ужасом, рожденным от поганого зверя. А может, и не преследовал он вовсе? Может, показалось? Спит сейчас рядом со своим Мартыном, будь они неладны!

    * * *

    Надежда умирает последней, но все-таки умирает.

    Сундук от двери был отодвинут, не Растрелли же с Лефортом его оттащили! Значит, выходил кто-то. Волк? Сам Мартынов?

    По коже Тихона снова побежали мурашки. Ладно, Инкарнатор со мной, глядишь, ничего и не произойдет. Сильный-то сильный Али Шер, но и на него управа есть. Авось, пронесет.

    Тихон приоткрыл дверцу и заглянул внутрь.

    Мартынов лежал на тихоновой кровати. Спит все, пьяница. Волка видно не было. Утек.

    Тиша решил сначала заняться сапогами, а потом уж и будить непутевого гостя. Без своего зверя ужаса он не внушал, скорее жалость. Сапоги, как их Тихон давеча зашвырнул, так и валялись в углу. Это такая-то обувка! Холопу стало стыдно. Хозяин такие деньжищи на него потратил, а он… Э-эх! Да, ладно. Сейчас почистим, будут еще получше новых!

    Банка с ваксой стояла под черной лесенкой, тут же, на собственноручно сколоченной для удобства полочке, лежали одежные и сапожные щетки различной мягкости и всяких размеров -- каждой свое предназначение.

    Тиша взял сперва жесткую, большую -- надо кожу ваксой обработать, жир должен лечь ровно, впитаться. Ага, теперь можно мягонькой отполировать. Дело Тихон знал, ваксу готовил самолично из топленого свиного сала да коровьего масла. Смешивал их с просеянною сквозь сито сажею и, нагревая на печной плите, аккуратно смешивал. Сажа должна была раствориться в жиру. Если крупинки останутся -- паршиво сработано.

    Так, теперь бархоточкой… Уж очень не хотелось возвращаться в спаленку, будить этого…

    Сапоги были начищены. Да и хозяин, поди, заждался своего хитрого гостя. Чего он в нем нашел. Ведь подлец, с первого взгляда видно -- подлец. Почище Лефорта будет, хоть и головастый -- дай бог каждому.

    Тихон вошел в комнату и, превозмогая неприятие к странному человеку, направился прямо к кровати, будить -- так будить, чего медлить?

    Парень взял лежащего на кровати Мартынова за плечо и легонько потряс:

    -- Просыпайтесь, Ваше благородие, ждут вас Ахрамей Ахрамеич с Иван Антонычем кофей пить с плюшками…

    Ответом послужил глухой стук упавшего на пол предмета. Тихон повел глазами на звук.

    По полу катилась голова… Голова, оторванная какой-то невероятной силой -- уж больно звонко хлестала кожа, свисающая с шеи, по деревянному полу. Тиша обернулся на кровать. Тело осталось безголовым. А из шейного позвонка торчал какой-то желтый осколок.

    Тихон брезгливо ухватил его двумя пальцами, вырвал и поднес на расстояние локтя от себя.

    Неужто зуб? Точно… Волчий клык… Его ни с чьим другим не спутаешь…

    Глава 22. Физиологический феномен

    Кафедра физиологии человека. Заведующий д-р М. Г. Родригес

    В просторный кабинет, стены которого были обставлены стеклянными шкафами с пробирками и банками, содержащими заспиртованные органы человека, а возможно, и некоторых животных, вошла молодая элегантная дама в широкополой шляпке мужского фасона, которая, тем не менее, отнюдь не скрывала изысканной красоты лица.

    Двое толстых очкариков оторвали свои взгляды от кафедрального журнала, а массивные зады от неудобных жестких стульев.

    -- Синьорита…

    -- Чем могу…

    -- Помочь? -- наперебой затараторили они.

    -- Здравствуйте, мальчики, -- тон незнакомки не оставлял сомнения, что вошедшая принадлежит не к последней фамилии этой планеты. Должно быть, американка. Жена или дочь какого-нибудь рокфеллера или дюпона. -- Я могу увидеть доктора Родригеса?

    -- О да, сеньорита, конечно, -- один из молодых людей неожиданно легко для своего тучного тела подскочил к даме и взял ее за руку. -- Пойдемте, я Вас провожу.

    Второй снова уселся на стул и впялился в журнал.

    Наиболее прыткий подвел гостью к белой внутренней двери, раскрыл ее и вошел внутрь, не пропустив даму. Дверь за ним звонко захлопнулась. Должно быть, пошел докладывать. Даже не спросил, как представить. Ох уж, эти испанцы!

    -- Войдите, -- из-за двери раздался звонкий мальчишеский голос.

    Дама сама открыла дверь и… осталась стоять на пороге маленького уютного кабинета. За добротным буковым столом сидел уже знакомый толстозадый хлыщ, правда уже без халата, а в добротном костюме темно-серой английской шерсти. Парень вышел из-за стола, и пошел на встречу прекрасной незнакомке.

    -- Разрешите представиться, -- легкий наклон головы в сторону гостьи. -- Доктор Мигель Гарсиа Родригес. Что привело Вас в этот адский уголок доморощенной науки? Чем могу служить Вашему Сиятельству?

    Эффект удался. Элиза, а она сегодня принарядилась так, что ни один нормальный мужчина не смог бы устоять от дамских чар, не сразу пришла в себя, а когда все-таки пришла, то мило улыбнулась. Шляпка легким движением тонкой руки была повергнута на стол, а сама рука вытянулась навстречу милому толстяку-испанцу.

    -- Доктор Родригес? А я представляла Вас несколько иначе…

    -- Знаю, -- улыбка толстяка, казалось, сдвинет уши с привычного места, -- меня все представляют по-другому. Ждут увидеть убеленного сединами надменного сноба, а тут я -- толстый веселый парень приятной наружности. Не ждали?

    Звонкий смех залил маленький кабинетик и отскочил от оконного стекла прямо в лицо Элизы. Девушка от собственного смущения зарделась.

    -- Да не смущайтесь Вы! Будьте проще, и люди к Вам обязательно потянутся! -- толстяк снова засмеялся, только теперь значительно тише. -- Это не розыгрыш. Я действительно профессор Родригес. Но я в этом не виноват. Так получилось. Верите?

    Да, парень, видимо, действительно гений. Ему вряд ли больше двадцати пяти. Что ж, может оно и к лучшему. Не надо притворяться, запускать в ход продуманную до мелочей легенду. Достаточно просто пригласить пообедать. Нет, лучше подождать, пока сам пригласит.

    -- О, извините меня, профессор…

    -- Просто Мигель, хорошо?

    -- Мигель… У меня к вам такое дело… Знаете, я прочитала в газете про мальчика с двумя мозгами...

    Родригес скорчил скучную физиономию. Но глаза по-прежнему выражали интерес.

    -- Ну что вы привязались к бедному пареньку, ему и так не сладко, -- гнев у Мигеля не получился. Теперь рассмеялись оба.

    -- Да, Вы правы, Мигель. Дело несерьезное, -- легенду все равно придется включать, -- я являюсь учредителем одного американского фонда, который спонсирует различные феноменальные явления из области физиологии (Господи, какая чушь?!). Так вот, Правление нашего фонда постановило профинансировать все научные исследования, связанные с этим мальчиком. Размер помощи Вы определите сами, а я лишь заполню чек. Вас устраивает такой вариант, Мигель?

    Родригес ожидал какого угодно поворота событий, но только не предложения денег. Да еще и любых. Вот дела!

    -- Вы добрая фея из сказки?

    -- Нет, меня зовут Элиза ла Поэрта. Я обычная обеспеченная молодая женщина.

    Мигель лихорадочно соображал, что же ему предпринять, но язык как-то сам собой повернулся, сворачивая из звуков два слова в вопросительной интонации, до ужаса банальных и знакомых абсолютно всем привлекательным особам женского пола:

    -- Может, пообедаем?

    Вот оно! Пригласил. А кто бы сомневался?

    -- С удовольствием. Но я первый раз в Барселоне и не знаю…

    -- Тут за углом миленький ресторанчик. Там изумительная кухня и всегда работает кондиционер. А то с нашей жарой… В общем, идемте, Элиза. -- Мигель подставил локоть, девушка одновременно одной рукой подхватила со стола свою шляпку, а другую опустила в маленькую петлю, образовавшуюся между пухлой рукой кавалера и его нешуточным брюхом.

    Сногсшибательная парочка! Молодой професоор, лауреат самой престижной премии, и юная прекрасная миллионерша (а может, миллиардерша?) со странным красивым именем -- Элиза ла Поэрта.

    -- Вы из фамильных грандов, или по мужу? -- Мигель с гордо поднятой головой вел свою спутницу по длинному, пропахшему препаратами университетскому коридору к выходу. Окружающие оценивающими взглядами провожали новую пассию своего любимчика. Оценка была выше любой, которую студент может получить по пятибалльной системе -- шесть.

    -- Сама. Точнее, моя мама, я ношу ее фамилию. С отцом, пардон, я так и не познакомилась. Разве это сейчас редкость?

    -- Что Вы, Элиза! -- Мигель готов был рассыпаться в извинениях на мельчайшие осколки, но это оказалось лишним. Девушка быстро переключила тему.

    -- Мигель, скажите мне, как Вам удалось в столь… молодом… возрасте стать профессором?

    -- Я не так молод, Элиза, как вам кажется. Через месяц мне стукнет сорок четыре.

    -- Сорок четыре? -- Элиза не могла скрыть изумления. -- Вы выглядите вдвое моложе! Вдвое! Я знаю людей, которые смотрятся на десять лет младше, но вдвое?

    -- Понимаете, все это долго объяснять. Ну, в общем, у меня замедленное гормональное развитие. Когда я пошел в школу, я только научился ходить, а когда ее заканчивал, то выглядел, как первоклассник. Но только внешне, заметьте. С головой у меня все в порядке. Вы, надеюсь, не сомневаетесь?

    -- Нет, конечно! Мигель, Вы такой смешной! -- оба опять расхохотались, -- Слушайте, доктор Родригес, Вы ведь тоже физиологический феномен?

    -- Ну, в некотором роде…

    -- В нормальном роде. Когда я приеду домой, я постараюсь пробить в фонде спонсорство на изучение и Вашего феномена. Причем, исследовать Вы себя будете сами, окей?

    -- Договорились. Прошу Вас, мы пришли, -- Мигель открыл дверь, ведущую в уютный погребок, и пропустил вперед свою необычную спутницу. Только одна негативная мысль мелькнула в его голове: что-то уж больно легко и весело с ней, кто она такая?

    Жалко было этого милого толстяка. Как сейчас Элиза хотела, чтобы на его месте сидел какой-нибудь угрюмый самовлюбленный тип. Но судьба есть судьба. Тут уж ничего не поделаешь.

    * * *

    --…так вот, живут они сейчас в Италии, где-то на западном побережье. Точно сказать где, не могу. Не знаю. Слышал, что не так далеко от Флоренции. А ты что, -- они обедали уже второй час и успели перейти на ты, -- хочешь навестить Алишера?

    -- Да нет, Мигель, мне там делать нечего.

    -- Жаль, можно было бы вместе слетать. Сто лет мальчугана не видел. Он умница, с ним интересно. Знаешь, я ведь в докладе отчасти припустил, что разобрался в обоих его мозгах. На самом деле, все гораздо сложнее… -- Мигель, казалось, задумался над какой-то трудной задачкой. Его вилка чертила по салфетке какие-то спирали и молнии.

    -- Мигель, ты такой славный. Может мы увидимся еще? -- Элизе и правда нравился этот толстый, такой уютный и далеко не глупый испанец. Сорокатрехлетний профессор, выглядящий на двадцать три -- двадцать пять. От него так и струились волны обаяния, и душевной доброты. Провались пропадом этот Творец, парень должен остаться жив. Чего бы это мне потом не стоило.

    -- Славный? Хм… Элиза, ты намного сложнее и умнее, чем кажешься на первый взгляд. Вот, хоть убей (убей?), не верю я, что ты работаешь в каком-то дурацком фонде, сорящем деньгами зажравшихся прожигателей жизни направо и налево. Пойми, я не бедный человек. Мне не нужны деньги сомнительных организаций на сомнительные же исследования. Что я сумел, то и сделал, поверь, большего я найти не в силах. Во всяком случае, не сейчас. Нет пока оборудования, которое читает генетический код. Что бы газеты ни писали, все это брехня. Так, разработки. Может лет через десять подобный прибор и появится. И то, вряд ли. Вот. Да, о чем я говорил?

    -- О том, что ты где-то слукавил, -- Элиза попыталась смягчить неожиданную исповедь Родригеса.

    -- Давай называть вещи своими именами. Не слукавил, а попросту исказил действительность, соврал. Амбиции, будь они неладны. Что скажут в нашей среде… Чушь! Ничего не скажут. Только позавидуют. Зависть окружающих -- единственная цель, а не научные открытия. Как получил эту премию, такие взгляды на себе ловил! Знаешь, сколько врагов нажил? Все вокруг словно ополчились против меня. Будь она неладна, эта слава, эта известность, эта премия! Эх, знать бы раньше. Сидел бы у себя в лаборатории и не рыпался.

    -- Мигель, перестань себя казнить и прекрати пить вино. Оно тебе во вред. Знаешь, что больше всего мешает человеку?

    -- Ты имеешь в виду зависть?

    -- Нет. Его собственная заниженная самооценка. Тебе говорят, что ты дурак, а ты не верь. Все вокруг тебя не любят, а ты сам себя полюби. И все будет нормально. Ты ведь все это знаешь! Зачем я это говорю?

    -- Наверное, понравился, -- Родригес тут же воспользовался предложенным советом.

    -- Понравился, и что? Разве не может женщине понравиться интересный мужчина?

    -- Да, ладно, не льсти. Скажешь, тоже, интересный. Я интересный только с точки зрения моей родной физиологии. А так, человек как человек, ничего особенного. Так вот, о мальчике. Мозга у него действительно два. Этот феномен не я один наблюдал. Но что интересно! -- Мигель, как и положено в таких случаях, выдержал значительную паузу. -- Что интересно, один мозг у него обычный, как мы говорим -- серое вещество, а другой… белый. Ты понимаешь, абсолютно белый! Туда даже кровь не поступает. Вокруг этого второго, белого мозга, обычная капиллярная сеточка, по которой идет кровоток, но глубже… Странно, что никто кроме меня этого не заметил. И еще более странно, что этот второй мозг живет. И живет своей независимой жизнью. Как? Зачем? Для чего он нужен? Я и пункцию делал… Представляешь, пункцию головного мозга! Но вещество, которое достал из этого белого мозга, вне черепной коробки просто исчезло, испарилось в доли секунды! Как будто там надувной шарик. Элиза, я не знаю, что это. И никто не знает. И вряд ли когда-нибудь узнают.

    Мигель замолчал. Элиза не нарушала воцарившуюся тишину, словно боялась спугнуть какую-то важную мысль, от которой зависит жизнь человечества или еще что-то не менее важное. Родригес поковырялся вилкой в салате, затем отхлебнул из высокого бокала немного вина и продолжил:

    -- А на выступлении я наплел, будто бы эти два мозга сосуществуют между собой, обмениваются информацией, взаимодействуют. Благодаря этому у мальчика такие способности. Ты знаешь, он может любой язык, хоть японский, хоть суахили, выучить всего за пару недель. Он умеет писать двумя руками, причем, если левой он пишет на английском, то правой, например, на итальянском. И на разные темы! Юлий Цезарь по сравнению с ним -- бездарь, понимаешь?! Но все эти фортели мальчуган выкидывает благодаря своему НОРМАЛЬНОМУ мозгу, который действительно гениален, а второй… Зачем же нужен второй?… Я давно работаю с подобными физиологическими феноменами, как ты выражаешься. И немало повидал людей с двумя мозгами -- поверь, таких на Земле немало. Но у всех их второй мозг находится в недоразвитом состоянии, он не функционирует. Так, словно не родившийся близнец подарил своему более удачливому брату, увидевшему свет, частичку себя… Здесь же иное… Я не верю, что второй мозг Алишера просто бесполезная каша в его голове. Он явно несет какую-то полезную нагрузку, играет в жизни ребенка важную роль… Вот на этих догадках я и построил свою речь. На догадках! А это антинаучно. Понимаешь, я чувствую, что прав. Но доказать не могу… Блеф. Господи, чистый блеф! Я и не думал, что мне кто-нибудь поверит, а поверили абсолютно все! И теперь я не могу никого разубедить. Мне надоел груз незаслуженной славы! Мне надоело быть живой достопримечательностью!

    Мигель, наконец, умолк. Они сидели, глядели друг другу в глаза и молча пили вино. Хозяин кабачка, который обслуживал своих постоянных клиентов сам, принес им какую-то поистине бездонную бутылку. Глаза Родригеса на минуту заблестели и он выпалил:

    -- А еще, когда я делал ему пункцию, мне показалось, что в лицо мне дохнуло каким-то страшным злом. Но это быстро прошло. Почему я сейчас об этом вспомнил?

    * * *

    Удивительное дело, но Элиза влюбилась.

    Конечно же, что может быть удивительного, когда чувство любви неожиданно просыпается в человеке. Но Инклюзоры этого не дано.

    Элиза была родом из Обители. Что же вдруг произошло? Как это случилось?

    Мигель никогда не слыл красавцем. Люди, которые его видели впервые, от души веселились, глядя на тучного парня со смешной мимикой. Ему бы в клоуны, успех обеспечен!

    Родригес выбрал иной путь. Он занялся наукой.

    * * *

    Родители сначала были недовольны -- отец считал, что аналитические способности мальчика -- характерная врожденная черта будущего великого менеджера. В своих сладких грезах он видел своего единственного сына управляющим банком или крупной судоходной компанией. Но судьба распорядилась иначе.

    Мальчик научился ходить поздно -- почти в шесть лет. Однако голова его в этом возрасте варила не хуже школьника, окончившего начальные классы. К семи годам Мигель просто так, от нечего делать -- ходить-то все равно никак не мог научиться -- прочитал все книги, которые находились в родительском доме. Конечно, их было не много, так, средняя библиотека среднего рабочего верфи со средним же заработком. Но все-таки! Это в шесть-то лет!

    Мать до сих пор возила своего малыша в коляске, и выглядел он подобающим образом -- годовалый малыш, только чуть крупнее сверстников. Когда они в первый раз всей семьей выбрались в Мадрид на поезде, в их купе ехала женщина с трехгодовалым малышом. Каково же было удивление мамаши, когда ее ребенок через пару часов общения с Мигелем взял со столика газету и бойко прочитал первый абзац передовицы. Родригес-старший только посмеялся в кулак, но семейной тайны не выдал. Ай-да Мигель! Он не только сам учится, но и других обучает… Прямо Песталоцци какой-то.

    Но физическое развитие… Тем не менее, свидетельство о рождении гласило, что мальчику скоро в школу. Что делать? Обучать дома? Нет. Ребенок не может расти без сверстников.

    Ведя малыша в школу на первый урок, мать, естественно, волновалась. Обидит кто ее кроху, как быть? Он же совсем беззащитный. Но все обошлось. Получилось даже наоборот.

    Из дверей школы после окончания уроков выбежала гурьба малышей, в самом центре которой вприпрыжку летел ее сын, кроха Мигель. Ребята его приняли, более того, полюбили. И за все школьные годы никто даже пальцем не тронул Родригеса, словом не обидел.

    Что-то в мальчике было такое, благодаря чему его нельзя было ненавидеть. Умные люди, -- родители где-то слышали, -- называют подобное притяжение светлой аурой.

    Учеба в университете на медицинском факультете была мальчику в радость. Окружающим казалось странным, но он никогда не унывал. Когда однокурсники тряслись перед экзаменом от волнительного страха или поносили кого-нибудь из преподавателей, Мигель недоумевал -- зачем учиться, если душа изначально не лежит к будущей профессии? Родригес уже тогда знал, что займется физиологией. Мигель мечтал о своей кафедре в родном университете. И не только потому, что ему нравилась эта наука, а еще и для того, чтобы разобраться в себе. Он всегда был слишком умен, чтобы не замечать, насколько он отличается от окружающих, что он развивается каким-то иным способом, нежели другие.

    Диссертация далась юноше легко, в двадцать лет он уже стал магистром, а к двадцати пяти, -- в определении возраста становления Мигеля как ученого Элиза оказалась права, -- получил звание профессора и заветную кафедру физиологии человека.

    Как ни странно, врагов среди более маститых ученых он не нажил. Да, ему многие завидовали, но как-то странно. Даже испытывая чувство зависти к малолетке, как за глаза называли его другие профессора, они продолжали относиться к нему как к собственному сыну.

    С Алишером в свое время у Мигеля тоже вышел казус. Родители таскали мальчика по всем клиникам Европы и Америки, куда только получали приглашение. В Барселоне также находилось подобное учреждение, которое не один год пыталось вырваться в ряды значимых научных святилищ. Но что-то у них там вечно не складывалось -- то ли опыта сотрудникам не хватало и таланта, то ли исследовательская база устарела. Когда мальчика привезли в Барселону, специалисты клиники неделю его обследовали, но выводы их были скудны, а гипотезы вторичны и неинтересны. В тот момент, когда подходило окончание срока контракта на изучение феномена двух мозгов, а результатов еще не было, кто-то из ученых вспомнил о существовании профессора Родригеса из университета. Решили рискнуть.

    И оказались правы. Те особенности строения тела Алишера, что не заметили в течение недели три десятка специалистов, Мигель нашел, изучил и описал за какие-то сутки. Коллеги подбивали его на написание монографии, мол, она произведет переворот в современной науке. Родригес книг писать в данный момент не собирался -- работы на кафедре хватало, но просьбы коллег звучали все настойчивее. В конце концов, его вызвал ректор и сказал, что если тот отказывается прославить родное учреждение, пусть катится на все четыре стороны. Мол, конечно, жалко расставаться с талантливым ученым, но на кой он нужен, если не хочет прославить родной университет. И Мигель согласился. Он мог уехать в любой другой город, в любую другую страну, приглашений, слава богу, хватало. Но если ректор так сказал…

    Нет, брат, так с работы не уходят. Негоже, когда тебя выметают словно сор.

    Монография Родригеса о строении и функциях головного мозга, построенная отчасти на исследованиях феномена Алишера, действительно подняла небывалый шум в научных кругах. Профессора и академики словно закрыли глаза на фантастические гипотезы, в основе которых лежала лишь интуиция молодого ученого. Мигелю в то время не исполнилось и тридцати пяти.

    А потом о книге забыли.

    И вот в прошлом году кто-то из оргкомитета фонда, присуждающего престижные премии за большой вклад в развитие науки, откопал книгу профессора Родригеса восьмилетней давности. И началось все заново…

    * * *

    Элиза была на седьмом небе от счастья, лежа в доме Мигеля рядом с ним самим на огромной круглой кровати под зеркальным потолком и обливая грудь сладким соком из перезрелого персика, который оказался таким же бесконечным, как и та их первая бутылка вина в прохладном уютном ресторанчике.

    Девушка теперь смогла понять Анжелику. Она с горечью осознала, чего сознательно лишила любившую ее женщину. Ей было мерзко от самой себя и своего поведения. Можно, конечно, ее отпустить, но кому теперь такая Анжелика нужна -- больная, погрузневшая и забитая жестоким отношением Инклюзора. Впервые Элизе захотелось стать простым человеком.

    Она наконец-то поняла и Инкарнатора, и Морту, которые ни за что не желали расстаться с полюбившейся им планетой. Она поняла и покойного Инклюзора, старика Мортино, который цеплялся за жизнь на Земле до последнего вздоха. Она осознала, что Обитель не является раем, что настоящий рай здесь, на Земле. А Обитель -- это горстка заиндевевших от старости и сто раз переваренных в собственном соку Инклюзоров со своим ненаглядным и вечно почитаемым Творцом во главе. Творец, тоже мне.

    Если ты настоящий творец, то, сотворив -- отпусти!

    А Мигель, чего бы такое решение Инклюзору не стоило, останется жить…

    Все, пора собираться, самолет на Рим вылетает через три часа. Наадо еще заехать за Анжеликой в гостиницу.

    -- Мигель, ты меня проводишь? -- Элиза прижалась к мягкой, поросшей густыми черными зарослями, груди Родригеса своей горячей, липкой от сока щекой.

    -- Какие проблемы, дорогая? Конечно, -- и к чему-то добавил. -- Элиза, ты словно вселила в меня какую-то новую душу. Ты -- настоящий инкарнатор. Жонглер. Ты первая, кто сумел подбросить мои тайные мечты на невероятную высоту. А потом их поймать моими же руками…

    Что он сказал про Инкарнатора? Какой еще жонглер?

    Глава 23. Кому теперь нужно чужое зло?

    Лет семь назад, когда отца только выбрали на высокий пост, делегация новых промышленников Чехии отправилась с первым рабочим визитом. И не куда-нибудь, а в саму Америку. Отец на радостях спросил домашних, что им привезти из-за океана. Мать скромно потупилась взором и ехидно так сказала -- сам, сол, возвращайся. От заморской-то жизни кабы голова не закружилась. Сын из себя лялю закаляльскую строить не стал и нагло попросил у отца мопед какой-нибудь типа “ямахи”. Нормальное такое подростковое желание.

    Родители сделали на сына круглые глаза, но промолчали.

    А что, сам спросил: что привезти? Ну и ответил.

    Петер, несмотря на свой неказистый вид, всегда был пареньком нагловатым -- что со сверстниками, что с родителями. Ничего не поделаешь, наследственность -- вещь упрямая. Мать как-то говорила, что когда отец по молодости за ней ухаживал, никто другой на нее и посмотреть не смел -- оскорбление, так это в лучшем случае. Чуть что, сразу в драку.

    Мужик-младший был, конечно, поспокойнее. Но и от него приятелям доставалось. Силой мальчик обладал не ахти какой, зато выучил по забугорному журналу несколько лихих приемчиков, которые вполне удачно использовал. Причем, и когда надо, и когда смысла не было распускать кулаки.

    За это одноклассники Петера не любили. Но уважать -- уважали. Кому ж охота мордой в грязи валяться?!

    И мало кто знал, что такое поведение, впрочем, как и отцовское в молодости, основывалось на обычном человеческом чувстве страха.

    Да, Петер Мужик в душе был патологическим трусом. И мечтателем. Он хотел быть храбрым. Хотел изо всех сил, но не мог. Отчего так случилось? Вроде, и родители его никогда не обижали, всегда полная чаша внимания…

    Тем не менее, Петер старался казаться храбрым до безудержи. В обиду себя не давал, всегда отвечал сдачей. Правда, при этом коленки тряслись, а голос срывался на визг.

    Вот и тогда, не хотел он никакого мопеда, так, решил проверить себя -- сможет попросить или язык не повернется. Повернулся.

    Мопед безотказным папашей был доставлен в лучшем виде, и Петер решил не откладывать свое гордое появление во дворе на крутой иномарке. Катаясь вокруг дома, он заметил кучку парней, которые с интересом наблюдали за ним. Нет, не за ним, а за его транспортным средством. Опять предательски задрожали колени, но страх необходимо было перебороть. И Мужик решил проехать рядом с группой подозрительных типов.

    Закончился такой кич плачевно. Нет, мопед не отобрали. Да и самого Петера не побили, так напинали под зад. Но ямаха, как сказал потом знакомый мастер с папашиного завода, восстановлению не подлежит. Металлолом.

    * * *

    К чему сейчас вспомнилась эта давняя история? Петеру стало как-то неуютно.

    Они с Шурой второй час сидели в кустах, окаймлявших оливковую рощу. Ждали появления белого. Уже скоро полночь, а его все нет. Странно как-то. Может, заметил? Другой дорогой прошел? Нет, исключено. Из дома никто не выходил, они бы увидели.

    На шеях обоих болтались шнурки с янтариками -- чтобы не заснуть. Да в мужиковой кармане куртки связка ключей тихонько позвякивала о волшебный камень, устроивший сегодня друзьям незабываемое представление.

    Шура смотрел на дом. Где-то он такой уже видел. Где? Да нет, почудилось.

    И все-таки, видел!

    Расстрельников вспомнил. Точно! Тогда, зимой, когда застрял в снегу, свернув с трассы. Он еще собирался вернуться в то место, но так и не срослось.

    Только башенок нет, да и окна все целы. А так -- один в один. Даже крыльцо с той же восточной стороны. Помниться, дед рассказывал про какой-то дом на Карельском перешейке, -- только сейчас до Шуры дошло, что совпадение на лицо, -- у которого есть близнец где-то в Италии, на западном побережье. Ну, дед, ты даешь! И в правду, не плохо бы узнать поподробнее семейные легенды. Расстрельнико вспомнил рассказ старика: в этих домах в подвале должны быть входы в какое-то удивительное подземелье. Дед называл его центром Мира, но Шура принял тогда рассказ деда за пустую старческую болтовню. Эх, дурак, не выспросил тогда до конца, махнул рукой -- сейчас бы не мучился.

    -- Петя, пойдем-ка в хибару. Здесь ловить больше нечего, -- Шура поднялся с земли, теперь его атлетическая фигура хорошо, должно быть, просматривалась из окон дома. -- Там должен быть лаз.

    Петер уставился на друга, соображая крайне медленно, -- все еще думал о своем.

    -- Ну, чего уставился? Оторви свой зад от травушки-муравушки. Почки простудишь. Пошли, -- Расстрельников потряс Мужика за плечо.

    -- Саша, какой еще лаз. Мы не в Крыму.

    -- Идем, Петруха, по дороге все объясню.

    Парни вылезли из кустов и крадущейся походкой зашуршали в сторону виллы. Возможно, предосторожности были и лишними, но, как говорится, береженого бог бережет. Поднявшись на крыльцо первым, Мужик дернул за дверную ручку -- заперто. Ничего, ключи с собой.

    Замок скрипел, как несмазанное тележное колесо, но обитатели спали крепко -- вряд ли кто услышит. Из открывшейся двери пахнуло затхлым духом заплесневелой старины, а тяжелая темень съела вошедших в доли секунды.

    -- Петь, ты огонь захватил?

    -- Спрашиваешь!

    Яркий сноп армейского фонаря ударил в стену.

    -- Где у вас тут подвал, -- Шура знал, что говорил, поэтому Петер не задавал лишних вопросов:

    -- Иди налево, там увидишь лестницу. Только сразу на нее не ступай. Там первая ступенька сломана, как раз завтра починить собирался.

    Петер отдал Шуре фонарь, а сам пошел позади. Чего удумал этот бешеный русский?

    -- Слышь, Мужик, это же лестница, которая ведет на кухню. Ты куда меня послал? -- в расстрельниковском голосе почувствовалось разочарование.

    -- Точно, на кухню. А ты забыл, что она в подвале? Иди, давай. Другого хода все равно нет. Отвечаю.

    Здесь можно было включить верхнее освещение. Эта территория считалась для слуг законной. Тут они могли находиться хоть круглые сутки.

    Вспыхнула голая лампочка под потолком, озарившая все небольшое пространство. Что-то было не так, как всегда. Что?

    Во-первых, массивный разделочный стол кто-то выдвинул в самый центр.

    Во-вторых, на полу виднелись какие-то грязные следы.

    В-третьих, старинные оловянные кадки, стоявшие у стены, казалось, вечность, были перевернуты. Ничего себе! Кто ж их так? В них же в каждой по полтонны весу! Дела…

    -- Петь, это что за дыра? -- Расстрельников включенным до сих пор фонарем указывал на дальнюю стену. Там у вас что?

    -- Там? Да, хрен его знает. Может, кладовка какая, -- Мужик понял, что ляпнул первое попавшееся. Откуда там взяться кладовке? -- А пошли, посмотрим, чего гадать.

    Парни осторожно двинулись в направлении стенного отверстия. Ничего себе, дыра! Да сюда слон не нагибаясь пройдет!

    -- Са-аш… А может, ну его, а? Пойдем лучше спать…

    -- Чего-о? Спать? Я тебя не узнаю, Мужик. Ты что, боишься, -- Шура действительно удивился. Он всегда считал Петера человеком отчаянной храбрости, даже слишком безоглядной, возможно, и побаивался этого качества друга, потому как такая смелость мало кого до добра доводит. И вот-те на! Мужик струсил, -- Ты, надеюсь, пошутил. Вперед, нас ждут какие-то дела!

    Расстрельников намеренно заменил в крылатом выражении великие на какие-то. Петер был не в себе. Надо было срочно разрядить обстановку. Начали дело -- надо его завершить. Убежать всегда успеем. Наверное…

    -- Не дрейфь, ничего не произойдет. Инкарнатор у тебя?

    -- Ага, -- Мужик похлопал по карману, -- на месте.

    -- Тогда пойдем.

    Это был старинный подземный ход. Камни, которыми неизвестные древние мастера выложили стены и свод, покрылись густым мягким ковром из плесени. Кое-где с потолка тонюсенькими ручейками сбегала вода, оставляя на полу мелкие лужицы. Обувь местами чавкала, местами скользила, но идти было, в общем-то, не тяжело, яркий фонарь освещал пространство метров на тридцать вперед.

    -- Слушай, а куда мы направляемся? -- страх Петер начинал Шуру доставать. Что с ним все-таки случилось?

    -- Приятель, я знаю не больше, чем ты. И хватит, наконец, задавать, дурацкие вопросы. Куда идем -- туда и придем. Понял?! Молчи уж лучше. Никогда в тебе не замечал холопской робости. Чего ты боишься? Тебя ведь до сих пор не прибили -- значит и сейчас жив останешься.

    С минуту шли молча. Ход сделался шире, но потолок теперь опустился так, что до него стало возможно достать рукой. Плесени постепенно становилось меньше. Теперь она не покрывала стены сплошным ковром, а лишь изредка поблескивала маленькими, правильно круглой формы, островками. Словно театральная декорация. Вообще, лаз становился похожим на киношный павильон, где снимают сказки. Отдавало какой-то нереальностью, наигранностью что ли.

    -- Слушай, Мужик, как ты думаешь, сколько мы уже прошли? -- Расстрельникову передалось волнение друга. -- Мне кажется, мы идем уже минут двадцать.

    Петер посмотрел на часы -- циферблат был хорошо виден, его освещала внутренняя миниатюрная лампочка. Странно. Действительно, шли уже минут двадцать, а цифры на табло не изменились. Как вошли, часы показывали двадцать две минуты первого, такое же время на электронном циферблате высвечивалось и сейчас.

    -- По-моему, батарейка садится, часы встали. Показывают столько же…

    -- Села? Они ж у тебя электронные. Если бы села, вообще бы циферблат погас, -- Шура в недоумении повернулся к другу.

    -- Да-а… А ведь ты, пожалуй, прав…

    -- Пожалуй! Помнишь Сказку о потерянном времени? Посмотри-ка, я еще не выгляжу семидесятилетним?

    -- Да, нет… -- Мужик сейчас был не склонен адекватно воспринимать шутки. Отвечал серьезно.

    -- Саша, посмотри вперед, там что-то есть, -- Петер указывал прямо через плечо Расстрельникова. -- Решетка какая-то.

    -- Точно, решетка. Пришли, блин.

    Действительно, путь преграждали кованые ажурные ворота, щели в которых были настолько узки, что в них нельзя было просунуть даже руку. В здоровущей петле висел огромных размеров замок.

    -- Ну, что делать будем, господин Мужик?

    Но Петер уже знал, что надо предпринять. Он аккуратно достал из кармана Изумруд и обратился к нему с тем же вопросом:

    -- Что теперь делать, господин Инкарнатор?

    Ждите, -- высветилось слово на грани камня.

    -- Будем ждать, Саша. Правда, он не говорит чего ждать или кого.

    -- Хоккей, -- таким манером Расстрельников коверкал навязшее в зубах американское окей. -- Подождем малеха. Может, прилетит добрая фея и легким ударом ноги снесет этот нехилый висяк.

    Петеру стало спокойнее. Хорошо, что он вызвонил Шуру. Одному ему бы точно пришлось не сладко. Ноги после бурно проведенного дня гудели, но садиться на пол было нельзя -- сыро и холодно. А просто так стоять и ждать -- скучно.

    -- Слушай, Инкарнатор, -- Петер снова обратился к Камню, -- а может ты сам снимешь этот замок. Мы же знаем твои способности! Попробуй, а?

    Нет, -- лаконично ответил Изумруд.

    Придется ждать. Долго ли?

    Стояли с полчаса. Подземный сырой холод начал проникать под одежду, насильно заставляя покрываться кожу мурашками. Зубы выбивали барабанную дробь.

    -- Давай хоть подеремся, что ли? А то околеем, кому от этого легче, -- Шурино предложение выглядело разумным, но Петер вспомнил о размерах расстрельниковских кулаков…

    -- Давай. Только по голове, чур, не бить.

    -- Обижаешь, начальник!

    Но драки не последовало. Со стороны, откуда пришли приятели, послышались чьи-то грузные шаги. Из домашних так ходила только Анжелика. Верно, она и идет.

    Точно.

    -- Что, мальчики, не спится? -- друзья пораскрывали рты. Анжелика говорила по-итальянски, но Шура все понимал. Вспомнилась прочитанная накануне книга, Тайные возможности вашей психики. Мать родная, ай да я!

    -- Не спи-ится, тетенька, -- Расстрельников заблеял тоненьким голоском. -- А вы кто? Добрая фея или злая колдунья? Не надо нас кушать, мы не све-ежие…

    -- Хорош паясничать, идите за мной, -- Анжелика протиснула свое полное тело между вжавшимися в стены парнями и крохотным ключиком желтого металла отперла замок.

    -- Уважаемая Анжелика, Вы меня, конечно извините, но не являетесь ли Вы потомком достославного Буратино? Должно быть, впереди нас ждет чудесный кукольный театр…

    -- Ага, театр. Как там Шекспир говорил? Вся жизнь театр, а люди в нем актеры? -- Анжелика наконец-то улыбнулась. -- Ну, чего встали, за мной!

    Теперь шествие и в самом деле начало походить на малобюджетную буффонаду -- впереди толстая тетка в длинной цыганской юбке и, словно с дамской сумочкой, со здоровым замком в руке. За ней атлетического вида блондин в спортивных трусах и в футболке. Замыкающим процессию вышагивал сгорбленный высокий очкарик в утепленной куртке и армейских ботинках. Жаль, со стороны никто не видит. Парад дураков, да и только!

    -- Достопочтимая Анжелика, -- эпитеты следовало менять, Шура пользовался этим приемом с малознакомыми людьми, чтобы не казаться скучным, -- не скажете ли Вы, куда шагают наши стопы? Или это большой секрет Пятачка?

    Фантастика! Расстрельников не только понимал итальянский, но и говорил на незнакомом еще вчера языке!

    -- Кого? Да ну, тебя! Вы что, правда, не знаете, куда ведет этот ход? -- теперь пришло время удивляться Анжелике. -- А как же вы его нашли?

    -- Семейные легенды… Во всем виновато родовое проклятие, -- Шура продолжал хохмить. Почему-то появление толстой мадам значительно повысило его настроение. Да и Петер заметно повеселел. -- Жил отважный капитан…

    -- А вот петь не надо. Он музыку не очень-то привечает. Может из себя выйти, -- Анжелика даже остановилась и обернулась к друзьям. -- Тихо. Мы уже на месте.

    Ход неожиданно оборвался, и вся троица вошла в просторное помещение, посреди которого росло дерево. Даже в сумерках было видно, что оно абсолютно белое. Ствол дерева был такой толщины, что скорее напоминал заводскую трубу, чем остов, пусть гигантского, но растения.

    -- Ничего себе! -- Расстрельников аж присвистнул. -- Таких и в ботаническом саду не встретишь. Какой породы древесинка?

    Глаза Анжелики гневно сверкнули:

    -- Я же сказала -- заткнись! Или жить надоело?!

    От этих слов Шуру передернуло. Ладно, шутки в сторону.

    От дерева отделилась фигура и направилась в сторону вошедших. Но расстояние было еще велико -- помещение оказалось гораздо большим, чем выглядело. Расстояние до дерева составляло не менее трехсот метров.

    Анжелика двинулась навстречу животному -- что к ним шел не человек, указывал способ передвижения. Некто на четырех ногах.

    Лев! Слава богу, не крокодил! Те, говорят, ничего не понимают, нападают сразу… Что друзьям оставалось делать? Стоять на месте и пропустить все самое интересное или следовать за Анжеликой? Естественно, все пошли.

    Лев остановился буквально в трех шагах от людей. Сел и уставился на пришедших спокойным немигающим взглядом. Можно было сказать, слишком уж спокойным. Царь зверей, блин! Но размеры-то, размеры-то каковы! В зоопарке такой бы даже в клетку не поместился! Это что, результат удачной селекции с мамонтом?

    Лев посмотрел куда-то поверх голов посетителей. Те, поймав взгляд, невольно обратили свои глаза в ту же сторону. Но ничего не увидели. А когда снова глянули на прежнее место, зверя уже не было. И странного дерева тоже.

    Зал в ту же секунду озарился идущими прямо из черных мраморных стен лучами -- красными и зелеными, а посреди него стоял богато накрытый всякими необычными кушаньями круглый стол. И четыре стула. На одном сидела миловидная брюнетка, до самой шеи завернутая в белую легкую ткань, под которой угадывались прелестные формы.

    -- Морта! -- Мужик узнал хозяйку.

    -- Здравствуй, Тио. И ты здравствуй, Пэрта. Молодцы, что привели его все-таки. А я уж не ждала вас увидеть. Располагайтесь и чувствуйте себя ПОЧТИ хозяевами. Я очень рада. Даже не представляете, как!

    Расстрельников очнулся первым -- приглашение следовало принять. Все-таки великая заповедь: относись к другим так, как хочешь, чтобы относились к тебе!

    -- Разрешите представиться, Александр Расстрельников, -- прежде, чем сесть за стол, Шура галантно поклонился хозяйке. Причем в движениях его уже не чувствовалось скрытой иронии. Игра пошла, Саша чувствовал, нешуточная. -- А вы, должно быть Морта. Наслышан-наслышан. И искренне завидую своему другу.

    -- Александр Расстрельников! -- Морта выдержала паузу. -- Я была неплохо знакома с вашим предком. Бартоломео Растрелли, может слышали?

    -- Растрелли? Мой предок? Да-да… Конечно, -- стоило ли удивляться или нет, Шура не знал. В книжках пишут, что все эти мистические существа играют на чужих чувствах. Интересно, удивление -- это чувство? Да, должно быть.

    -- Прекрасный был человек, -- словно не слыша Шуру, продолжала Морта. -- Талантливый и умный. А самое главное, рассудительный. Рассудительность -- важнейшая человеческая черта, вы так не считаете?

    -- Ну… почему же? Наверное, вы правы, -- откуда-то из глубины пробилось так не характерное молодому человеку смущение. -- Но только если говорить о чертах характера. Ведь есть еще и чувтва…

    -- Умница, мальчик! Чувства важнее разума. Мы с Инкарнатором давно это поняли, поэтому и не хотим уходить с Земли. Нам хорошо здесь. Мы с вами, с людьми, научились ненавидеть и любить, радоваться и огорчаться. Чувства -- это высшее наслаждение! Правда, Тио?

    Петер кивнул.

    -- Тио? Почему ты называешь его этим именем? Его зовут Петер. Петер Мужик. -- Расстрельников не мог понять, почему Морта приняла его самого как есть, а в друге видела явно другого.

    -- Да это правда, -- Морта словно прочитала Шурины мысли. -- Я сейчас все объясню. Ты ведь уже познакомился с Инкарнатором? Так вот, у Камня свои причуды. Когда-то давным-давно он подружился с одним человеком. Тогда не было еще ни Италии, ни России, ни Чехии. Того человека звали Тио, жил он в пустыне, питаясь одними змеями и ящерицами. Другой пищи, к сожалению, в бескрайних песках не найти. Ты что-нибудь слышал об Ахетатоне и фараоне, по приказу которого был построен этот великолепный город?

    -- Кажется, его звали Эхнатон?

    -- Правильно, так фараона и звали. Это был величайший реформатор древности. Все считали его богом, и это почти что отвечало действительности. Эхнатон своими мыслями мог достичь всего. До определенного момента, конечно. Ему вынужден был служить Инкарнатор. Сам Инкарнатор служил человеку, ты понимаешь?! Это неслыхано! Но это была наша шутка. Моя и Изумруда. Нас хотели убрать с Земли. Меня считали Неведомым Злом, а его лишь инструментом, с помощью которого я насылаю на людей разрушительные войны и губительные болезни. Что теперь скрывать, было и такое. Но есть некто гораздо страшенее нас. Этого некто зовут Али Шер.

    -- Алишер?

    -- Не Алишер, а Али Шер. Ты отчасти прав. Али Шер прячется сейчас в теле мальчика, живущего в доме, в который всех вас собрала судьба. Но мальчик ни в чем не виноват. Он даже не знает, кто прячется в его голове.

    -- А чем же страшен этот Али Шер? -- Расстрельников начинал волноваться, интуиция подсказывала Шуре, что ему придется стать одним из главных участников этой неведомой игры. -- Кто он такой? Почему его боитесь даже вы с Инкарнатором? Вы ведь его боитесь, я не ошибся?

    -- Не ошибся. Али Шер -- это воплощенное Зло. Я тоже была таким Злом. Мы с ним братья. Только не удивляйся, мой нынешний облик -- облик молодой женщины -- ничего общего с настоящим не имеет. Мы братья. Надеюсь, тебе скоро все станет ясно. Но давай по-порядку…

    Анжелика, которую Морта назвала странным именем -- Пэрта -- и Петер сидели, не шелохнувшись и не притрагиваясь к еде. Само внимание!

    -- Итак, все по-порядку, -- Морта снова заговорила. -- Тио в Египте во времена Эхнатона слыл живым оракулом. Его время от времени привозили в столицу, чтобы он поведал фараону и придвоным вельможам их будущее. Позднее таких людей стали называть пророками, сейчас их зовут ясновидцами. Но суть осталась неизменной. Так вот… Когда душа насовсем собралась покинуть Эхнатона, он приказал привезти его из пустыни, но когда тот явился, ничего спрашивать не стал. Фараон отдал ему Его, -- Морта показала рукой на Инкарнатора, выложенного Петером из кармана на стол. -- Энатон первым из людей разгадал нашу тайну и передал ее на тот момент достойнейшему из живущих на Земле. Тио покинул дворец в тот момент, когда правитель испустил дух. Он пешком отправился в свое обиталище, где от рассуждений ничего не могло его отвлечь. Живя в одиночестве, он, тем не менее, не потерял рассудка. Ему так же, как и остальным людям были присущи все шесть чувств. Он смог найти в Камне душу, чем попросту купил его расположение. А Камень ему, первому из людей не причинил зла. Они подружились. Когда Тио пришла очередь покидать Землю, Инкарнатор сделал так, что душа переселилась в другого. Но память о прежней жизни того, первого, до конца не стерлась. И Изумруд легко нашел его. Такие инкарнации продолжались десятки веков, пока на свет не появился некто Тихон, холоп, а затем вольный слуга твоего предка, мастера Бартоломео. И вина в произошедшем лежит на Али Шере.

    -- А где Али Шер был все эти века?

    -- Где? Да здесь, на Земле. Занимался своими привычными делами -- пакостил, как говорят люди. И пакостил по-крупному. Все страшнейшие эпидемии неизлечимых болезней, кровопролитные войны -- дело его мыслей. Он никак не может понять, что иное зло людям давно уже не нужно. Я это поняла еще тогда, когда умер Эхнатон. Александр, сейчас в душах людей живет столько собственного зла, что оно само их уничтожает, тем не менее, помогая развиваться. Мы с Али Шером стали не нужны. Наша земная миссия закончилась уже почти три с половиной тысячелетия назад. Теперь мы вольны и можем жить в свое удовольствие. Но Али Шер до сих пор живет прошлым -- в этом его беда, в этом беда и наша. А Творец все шлет и шлет на Землю своих Инклюзоров, которые должны охранять Али Шера и стеречь меня. Али Шер -- гениальный дезинформатор. Инклюзор, кроме всего прочего, должен доставить Инкарнатора в Обитель и положить его у ног Творца.

    -- Кто такой Творец?

    -- Вы зовете его Богом, а Обитель раем. Поверь мне, я была и там и на Земле -- рай здесь, а бог живет в душе каждого. Иные творцы никому уже не нужны, как не нужен Али Шер, как не нужна я, как не нужен Инкарнатор. Кому теперь нужны ЧУЖИЕ опека, добро и зло? Творцу этого никогда не понять, как не понять матери своих взрослых детей -- они навсегда остаются для нее несмышлеными… Вот так…

    -- Слушай, Морта, а для чего тебе понадобился я? -- Шура из рассказа понял только то, что есть хорошие и есть плохие, но это же банально!

    -- Ты вместе с Тио пойдешь в прошлое, которым живет Али Шер. Вы должны найти его и привести сюда, в центр Мира. Это не сложно. Али Шер не сможет от вас укрыться -- с вами Инкарнатор. Он поможет. Главное, ничего и никого не бойтесь. Страх может разрушить ваши души. Тогда вы останетесь там, в прошлом, навсегда.

    -- В прошлом? У тебя есть машина времени?

    -- Нет. Никакой машины у меня нет. Разве ты забыл, что находишься со своим другом в центре Мира. Ступайте же немедленно. Выход там, -- Морта рукой показала в сторону. По стене наверх поднималась, видимо, медная, позеленевшая от времени, лестница. -- Я жду вас. Удачи! Она никому еще не мешала. Пэрта останется здесь. Нам есть о чем поговорить.

    Глава 24. Время разбрасывать камни

    Погода в ноябре месяце в Петербурге стоит, магко говоря, неважная. То ли снег, то ли дождь. То ли мороз, то ли слякоть. В общем, на улице гадко. Зато, дома!… Разве может быть дома плохо. Особенно, если дом этот в самом центре города -- до любого злачного места рукой подать.

    Ночи, тоже, не поймешь какие. Порой складывается впечатление, что в каждой подворотне, -- а они, ой, какие темнущие, -- прячется вор, готовый обобрать до копейки да еще и убить впридачу.

    Город-то хорош, ничего не скажешь. Но место… Гнилое место это Петром Великим выбрано исключительно из-за важности положения. Не думал гениальный царь о людях, что здесь жить будут. Мысли его били фонтаном в одном направлении -- державу надо укреплять. Правильно, конечно…

    Зато, когда затопишь камин! Приятно и легко становится на сердце. Радостно даже -- ведь живешь-то не абы где, а в самой столице! Но в окно выглядывать не хочется. Мерзко там, за окном. Гадко…

    * * *

    Свадебку сыграли в ноябре. Венчались в самой Лавре -- рабы божии Тихон и Ольга. Батюшка был трезв, хоть до поста оставалась лишь неделя. Иные попы уже на ногах передвигались исключительно с помощью рук -- дурное влияние казенной…

    Свидетелями взяли слободскую вольную пару, соседей ольгиных -- Матвея да Анну. Ничего, что старики, зато добрые сердцем. Ахрамей Ахрамеич по такому торжественному случаю выделил молодым карету, выпрошенную в вечное пользование у друга своего, Лефорта. Остальные гости получили из рук жениха по пятаку на лихача.

    Пьянку по поводу устроили в Монплезире -- самом приличном слободском кабаке, хозяин которого, отставной майор, говорят из самих дворян, коим-то образом осел в мастеровой окраине.

    Кабатчик с гостями был весел и добр -- сам обер-архитектор забашлял за пир аж двести целковых. За такие деньжищи и всю Слободу напоить не грех. Еще и в достатке останешься! Жаль только, что сам Растрелли на гулянку не приехал. Занемог чегой-то.

    Матрена, сорокалетняя солдатская вдова, что поступила на службу архитектора в горничные, сказывала, что старик совсем ослаб. Все переживал из-за жены своей с дочерью, что и поныне находились в далекой Италии, а вернуться домой все обещали, обещали... Матрену прислала к Варфоломей Варфоломеичу Ольга, сподвигнутая на доброе дело Тихоном. Как же мужику без быбы-то?! Горничная была полная и румяная -- кровь с молоком, но архитектора ни характер ее, ни формы не радовали. Даже по заду ни разу не хлопнул. Печалися все, видать. Эх, жаль старика. Ведь на глазах тает. Бредит ночами. Все Янтарный кбинет во сне поминает -- мол, не так он должон быть. А как?

    * * *

    Слег Растрелли после жестокой смерти Мартынова. Долго тогда искали зверя, да так и не нашли. Словно сквозь землю провалился. Тихон бывшему хозяину намедни сказывал, что чухонец на рынке руками махал, говорил, будто в холмах ихних объявился волк размером с корову. Да кто ж пьяному инородцу поверит? Так и порешили -- брешет, гад.

    Лизавета Петровна тоже не особо горевала по смерти бывшего сподвижника. Свое дело тот сделал, кому он теперь нужен? Только комнату в Зимнем занимал, да своими дерзкими безнаказанными выходками бояр с дворянами смущал. Дом мартыновский матушка Лизавета Петровна пожаловала Алешке Разумовскому, но тот там ни разу и не появился -- далеко больно. Да и местность, отнюдь, не курортная -- одни валуны да овраги. Кто ж по доброй воле там имение заведет, пускай даже и летнее. Край дивно красивый, но не удобный с точки зрения пути к нему...

    Лефорт окончательно спился. Иные говорят, что гуляет порой по Невскому с воздухом в обнимку. И всем знакомым невидимого приятеля представляет как лучшего друга -- чертовски приятного собеседника. Ладно, не с чертом. Что поделать, горячка, она и знатных особ не щадит -- дай ей волю.

    Тихон с Ольгою, вопреки первоначальному желанию, в дом на Невском жить не поехали, остались в Слободе. Растрелли их не осуждал -- понятно, молодое дело. Он по-другому и не рассчитывал, хотя и надеялся втайне, что не бросит его Тихон. Тиша хозяина бывшего, по-большому, и не бросил вовсе. Ходил к нему исправно каждый день. Кофий варил, сапоги чистил до блеска, печь топил, всю тяжелую работу делал… Но отношения потерял. Хамить начал. А Варфоломей Варфоломеевич этого не терпел. Но и носом ткнуть не мог, душа добрая. Холоп -- он холоп и есть, дай ему вольную или всю жизнь на цепи держи. Может, в ошейнике-то и лучше. Но не в этом дело. Не мог припомнить больной мастер, когда он обидел Тишу, за что парень так с ним грубо разговаривает. Ведь с измальтва, как к сыну относился. Даже пеленки обгаженые менял, когда мамка Тишкина померла. Больно и обидно. А самое основное, за ж что такие архитектору жизненные мучения? Сначала родные, теперь этот вот... Неужто грехи чьи-то пришел мастер на Землю отрабатывать? Так уж искупил трудами своими с лихвой, должно быть. Эка напасть!

    * * *

    Тихон сидел возле печи в размышлениях. Не часто его можно было застать за подобным занятием. И думал бывший холоп не о чем-нибудь, а о смысле своего бренного существования.

    Не то что-то выходит. Хозяина кинул на произвол судьбы, подставил под него лахудрую бабу, провались она. И Ольга, тоже, хороша! Обещала ведь приличную найти. Так нет тебе! Верь им после этого…

    Но больше всего Тиша был недоволен собой. С чего это вдруг он стал таким поганым? Ахрамей Ахрамеич ему слово, а он в ответ два. Что-за зараза такая в душу поселилась. Злость откуда-то внутри завелась. Ведь отродясь не было ее. Никогда не было.

    Даже Изумруд больше с Тишей не разговаривал. Лежал себе в ларце серебряном -- ахромеечевом подарке на свадьбу -- и не отсвечивал. Молчал, стало быть. Не одобрял, должно, Тишиного поведения.

    Каждое утро Тихон просыпался с мыслею -- вот сейчас пойду и повинюсь перед хозяином. А как ноги до бывшего дому приносили, лезло из души черное. В спаленку свою и заходить не мог. Тяжкие вопоминания неподъемным грузом на плечах лежали, и не скинешь ведь. Все виделся Мартынов с оторванной зверским образом башкой. Страшно, с одной стороны, с другой -- противно как-то…

    Матрена, отпирая Тихону черный ход -- она теперь жила у Ахрамей Ахрамеича -- все норовила своими агромадными сиськми приплюснуть парня к стене. Вот ведь, сучара. Откуда только такие бабы берутся. Известно, откуда. Откель выходят -- тем и живут. У-у-у! Убил бы, дай волю!

    Обер-архитектор со времени Мартыновой кончины из постели почти не вставал. Только по нужде. Слабый стал, тощий совсем -- одни кожа да кости. Тихон как заходил -- так глазенки свои халкие выпучит и спрашивает, как, мол, Тиша, живешь-то? Что ответитшь? А как же с Ольгою жить-то можно? Добро. Худо авось будет, но не скоро. Думать о плохом не хотелось.

    * * *

    Занемог Варфоломей Варфоломеевич не от тоски и горя. К несчастьям он давно уж привык.

    Поселилась в грудине его сильная боль. Откуда она взялась -- одному богу известно. Так уж получилось, что влезла эта боль в Растреллево тело в самый день Мартыновских похорон. Видать, не завершили они вместе начатое дело, вот Мартын с того света и знак постоянный посылает. Действуй, мол, Ахрамеюшка… Действуй. А что делать -- поди разбери?!

    В то холодное ноябрьское утро велел Растрелли конюхам карету заложить для неблизкой поездки -- словно звало его что-то в Царское Село.

    Вошедший в прихожую Тихон, озябший и промокший за время своего трехверстного похода из дому, оторопел. Хозяин сидел на лавочке и натягивал сапоги. Переглянулись.

    -- Куда ж Вас черт-то понес, Ахрамей Ахрамеич? Такая мразь да склизь за дверью, что приличный хозяин собаку из дома не выпустит. А Вы…

    -- Ты, Тихон, вот что… И так за последнее время я слишком много от тебя хамства слышу. Язык-то придержи и не лезь не в свое дело, -- Растрелли, обычно мягкий и добрый, так сверкнул глазами, что Тише стало не по себе. -- В Царское Село мне надобно съездить. Завтра к вечеру вернусь. Заночую там.

    -- Как же так, Ахрамей Ахрамеич, больной Вы еще, слабый совсем. Не дай бог, померзнете по дороге, -- Тихон засуетился, полез в сундук, доставая из него дорожные пледы и подушки. Карету стоило утеплить.

    -- Вот это правильно делаешь, Тиша. Тепло -- оно не помешает, -- архитектор одобрительно кивнул. -- Звать я тебя с собой -- не зову. Ты у нас теперь человек вольный да еще и семейный. Но хотел бы я, конечно, чтоб ты рядом со мною седни-завтра побыл. В общем, сам решай. Неволить не стану.

    Тихон аж рот раскрыл. С Растрелли в Царское Село, да на карете! Прям, как раньше.

    -- А Вы возьмете меня? Я поеду! Ахрамей Ахрамеич, батюшка родный, да как же мне с Вами не ехать?! Только, через Слободу когда поедем, я в избу заскочу, Ольге скажу, чтоб ждала к завтра вечеру. Ладно?

    -- Конечно, ладно, Тишенька, -- старик впервые за эти недели улыбнулся. -- Поцелуй свою Ольгу, как она? Детенка-то когда сообразите?

    -- Сообразим еще, успеем!

    * * *

    Карету трясло на ухабах. Мостовые Петербурга остались далеко позади. В хрустальные окна было видно, как разлетается из-под конских копыт и окованых жестью колес снежно-грязная хлябь. Чвах-чвах, чвах-чвах, чвах-чвах…

    Тихон смотрел на заснеженные поля, одиноко стоящие деревья, облетевшие от листьев, маленькие деревни, чернеющие вдоль дороги своими двухоконными избенками и дымящие в небо серыми струйками дыма… Растрелли, заботливо укрытый Тишиной рукой теплыми овечьими пледами, спал, откинув голову на мягкую, войлоком обитую, стенку. Первый раз Тиша видел, чтобы хозяин отключился в дороге. Видать, совсем больной. Зря он, конечно… Поправиться сперва надо.

    Подъезжали к Царскому Селу. Тихон понял это по колокольному звону, доносившемуся с каждой минутой все громче и громче. Звонили обедню.

    -- Ахрамей Ахрамеич, проснитесь, -- Тиша легко потряс архитектора за плечо, -- подъезжаем ужо. Не боле полверсты, должно быть, осталось.

    Растрелли разлепил заспанные глаза и с удивлением посмотрел на Тихона. Но, мгновение спустя, сообразил, что не дома. Память вернулась, пришло и приятие окружающего.

    -- Подъезжаем, говоришь? Добро. Вели кучеру к нашей избе свернуть. Я вчера курьера послал, чтоб тот велел истопнику дом прогреть. Перекусить надо. Дела на голодный живот не делаются. Да и погреемся в избушке. Скучаешь ли, нет ли, по нашей хибарке-то? С самого лета ведь там не бывал. А, Тиша? Чего-й насупился?

    Тихон, и вправду, помрачнел. Вспомнил последние дни своего пребывания в Царском Селе. Неужто это с ним такое приключилось? Вот ведь напасть!

    -- Да не кручинься ты. Уж позади все. Решили же задачку-то, никто тебя вновь марать в грязи не будет.

    -- Да я и не кручинюсь, Ахрамей Ахрамеич. Так, вспомнилось нехорошее…

    -- Знаешь, Тиша, поговорку: кто прошлое помянет -- тому глаз долой?! И не поминай, не надо. Прошлым жить -- на меня посмотри -- иссохнешь совсем. Скопытишься. Я до-олго размышлял над тем. Ох, долго… Все, пора иную жизнь зачинать. Не так я и стар. Годков десять, должно быть, протяну еще, если печаль из сердца вон выставлю. С нею разве жизнь?! Э-эх, Тихон! Глянь-ка на старика.

    Тиша повернулся к Растрелли. Чудо. Кожа порозовела, болезненные впадины на щеках уступили место игривым ямочкам. И вообще, Растрелли ожил, архитектора было не узнать. Как раньше, такой же здоровый и приятный. Только слабый еще. Но это дело поправимое. Оклемаем!

    -- Вот сделаем дело, Тихон, женюсь заново!

    У Тиши аж челюсть отвисла:

    -- Че-го? На Матрешке что ль?

    -- Скажешь, на Матрешке! Лахудра, твоя матрешка, настоящая плеха подзаборная. Где ж ее только Олюшка твоя отыскала. Такую срамницу и в бардаке не сыскать! Матрену я седни выгнал взашей, хамоватая она. Я, ты же знаешь, таких не привечаю. От тебя-то погань словесную еле стерпел. И то, не образумился бы, шел бы ты счас на все четыре стороны.

    Тихон не верил своим ушам. А старик-то не прост. Ох, не прост. Точно бы выгнал, не поедь он с ним сейчас. Везунчик, все-таки. Смекнул, в какую сторону прогнуться и как старика умилостивить, грех свой исправить. А грех-то был. Наобещал Тихон, мол, и жить у Вас будем, и смотреть за домом, а сам… Да, чего теперь говорить! И так все знамо.

    * * *

    Истопник постарался на славу. Из открытой навстречу путникам двери пыхнуло нестерпимым жаром. Словно в преисподню полезли!

    -- Ты что, Егорка, баню что ль затопил? -- Растрелли растянул на своем лице зубастую улыбку.

    -- Так я же, барин, дом прогревал. Мокрый он весь стоял. Разве ж можно избу осенью не топить -- враз сгниет, -- истопник оправдывался, дай бог каждому. Привык с господами общаться, знал, как вести себя с ними должно.

    -- Да ладно, молодчина. Ступай себе теперь. Далее уж мы сами.

    Егор лихо нацепил белый картуз и бравой солдатской поступью вышел на крыльцо.

    -- Во, холоп! А гонору-то! -- Варфоломей Варфоломеевич от души рассмеялся.

    Приятно его было видеть снова прежним, таким живым и веселым. Тихон тоже заскалился.

    -- Чайку, Ахрамей Ахрамеич, заварить или что покрепче проставить?

    -- Покрепче вечерм. А счас чайку довольно. Посмотри-ка, что там из еды приготовили?

    -- Кулебяки, Ахрамей Ахрамеевич, -- Тихон разломил одну и припал ноздрями к начинке, -- со щукою. Утрешние, теплые еще.

    -- Здорово, сто лет кулебяк не отведывал. Все бульончики да кашки. Был бы я, Тихон, здоровьем послабже да телом похудосочнее, давно б ноги протянул с такими диетами. Ох уж эти дохтура! Знай, гноят добрых людей.

    * * *

    -- Куда идем-то, Ахрамей Ахрамеевич, неужто во дворец?

    -- А куда ж здесь еще ходить?! Надо оглядеть Янтарный кабинет. Сон мне нынче, Тиша, приснился. Вещий, я думаю.

    -- Вещий? Что ж, бывает…

    -- Бывает, Тиша, бывает… И у меня нынче случился. Будто явился ко мне Мартынов, а оторванную свою голову в руке держит. Голова-то Мартынова говорит: Должон ты, Ахрамеюшка, завтрим утром в Летний дворец ехать и идти в сам Янтарный кабинет. Там, на резном комоде, что по ходу от главной лестницы у правой стены лежит красный большой камень. Ты возьми его, положь в мешок, да вынеси. Камень этот не простой -- он есть Камень Забвения и родился не на Земле, а там, откуда я пришел. Вот, значит… Вынесешь ты камень -- Морту выпусти, зря мы его туда заточили. Не в нем зло сидит. Ошибся я. Да, ты уж, должно быть, все и так понял. Единственный ворог -- Али Шер. Лишерка мой, помнишь? Берегись его… И исчез. Я хотел спросить, где этот самый Лишерка сейчас, да не успел. Пропало видение. Вот так вот, Тиша. Чую, не врал мне Мартынов. Знаю, не любил ты его, но он в твоей любви не нуждался. А дядька-то головастый был. Значит, проснулся я седни, и размышлять стал, как Морту выпустить из камня. И вспомнился отчего-то мне дом Мартыновский на Чухонских холмах. Есть там что-то… Добудем красный камень и сразу туда. Хотел я сначала здесь ночевать, да чувствую теперь, что туда лететь быстрее ветра надобно. Так что, Тихон, забот у нас с тобой еще много…

    За рассказом Растрелли Тихон и не заметил, как прошли мимо отдавших честь стражников, поднялись по мраморной лесенке ла вошли в янтарную комнату. Даже в пасмурный осенний день здесь словно солнце светило. Как хороша! Даже не верится, что руки человечьи такое диво сотворить могут. Красный камень размером с человечью голову и вправду лежал на инкрустированном комоде. Не заметить его мог, разве что, незрячий.

    -- Это что ль, тоже, янтарь?

    -- Да, Тихон. Янтарь -- камень изумительный. Любого цвета может быть. Даже черные иной раз попадаются. А такой, красный -- настоящая редкость. Смотри, -- в нем ни единой жилочки, ни одной трещинки… Словно стекло, прозрачный насквозь. Давай мешок!

    -- Как же мы мимо стражников с такой ношей-то пойдем? Запоймают ведь. Ох, Ахрамей Ахрамеич, подвал здесь страшный…

    -- Не канючь. Я все продумал. Ты с главного хода выйдешь и дворец обогнешь, а я к черному с мешком пойду, там тебе его отдам, а сам обратно вернусь …

    -- А вдруг у черного тоже охрана?

    -- Нет там никого. Царица сейчас в Зимнем, гвардия при ней, здесь один пост всего оставили.

    Все прошло бы совсем удачно, если б не подвел кучер. Вернулись Варфоломей Варфоломеевич с Тишею к избушке, а этот мудозвон уже в стельку пьяный в сарае на куче соломы валяется. И когда только успел?! Что ж, сам Растрелли и виноват, не предупредил, что сегодня дорога еще предстоит.

    Пришлось Тихону самому лошадей запрягать, да на козлы взбираться. Ничего, дорога до Петербурга не такая уж дальняя. А там, в Слободе, наймем кого из лихачей иль ямских. Этот народ грамотный, враз с каретой управятся.

    -- Да, Тихон, когда через Слободу поедем, у дома своего встань. Инкарнатора своего возьми. Чую я, что без него нам не справиться.

    -- Ладно, Ахрамей Ахрамеевич, возьму…

    * * *

    В Петербург вернулись лишь к вечеру. Видать, сегодня к холмам уже не добраться. Кто ж на ночь глядя в дорогу собирается?! Решили переночевать на Невском, в доме архитектора. Ольгу с собой по-дороге захватили. А чего? И ужин будет кому сготовить. Опять же, логично думал Тихон, с женою под боком спать приятнее, нежели без оной. Инкарнатор лежал за пазухой, у самого сердца, отдавая телу свою приятную прохладу.

    * * *

    Ночь прошла спокойно.

    Еще только рассвело, а карета уже мчалась по северной дороге. Петербург остался далеко позади.

    Пейзаж за окном был на вчерашний не похож. Ни деревеньки, ни поля. Густой лес кругом. Ударивший ночью крепкий морозец сделал дорогу крепкой. Кони летели по ней с бешеной скоростью. Эх, думал Тихон, не перевернулись бы. Стоило карету на полозья переставить. Здесь уж совсем зима. Сквозь задвижное переднее оконце виднелись первые холмы. Осталось ехать полчаса, не дольше. Растрелли снова спал.

    Неожиданно Тихона передернуло.

    -- Ахрамей Ахрамеич! Барин! Да проснитесь же!

    -- Чего тебе, подъезжаем что ли? -- Растрелли, как и вчера, бессмысленным взглядом уставился на парня.

    -- Ахрамей Ахрамеич, Вы радугу зимой когда-нибудь видели?

    -- Радугу? Чего болтаешь, Тиша? Какая ж зимою радуга? Вопросы у тебя!

    Варфоломей Варфоломеевич скинул плед и сладко потянулся.

    -- Так смотрите! -- Тихон пошире отдернул с окна шторку. -- Вон, над лысою горой.

    Растрелли припал к окну. Точно, радуга. Да какая яркая! Это в такую-то хмурь…

    Над соседним холмом, заросшим светлым сосновым лесом, виднелись красные башенки. Приехали.

    -- Эй, кучер! Сворачивай к дому! -- Растрелли сам отодвинул переднее оконце и крикнул вознице, чтоб тот не пропустил нужный поворот.

    Минут через пять карета въехала на просторный, огороженный жердями, двор и встала, окончательно зарывшись колесами в снег. Господи, как его -- двор, его занесло-то!

    -- Вылазь, Тихон, приехали.

    Втроем, взяв с собою и кучера -- чего торчать на морозе-то -- они вошли в незапертую дверь. Растрелли окинул взглядом знакомое помещение. Вроде, ничего не изменилось, только пыль лежала ровным тонким слоем на полу, на столе, на стульях… Пыль… Везде серая пыль. Нет хозяина-то. Чувствовалось это. Но и воры, видать, не входили. Боятся чухонцы чародеева дома не менее его самого, хоть и мертвого уже…

    Кучера оставили в столовой разжигать камин, сами направились прямиком в подпол. Тихон не спрашивал -- куда, зачем? Ахрамеич знает, что делает.

    -- Так… Здесь ход должен быть где-то… Мартынов по-пьянке сказывал. Посмотри, Тиша, за шкапом, а я тут…

    -- Есть, Ахрамей Ахрамеич! -- Тихон радостно позвал Растрелли. -- Есть! Там дверца. Давайте-ка шкап подвинем, не тяжелый он, из досочек сколочен.

    Шкап отодвинулся легко, словно весил не больше двух пудов. Ножки снизу были смазаны салом. Видать, Мартынов частенько ходил за тайную дверь…

    И здесь оказалось незаперто. Петли, видимо, тоже смазанные, даже не скрипнули. Из хода дохнуло теплой сыростью.

    -- Подымись-ка, Тиша, наверх. У старика там, в столовой, на стенах я факелы видел. Зажги, смотри. У меня здесь огня нет.

    Тихон отсутствовал меньше минуты. Вернулся с двумя зажжеными факелами и с вязанкой запасных, пропитанных салом -- вдруг ход окажется длинным! Двинулись.

    Лаз скорее напоминал галерею -- гладкие стены и свод, выложенные белым мягким камнем, должно быть, мелом. Запасные факелы бросили, зачем лишнюю ношу тащить, когда они тут через каждые десять саженей в стены понатыканы?! Ай-да Мартынов, любил старик удобство. Вот только, что ж он свои замечательные свечи сюда не поставил? Подняли бы сейчас рычаг -- и все…

    Шли с полчаса, пока путь не преградила чудная плетеная решетка. И здесь открыто! Раскрытый навесной замок валялся рядом. Не похоже на Варфоломей Трифоныча. Неужто засада? Кто там может быть? Уверенность пропала, накатил неизвестно откуда взявшийся страх. Но идти продолжали -- впереди уже забрезжил яркий белый свет. Скоро…

    Варфоломей Варфоломеевич с Тишею вышли в огромную белую залу. В центре ее возвышалось чудовищных размеров дерево. Взгляды невольно устремились вверх. Вот-те на! Далеко вверху, сквозь широкую потолочную дыру зияло серое небо, а в нем играла своими яркими цветами чудесная радуга…

    -- Смотри, Тиша, красота какая! Век бы здесь стоял, любовался… Тиша, а зачем мы здесь? Что мы тут делаем?

    Тихон глянул на Растрелли и обомлел. Старик стоял с безумными глазами, голова его сделалась совершенно седой. А ведь входили в подземелье меньше часа назад… Проседь, конечно, была, но…

    -- Тиша, что это с тобою? Ты весь белый!

    Тихон смахнул рукой на лоб свой длинный чуб. Господи, что же это такое? И его волосы стали белее снега!

    -- Ахрамей Ахрамеич, делаем дело и уходим отсюда. Что-то здесь не то, -- Тиша снял мешок с плеча и достал из него красный янтарь, -- куда его?

    -- Не знаю, Тишенька, а что это?

    Похоже, старик потерял память. Не всю, а только ту, что связывала его с делом, по которому они сюда и явились. Придется додумывать самому. Что же делать?

    По наитию Тихон понес камень к чудо-дереву. Господи, даже все листья белые! Жуть какая! Лучше уж под ноги смотреть. Не так страшно. Растрелли остался стоять на месте с поднятой к радуге головой. Любовался все.

    Вот он, ствол… Постой-ка, что тут меж корней? Плита какая-то… Отодвинуть ее или разбить о нее камень? Как поступить?

    Отодвинь, -- в голове явно зазавучали слова, -- она легкая. Кто говорит? Господи, это ж Инкарнатор! Забыли совсем про него. А он ведь за пазухой!

    Сразу стало чуточку спокойней. Тихон взялся за выступавший край плиты и потянул его в сторону. Плита поддалась. Еще, еще… Ага. Ямка какая-то, должно быть надо положить его сюда.

    От неожиданности Тихон вздрогнул и слегка присел. Кто-то положил ему руки на плечи. Нет, не руки! Лапы! На плечах лежали тяжелые волчьи лапы, а горячее смрадное дыхание зверя обжигало шею и отбирало свежий воздух, душило… Али Шер!

    Реакция Тихона оказалась мгновенной. В голове пронеслась картинка -- Мартынов с оторванной головой… Тиша рывком выдернул из-за пазухи Инкарнатора, присел, оборачиваясь одновременно, и припечатал Изумруд к дернувшейся волчьей голове. Жуткий вой разорвал пространство. Дерево всколыхнулось, белые листья закружились по зале, покрывая пол своим мягким ковром. Красный камень, положенный в открытый люк ударил вверх мощным красным лучом. Только одна мысль промелькнула в голове Тихона: Пришло время разбрасывать камни. К чему это?…

    …Тихон и Варфоломей Варфоломеевич стояли в самом центре Янтарного кабинета в Летнем дворце. Инкарнатор исчез. Из тяжелого зеркала в резной янтарной раме на знаменитого архитектора и его вольного слугу глядели два седовласых старца… Комод, на котором еще вчера лежал огромный красный янтарь, полностью, так, что его и видно не было, покрывала шкура какого-то невиданного зверя -- вся белая, а вокруг мертвой головы густая и длинная красная грива…

    Глава 25. Трепанация

    Мигель летел в самолете. Он сидел, утопая в удобной спинке кресла, тупо глядя в иллюминатор, и размышлял о своем. Кроме слегка колыхавшихся под потоками воздуха кучевых облаков ничего разглядеть было не возможно. Родригес знал, что летит сейчас над морем, посадку должны объявить минут через двадцать. Такой нехитрый рассчет можно сделать каждому, исходя из заявленной продолжительности полета. Средиземное море… Великая водная страна Медитеррания… Какие тайны она хранит в своих непостоянных недрах? Здесь тонули греческие триеры и византийские ладьи, пиратские бригантины и галеры султана… Сколько золота и драгоценных камней несли они в своих трюмах? Сколько каменных островов до сих пор скрывают и, наверняка, еще не один век будут скывать от людей свои секреты? Сколько жизней выполоскало это море из отчаянных путешественников, кости которых, наверное, уже окаменели из-за густо растворенной в воде соли?

    В Риме его встретит Элиза. Они не виделись уже почти два года… Боже, неужели время летит так быстро. Словно произошло все неделю назад…

    Мигель вспомнил их первую встречу. Шляпка, лихо кинутая на его профессорский стол, какая-то нелепая легенда о благотворительном фонде, кабачок за углом, перезрелые утренние персики после восхитительной и незабываемой ночи…

    -- Господа пассажиры, прошу вас застегнуть ремни. Наш самолет заходит на посадку, -- серьезный голос, так не подходящий кукольно-смазливой стюардессе, заставил Родригеса вернуться в настоящую реальность.

    Зачем она позвала его в Италию? В гости? Вряд ли. По голосу девушки, раздавшемуся вчера поздно вечером из телефонной трубки, Мигель понял, что она чем-то сильно взволнована. Чем? Что-то с матерью? С Алишером?

    Конечно же, он сразу согласился приехать. Но для чего? Неужели есть еще проблемы, которые в состоянии решить только он? Или Элизе тяжело, и она решила видеть непременно его? Но зачем тащить с собой хирургический инструмент? И два года молчания…

    …Еще проходя через таможенный терминал, Родригес увидел Элизу. Она стояла в центре огромного зала в летнем белом платье с красными цветами в руках. Гвоздики? Фу-у… Мигель с детства ненавидел эти вонючие цветы, но ведь девушка не знает… И потом, какая разница, что за цветы?! Главное, что она сама…

    -- Элиза! -- Мигель закричал так, что на его голос, казалось, обернулись абсолютно все. Девушка тоже, но узнала профессора не сразу. А когда узнала…

    -- Мигель? Это ты? Не верится, что я тебя снова вижу… Я так по тебе скучала… Извини… -- девушка опустила голову на плечо Родригеса и прижалась к нему всем телом. -- Прости, но я не могла тебе раньше позвонить… Такое впечатление, что я спала… Помнишь сказку о спящей красавице? Это, наверное, про меня.

    -- Элиза, -- Петер от свалившегося на него счастья не мог связать двух слов. -- Как это… в общем… да, ладно… понимаю, конечно. Ты меня не сразу узнала?

    -- Не сразу, -- Элиза лишь на секунду отстранилась, чтобы посмотреть на Родригеса, и снова прижалась к нему. -- Ты похудел. Стареешь?

    -- Нет, занимаюсь спортом. Бегаю по утрам, два раза в неделю хожу в тренажерный зал. Надо же, наконец, обретать форму. Меня такая девушка полюбила, а я… Кабан, в общем… Бывший, теперь… Я каждый день ждал твоего звонка. Понимаешь, каждый! Элиза, как я… -- Мигель начал захлебываться в собственных эмоциях. Пора выводить его из этого состояния.

    Девушка взяла доктора под локоть и повела к дверям. Прямо у выхода стоял агрессивного вида кабриолет, из тех, что очень подходят продвинутой молодежи -- мощный надежный двигатель и невысокая цена -- вот его основные достоинства. Но что за вид? Кошмар!

    -- Элиза, это твоя машина? -- Мигель в недоумении вскинул брови. -- Где ты научилась укрощать диких зверей?

    -- Нет, машина не моя. Просто в прокате дешевле автомобилей не было, -- девушка, похоже, смутилась от собственной прямоты, лицо зарделось. Но отступать было поздно, и она, набрав полные легкие воздуха, выпалила, -- У меня сейчас неважно с деньгами. Случается, иногда.

    * * *

    Машина летела по прибрежному шоссе на огромной скорости. Родригес предпочитал на дорогу не смотреть, -- такой полет может стоить сердца даже флегматику, -- его подтянутое до неузнаваемости тело было развернуто на полоборота к этой потрясающей амазонке, лихо управлевшеся с неукротимым, казалось, норовом механического чудовища. Как она хороша! Красивее женщины Мигель в жизни не встречал. Или это просто любовь?

    Элиза, тем временем, закончила свой рассказ и обратилась к Родригесу:

    -- Что ты на это скажешь?

    -- ???

    -- Мигель, ты слушал меня?

    Доктор только сейчас сообразил, что вопрос обращен непосредственно к нему. А к кому же? В автомобиле они были вдвоем.

    -- Да, конечно слушал. Очень интересная история, -- Мигель попытался исправить положение дежурным ответом, но его раскусили.

    -- Мигель! Это очень важно! Прошу тебя, послушай, я все повторю. Вопрос жизни и смерти, понимаешь?

    -- Чьей?

    -- Моей, в том числе. А может, и твоей! Готов?

    Пришлось все рассказывать заново. Теперь Родригес был само внимание. И чем дальше он слушал эту историю, похожую на сказку, тем сильнее подогревался его интерес. Колоссально! Конечно, если это все правда…

    …Инклюзоры… Ятарный кабинет… Изумрудная Скрижаль… Эхнатон… Растрелли… Борман… Воплощенное зло… Визуальное восприятие доктора рисовало кинематографичные картинки, в которых он оставался невидимым сторонним наблюдателем. Странно, но почему-то он всему верил. Кто другой бы рассказал, а не Элиза, Мигель поднял бы рассказчика на смех и вдобавок обвинил бы в несусветной лжи… Но были доказательства. Через несколько часов ему предстояло их увидеть собственными глазами. Более того, принять самое непосредственное участие в грядущих событиях… Если, конечно, Элиза не сошла с ума и не сбежала из психушки. Даже только поэтому хотелось верить. Очень больно разочаровываться в людях, тем более, в близких…

    А Мигель считал Элизу, ни больше -- ни меньше, верной спутницей своей дальнейшей жизни. Влип парень. Влюбился как вьюноша бледный с пламенным взором… Родригес засмеялся над своими мыслями, а может, от своих мыслей.

    -- Я чем-то тебя рассмешила? -- Элиза посмотрела на Мигеля в зеркало заднего вида. Глаза ее пылали гневом.

    -- Нет, что ты! Я просто радуюсь, что снова тебя увидел… Я люблю тебя.

    -- И я тебя люблю, -- автомобиль снизил скорость, а потом и вовсе остановился на обочине. Долгий поцелуй соединил этих странных, но до безумия влюбленных друг в друга, людей. Али Шер может и подождать…

    * * *

    Шура с Петером шли по песку. Расстрельников сейчас искренне завидовал другу, одетому в высокие ботинки и теплую куртку. Было, мягко говоря, не жарко. Как только они поднялись наверх, чех сразу почувствовал пронизывающий холод и преложил приятелю свитор, но тот, не подумав, отказался. Хотя утеплиться сейчас не мешало бы. Гордость мешала теперь попросить одежду, а Мужик второй раз ничего уже не предлагал. Кого винить -- сам, дурак, отказался.

    Да… Ничего себе климат. Шура почему-то считал, что в пустыне должно быть жарко, и, поднимаясь по лестнице, откровенно издевался над Петером, говоря, что тот отправился, по меньшей мере, на Северный полюс…

    Петер не мстил. Ладно, хоть так…

    -- Ну, где его искать будем? -- Расстрельников обратился к Мужику, как только они достигли вершины очередного бархана, оказавшегося неожиданно высоким. -- Деваха что-то говорила про Изумруд. Может, спросим?

    -- Давай попробуем, -- Петер вынул из кармана камень. Тот лежал на ладони, отражая свет далеких звезд, и играл в молчанку. -- Ну, скажи нам что-нибудь, Изумрудная Скрижаль.

    Камень, однако, разговаривать был не намерен.

    -- Вот, блин! Еще и ломается, как девочка. И что теперь прикажете делать?! Ходить по барханам и аукать -- может, откликнется? -- Расстрельников начинал нервничать.

    Петер глянул на друга и, ни слова не говоря, сняв куртку, накинул на его плечи.

    -- Спасибо, Петь. И вправду, чегой-то холодно.

    Друзья уселись на песок. Видимо, надо подождать. Камень, лежавший в ладонях чеха неожиданно стал теплым. Вы что-то хотели сказать, -- промелькнула мысль в голове Мужика, -- говорите! Мы -- само внимание. Но Инкарнатор молчал. Лишь из недр его заструился куда-то вниз, под бархан, тоненький лучик.

    -- Слушай, Саша, по-моему, он нам показывает дорогу! Пойдем-ка быстрее!

    Друзья вскочили на ноги и почти бегом последовали за лучом, который не менял направления, а стал только ярче. Через пару минут они уже были внизу -- камень указывал на небольшой песчаный холмик. Парни переглянулись.

    -- Тут! -- Шура присел на корточки и начал руками разгребать песок.

    Вскоре пальцы коснулись чего-то твердого и гладкого. Плита какая-то.

    -- Ну что, поднимаем? -- Расстрельников вопросительно глянул на друга. Тот кивнул.

    Плитка была небольшой, но достаточно тяжелой. Пришлось работать вдвоем.

    Нора.

    -- И кто туда полезет? -- вопрос звучал глупо. Диаметр дыры в твердом окаменелом песке была сантиметров в тридцать, не больше.

    Изумруд обжег Петеру руку. Тот от неожиданности даже ойкнул. Камень светился изнутри, словно радовался чему-то. На гладкой грани его появились слова: Киньте меня вниз. Мужик только пожал плечами, но приказу подчинился.

    В глубине что-то ухнуло. Звук был похож на разрыв глубинной бомбы, которая предназначена для взрыва подводной лодки. Почва ушла из-под ног.

    В ту же секунду из норы вертикально вверх вылетел Инкарнатор. За ним тянулся густой белый шлейф. Расстрельников непроизвольно выкинул вперед руку и поймал Камень.

    Шлейф казался живым. Господи, да это же ящерица!

    От пресмыкающегося, вцепившегося широко разинутой беззубой пастью в Изумруд, исходил метрвенно-белый свет. Шура скинул на песок куртку и швырнул в нее добычу. Подскочивший Петер быстрыми движениями скрутил сеть в крепкий узел.

    -- Вот и все, а ты боялась… -- Шура не ожидал, что все приключение займет каких-то полчаса. Он готовился жить в этой пустыне никак не меньше недели. -- А не кажется ли Вам, уважаемый Мужик, что все слишком просто?

    -- Нет, Саша, не кажется. Ты помнишь, откуда мы пришли?

    -- Конечно, из центра Мира! Кажется, так она называла свою роскошную квартирку?!

    -- Так-то, так… Меня интересует, как мы вернемся обратно. Ты помнишь, с какой стороны мы сюда вышли?

    -- ???

    -- Саша, где пещера? Ты помнишь?

    -- Мужик, ты же старый следопыт! Обратно пойдем по собственным следам?

    -- А ты уверен, что они остались?

    Легкий ночной ветерок, играющий песками, следы, конечно, стер. Друзья стояли в растерянности. Черт, и у Инкарнатора-то не спросить! Эту дрянь, что к нему прилипла, упускать нельзя.

    -- Ладно, чего стоять? Пойдем наверх. Может, на вершине сориентируемся, -- Шура был прав. Надо подняться на высокое место. -- Там, глядишь, и направление вспомним.

    Но и на верху направление определить не удалось. Лишь звезды светили…

    -- Саша, у тебя по астрономии в школе какая оценка была? -- Петер решил воспользоваться приемами навигации путешественников древности, но сам ими, к сожалению, не обладал. Астрономию в школе не учил принципиально, думая, что никогда она в жизни ему не пригодится.

    -- Твердая три, -- услышал он ответ Расстрельникова, прозвучавший не без горечи в голосе. -- Это ж надо! Дело сделали, а застряли. Блин, как малолетки какие-то, ей богу! Не сохранит, боюсь, средняя школа наших имен на своих мемориальных досках.

    Перспективы оставались еще довольно туманными, когда в голове у Петера сама собой всплыла знакомая фраза -- кадый охотник желает знать, где сидит фазан.

    -- Саша, надо найти фазана! -- радостно воскликнул Мужик.

    -- Че-го?

    -- Ищи, где сидит фазан! Помнишь поговорку? Похоже, мне кто-то подсказывает!

    -- Придурок! Какие посреди пустыни фазаны?… Слушай, а помнишь того охотника? Может он остюда?

    -- Сам ты придурок. Охотники там же, где фазаны… Смотри-ка, -- Петер указал рукой поверх Шуриной головы.

    Расстрельников обернулся. В небе по-прежнему сияли звезды. Но в том направлении, куда вытянул руку Мужик, светилось странное созвездие -- вертикальная прямая состоящая из трех разноцветных светил -- красного, оранжевого и желтого. Друзья даже подались вперед. И тут же появилась четвертая звезда -- зеленая. Невероятно!

    -- Каждый охотник желает знать, где сидит фазан. Это же радуга! Красный, оранжевый, желтый, зеленый, голубой… Но ночью радуги быть не может, -- Шуре вспомнилась лысая гора, там, рядом с Петербургом, на Карельском перешейке. -- Пойдем быстрее, Петруха.

    Звезды указывали направление к пещере. Хитро, ничего не скажешь. Шагов через тридцать под уже четыремя светившими разноцветными звездами зажглась пятая -- ярко голубая…

    …Они стояли у входа в пещеру. Прямо над головами друзей горела удивительная звездная стрела. Последнее светило, ядовито-фиолетовое, вспыхнуло только сейчас. Пришли…

    * * *

    Анжелике было приятно, что кто-то вспомнил ее давно забытое имя -- Пэрта. Это прозвище ассоциировалось у женщины с лучшими годами жизни. С теми, пока в нее насильно не влезла эта белокурая бестия.

    -- Пэрта, успокойся. Сегодня все кончится. Я чувствую, что Он уже в Италии, -- Морта казалась самим спокойствием. От нее исходил легкий аромат надежды… Да-да, именно надежды. Такой запах ни с чем не спутаешь. Все-таки, надежда, вопреки глупым утверждениям, не умирает никогда. В какой безвыходной ситуации ты бы ни оказалась. Надо только верить… -- Элиза везет Его сюда. Не бойся ее, она стала человеком. Это Его заслуга, поблагодари, когда увидишь. И запомни: отныне ни один человек не может причинить тебе зла.

    -- Кто Он? -- Анжелика догадывалась, но догадку надо было подтвердить.

    -- Тот, кого ВСЕ любят, -- Морта словно прочитатла мысли женщины. -- Сейчас Его зовут доктор Родригес, когда-то Его душа жила в Нефертити. Потом был великий архитектор Растрелли… Ты знаеешь, почему не найдено их могил? Потому что их нет. Они не умирали, а просто уходили… Уходил… Уходил, чтобы вернуться, когда это станет необходимо. Теперь Он вернулся, чтобы завершить начатое дело. И сейчас не Он нам помогает, а мы Ему. Нет на Земле ничего и никого сильнее Зла. Только Он. Добро -- это сказки для глупцов, его никогда не было и не будет. На самом деле, противопоставить злу можно только любовь. Он и есть Любовь. Не удивляйся, что сейчас Любовь не в женском образе. Просто так надо. Иди. Тебе обязательно надо успеть до полудня привести мальчика в оливковую рощу… Прощай!

    * * *

    Посреди поляны собралась странная компания: здоровенный русский в спортвных трусах, сутулый очкастый чех, с большим узлом в руках, симпатичная влюбленная молодая пара и толстая тетка в длинной цыганской юбке. Люди стояли правильным кругом, в центре которого без сознания лежал подросток.

    -- Мигель, начинай, -- скомандовала Элиза, ты пилу захватил?

    -- Нет, не захватил. Сейчас есть более совершенные инструменты для трепанации черепа, -- Родригес вынул из инструментарного чемоданчика маленькую хирургическую дрель, надел перчатки и взял из-под чем-то пропитанной стерильным марли острый зубчатый диск. -- Может, подержать его? Я боюсь, он дернется. Тогда все -- пиши пропало.

    -- Не дернется. Анжелика ввела ему в кровь такую дозу морфия, что я боюсь, кабы он вообще не проснулся.

    -- Ладно, приступим. Эх, черт, первый раз оперирую живого человека! Страшно, я ведь не хирург, а физиолог… Трупам-то уже ничего не страшно…

    Тем не менее, Родригес опустился на колени и включил свой жутковатый на вид инструмент. Расстрельников вызвался ассистировать. Сказал, что всю жизнь мечтал поучаствовать в хирургической операции. Соврал, наверное. Но надо же, чтобы кто-то помог, а у других подобного желания явно не возникло.

    Жужжание дрели послужило сигналом Петеру. Он точными быстрыми движениями развязал узел. Все должно закончиться в одну минуту, поэтому медлить нельзя.

    Череп открылся с хлопком, словно банка, с которой ссняли крышку, завернутую под давлением. В ту же секунду из рук Мужика в руки Расстрельникова перекочевал Инкарнатор с вцепившейся в него мертвой хваткой прозрачно-бледной ящерицей. В руках Элизы оказался красно-белый пульсирующий комок, резко выдернутый из черепной коробки ловким физиологом. Хвост ящерицы мягко вошел в удаленную плоть, и у всех от неожиданно наступившей звенящей тишины заложило уши. В то же мгновение на траву упал освобожденный Инкарнатор. Второй мозг Алишера бесследно исчез, испарилась в небытие и странное пресмыкающееся.

    Али Шер, который уже давно был Земле не нужен, навсегда покинул ее…

    Мигель забинтовывал уже сшитый им череп мальчика. Да, тяжело придется мальчишке первое время, но зато потом…

    * * *

    …Петер и Шура стояли на скале, уходящей далеко в море и смотрели на Эльбу. Видимость сегодня была хорошая, можно было разглядеть даже снующие на острове туда-сюда разноцветные автомобили.

    -- Что, Петруха, прохлопал ты свою спящую красавицу? Изменила тебе с Дон Жуаном, -- вторую фразу Расстрельников пропел на мотив от Севильи до Гренады, -- Не плачь, младое чешье племя, красившее себе найдем!

    Мужик, продолжая наблюдать за легендарным островом, ответил неожиданно:

    -- Слушай, Шура, я вот только не пойму, при чем здесь Янтарный кабинет? Он ведь сыграл какую-то, должно быть, значительную роль во всем произошедшем… И почему его до сих пор не нашли?

    -- Да, немцам долго прятать такую комнатку вряд ли оказалось бы по силам… Кстати, ты слышал, что у нас в Пушкине его восстанавливают? Здорово, конечно. Но есть ли здесь мистический смысл?

    --…как там они живут? -- Мужик, похоже, думал уже о другом. -- Интересно, Саша, осталось ли на Эльбе что-нибудь от Бонапарта? Ну, сокровища какие-нибудь, припрятанные им на черный день…

    * * *

    …Анжелика, удивительным образом похудевшая и, будто бы, помолодевшая, словно время повернула вспять, перед зеркалом примеряла подаренный Элизой потрясающий сиреневый сарафан…

    * * *

    …Мигель и Элиза еще днем укатили на агрессивном автомобиле во Флоренцию, смотреть достопримечательности, оставшиеся с эпохи Возрождения…

    * * *

    …Вечером по всем новостным телеканалам передали, что сегодня во многих районах Земного шара наблюдалась повышенная сейсмическая активность. Кое-где, хорошо, что в ненаселенных районах, прошли сильные землятресения. Семь-девять баллов по шкале Рихтера…

    * * *

    Куда я пропал? А это кто лежит на поляне? Мальчишка? Что он тут делает?

    …Господи, это же я! Это мое тело!

    -- Алишер, пора возвращаться! -- мальчик открыл глаза. Его хлопала по щекам какая-то черноокая красавица, -- хватит тут валяться, пошли в дом, я провожу тебя до крыльца

    Голова довольно сильно болела, Алишер дотронулся до нее рукой и понял, что она забинтована.

    -- Что со мной произошло? -- подросток, похоже, ничего не помнил.

    -- Ты просто упал. Поскользнулся на сырой траве и ударился головой о камень. Ничего, крови уже нет. Приезжала скорая, врачи оказали тебе первую помощь. Они сказали, что травма несерьезная, но просили месяц повязку не снимать. Так что будешь ходить с грязной головой.

    -- Это не страшно. Буду с грязной ходить, раз врачи сказали… А ты кто? -- они стояли уже возле самого крыльца.

    -- Я? Меня зовут Марта. Я твоя бывшая соседка, жила вон там, -- женщина небрежно махнула рукой в сторону оливковой рощи. -- Но сегодня я переезжаю в другое место… Кто знает, может, еще встретимся… Удачи тебе, Алишер!

    У Марты на шее, на массивной серебряной цепи в сетчатой оправе висел изумительный зеленый камень размером с Алишеров кулак. Женщина мило улыбнулась, а потом развернулась и пошла в направлении, указанном ею раньше. Должно быть, ее дом где-то за рощей…

    За рощей? Постой, там ведь уже море…

    Ал. Баев, 2001 год.

  • Комментарии: 1, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Баев Ал. (albaev@rambler.ru)
  • Обновлено: 14/06/2002. 450k. Статистика.
  • Роман: История
  • Оценка: 6.42*6  Ваша оценка:

    Все вопросы и предложения по работе журнала присылайте Петриенко Павлу.
    Журнал Самиздат
    Литература
    Это наша кнопка