В. Севриновский

shandi@yandex.ru

 

Жизнь после жизни

“Все-таки болезни сердца имеют одно преимущество перед прочими хворями, - подумал Василий Митрофанович. – У сердечных лекарств на редкость приятный вкус”. Он достал из нагрудного кармана потрепанного пиджака пачку валидола, положил две таблетки под язык и зажмурился, ожидая, когда приятная мятная прохлада вытеснит сердечную боль. Собственно, болей в левой области груди, где по его представлениям должно было находиться сердце, он никогда не испытывал. Боль приходила откуда-то справа, а иногда, как заправский разбойник, всаживала ему нож в спину. Порой и боли-то никакой не было, просто Василий Митрофанович неожиданно чувствовал, как по его ногам и рукам неожиданно разливается мертвящий холод, постепенно подползающий к туловищу, и это было неприятнее всего. А сердце у него не болело никогда, поэтому он был очень удивлен, когда молодой жизнерадостный врач в джинсах под белым халатом поставил ему совсем невеселый диагноз. В ответ на недоуменный вопрос он только усмехнулся:

- В вашем возрасте, папаша, сердце не болеть не может. Как говорится, если у старика ничто не болит, значит, он уже коньки отбросил. Так что не надо волноваться, вам это вредновато будет. 

Василий Митрофанович немного обиделся на то, что его назвали стариком, тогда как ему едва перевалило за шестьдесят, но смолчал – с медициной шутки плохи. Зато с тех пор он всегда носил с собой несколько пачек валидола и – на всякий случай – упаковку с блестящими красными шариками нитроглицерина.

“Эх, съездить бы опять в свой старый город, полежать на морском песочке, - подумал он. – Может, и полегчало бы.” Василий Митрофанович повторял эту мысль часто и в самых различных вариациях. Море должно было ему помочь то в воспитании сына, то при получении прибавки к зарплате, и даже – совсем уж непостижимым образом – в нелегкой борьбе с толстой крысой, повадившейся обгрызать по ночам его тапки и пугать жену. Василий Митрофанович твердо знал, что на море не поедет больше никогда, и это особенно укрепляло в его сознании веру в волшебные свойства неглубокой впадины земной коры, до краев заполненной прохладной солоноватой водой.

Боль, почуяв запах лекарства, раздраженно попятилась и то ли исчезла, то ли притаилась где-то в темных закоулках его организма. “Поделом тебе,-удовлетворенно хмыкнул Василий Митрофанович. – Не лезь куда не следует”. В последнее время он относился к своей боли как к некоему живому надоедливому существу – с брезгливостью, опаской, но в то же время и с какой-то странной жалостью. 

-          Ну что, полегчало? – участливо спросил друг.

Василий Митрофанович молча кивнул: поживем пока.

Они сидели в небольшом огороженном участке, покрытом грязно-рыжим песком и клочьями жесткого февральского снега. Весь дворик был утыкан мраморными и гранитными плитами с полустертыми надписями, поэтому Василию Митрофановича не покидало странное ощущение, будто они находятся на заброшенных раскопках или в развалинах древнего храма. За оградкой сонно клевал носом ржавый кран, а дальше, через дорогу, молочно проступали на бархатном фоне леса памятники кладбища, раскинувшегося на окраине города. Друг Василия Митрофановича вот уже несколько лет работал в местной гранитной мастерской, и старик периодически приходил к нему в гости, вспомнить прошлое и обсудить настоящее, что лучше всего было делать именно здесь, так как ежели какому-нибудь местному обитателю и пришло бы в голову вслушиваться в их разговор, вряд ли он пошел бы докладывать об этом кому следует. Не имеют мертвые такой привычки. 

Как водится, через некоторое время беседа плавно перетекла на дела семейные, и Василий Митрофанович в который раз заверил своего друга, что у него хороший, порядочный сын, который любит его и каждый год первого мая и седьмого ноября навещает отца с матерью, оставляя им пачку десятирублевок в почтовом конвертике, и что детей у него все еще нет, черт бы побрал эту рыжую стерву, и все это наверняка потому, что она… Василий Митрофанович нагнулся и торопливо прошептал что-то на ухо своему другу, и тот понимающе заржал, а затем сбегал в подсобку и вытащил оттуда бутылку и два граненых стакана, после чего им двоим стало совсем хорошо и в то же время немного грустно, но эта была совершенно особая грусть, непонятная трезвым и прозаичным нытикам, грусть, которая веселее самой полной радости и слаще самого первомайского из всех первомайских ликований.

- Эх, Вася! – говорил друг заплетающимся языком. – Хорошо-то как! Вот мы тут с тобой сидим, а вокруг – природа… Деревца шевелятся, птички поют, одни клиенты будущие хмурыми бегают, черти бы их драли…

- Нашел над чем шутить, дурак старый, - зябко передернул плечами Василий Митрофанович. – Или это работа на тебя так действует? 

- Вот тут ты прав, Вася, - охотно поддакнул друг, искренне дыша ему в лицо перегаром. – Прав, но не совсем, так что, считай, уж лучше бы ты ошибался. Работа здесь нормальная, здоровая: на природе, в тишине да спокойствии, и клиенты, к тому же, никогда не жалуются. А в остальном все как у нормальных живых людей. Эх, Вася, да не жмись ты так! Ты вот, небось, уже стал задумываться про все эти жизни после жизни. Наверняка, уж я тебя знаю. А потому скажу тебе – честно, как другу: есть она, эта жизнь. И не смотри так удивленно. Ты же не знаешь, что здесь происходит, а потому молчи и слушай. Это ты сейчас живешь спокойно, словно и не живешь вовсе, а вот хватит тебя кондрашка – и сразу забот – полон рот. Тебя еще в морг не отвезли, а уже приходится в очередь становиться, и не в одну, а, считай, в десяток. Главное – это, как и в теперешней жизни, хорошее место получить, но тут одной очередью не обойдешься. Кому-то на лапу придется дать, кому-то заслуги свои предъявить, орденами потрясти перед носом, да и знакомства хорошие не помешают. Я вот, честно признаюсь, себе клочок уже застолбил – хороший, сам выбирал: землица там приятная, мягкая, да и вид неплохой, не то что все эти боковые тропинки, которые чуть ли не на магистраль вылезают. Сумел получить место – так держись за него крепко-накрепко, а то, неровен час, спихнут и положат какого-нибудь ловкача, а от твоей могилки и следа не останется. В общем, все как в жизни, Вася, все как в этой жизни!

- Да ты тут в философы ударился, я погляжу, - нахмурился Василий Митрофанович, предчувствуя в ногах знакомый холод. – Или спиваешься помаленьку, одно из двух.

- А какая, в сущности разница! – хрипло рассмеялся друг. – Мне и то, и другое по должности положено. Давеча Колька-гравер байку рассказывал – Шекспир написал. Тоже мужик был что надо – из наших, кладбищенских. И писал про нас – занятно так! Представляешь – шуруют два наших пацана лопатами в старой могилке – пес их знает, зачем. А тут мимо принц идет, начальник местный. И давай у них выспрашивать – кто здесь лежит да почему копают. А оказалось, что там клоун его придворный лежал, шут по-ихнему, а от всей могилки один череп остался да косточки. Нет, ты понимаешь? (Друг схватил Василия Митрофановича за рукав и пьяные слезы блеснули на его глазах) Любимого шута сына местного генсека похоронили, всего несколько лет прошло, а от гроба и следа-то не осталось! Выходит, на него не только красного дерева какого-нибудь пожалели, но даже осинки простой не нашлось, так и похоронили в фанере паршивой, а то и вовсе в холщовом мешке закопали – у нас на кладбище, знаешь ли, все может быть. И ведь такой известный человек, не чета нам с тобой. А что ж после этого про нас говорить? Все то же самое будет. Пока мы живы и нужны кому-то, на закорках их таскаем, как тот клоун принца, все нас вроде бы любят и по праздникам навещают. А потом – на кой ляд мы им сдались? И думать забудут, уж ты не сомневайся!

Василий Митрофанович хмуро кивнул: и точно забудут. А если сын и захочет что-нибудь сделать, ну разве ж ему эта рыжая позволит? Эх, житуха моя нелегкая! Что же делать, что же делать? Ведь так все и будет, как этот чертов Шекспир написал, как пить дать! И тут ему в голову пришла идея, настолько простая и веская, что Василий Митрофанович удивился, как же это он до сих пор до нее не додумался.

- Послушай, - тряхнул он друга за плечо, - Дело есть. Да брось ты всхлипывать, не до того сейчас! Я тут вот что сообразил.

Друг послушно вытер глаза рукавом и уставился на него ясными глазами цвета неба, отраженного в городской луже. Василий Митрофанович пару секунд собирался с духом, а затем, решившись, выпалил:

- Достань-ка мне тоже место и все прочие принадлежности.

- Достать – оно, конечно, можно, - друг задумчиво поскреб щетинистый подбородок. – Тебе даже со скидкой, по знакомству. Есть, правда, одно но.

- Какое именно? – спросил Василий Митрофанович, сердце которого неприятно сжалось.

- Ну что тебе сказать… - смущенно процедил друг. – Вот ты, Вася, как относишься к этим… В общем, пархатым?

- А какое это имеет значение? – не понял Василий Митрофанович.

- Видишь ли, кладбище наше, считай, давно уже еврейское. Сам погляди – они и тут, паскуды, все лучшие места позанимали, а своему раввину даже дом небольшой отгрохали для пущего комфорта. Вроде их и мало, а разлеглись здесь, как у себя в Израиле. Так что не обессудь, Вася, местечко тебе могу выделить только на их территории. Ты как, не возражаешь?

Василий Митрофанович с трудом собрался с мыслями, а затем лишь махнул рукой:

- Какая, к черту, разница, с кем лежать. Могила ведь не постель, выбирать не к чему.

- Вот и правильно, Вася, вот и правильно, - радостно поддакнул друг, дыхнув перегаром. Забронируем тебе местечко по высшему разряду, даже не сомневайся. А ежели и заваляется там какая-нибудь жидовочка, так ведь все равно ты сверху будешь, как и подобает мужику! В общем, не унывай!

Однако Василий Митрофанович почему-то приуныл. Небо на глазах окрашивалось в серый цвет, ни в чем не повинные деревья и даже друг, мелко хохочущий прямо в ухо, неожиданно показались мерзкими и раздражающими – должно быть, так извещал о своем приближении очередной приступ. Но хандрить было некогда. Оставалось еще одно, не менее важное дело.

- Я не договорил, Митя, - сказал он, выдавливая на ладонь упругий шарик нитроглицерина. – Мне не только место надо, но и гроб с памятником.

Почему-то Василий Митрофанович ожидал, что его слова озадачат друга, однако тот лишь деловито посмотрел на него, что-то прикинул в уме и произнес неожиданно трезвым голосом:

- Что ж, и это можно. Гроб мы хоть завтра выберем, памятник – тоже. Надпись, так уж и быть, я тебе сам лично сделаю, на совесть, такая под любым дождем полвека продержится. Знакомый химик способом поделился. Не бесплатно, разумеется. А все в целом тебе, приятель, влетит рубликов эдак в тысячу двести- тысячу триста, в зависимости от качества.

- Качество мне нужно самое пристойное, - сказал Василий Митрофанович. – Но без излишеств.

- Вот и отлично. Тогда в полторы тысячи уложимся. Кстати, а какую надпись будем на памятник оформлять?

Василий Митрофанович задумался. 

- Ну, тебе как – обычную или, быть может, с фантазией? – нетерпеливо спросил друг, помахивая невесть откуда взявшимся блокнотиком с болтающимся на веревочке карандашом.

- Какая же в этом деле может быть фантазия? – удивился Василий Митрофанович. – Не книга ведь, а памятник.

- Ну уж не скажи, - ухмыльнулся друг. – Ты когда-нибудь дореволюционные, дворянские кладбища видел? Солидные, вроде ленинградского некрополя? Побывай обязательно, там порой такое писали, что век бы читал, да все больше стихами норовили. И картинку непременно сбоку подрисуют, чтобы совсем весело лежать было. Со вкусом помирали, с удовольствием, не то что нынешние… Впрочем, года три назад и у нас случай выдался. Приходит ко мне вдова заплаканная и приносит эпитафию, на камне высечь. Муж, дескать, сам сочинил перед тем, как в ящик сыграть. А муж, замечу, тихий, приличный человек, всю жизнь бухгалтером проработал в какой-то прачечной, куда уж такому стишки сочинять… Ну, думаем, всякое бывает. А как прочитали… Впрочем, сам слушай.

Он порылся в блокнотике, ловко выдернул нужный листок и продекламировал приглушенным голосом:

                        В стране, логичной, как дебил,

                        Он был и сам таков:

                        Ученых дурней не любил

                        И мудрых мудаков.

-          И что же ты сделал? – с интересом спросил Василий Митрофанович.

- Как что? Отнес кому следует, в первый отдел. Майор, помнится, сам чуть не окочурился раньше времени, все орал, что и живым-то такую мерзость никогда не позволит, а уж мертвым и подавно. Вдову, конечно, вызвал. Не знаю, как он с ней разговаривал, но с тех пор наш бухгалтер лежит как все, не выпендривается.

- Все это, конечно, весьма занятно, - промямлил Василий Митрофанович. - Но мне ничего особенного не надо. Сделай как обычно, оно и дешевле, и без хлопот. Ты уж сам сочини, если не сложно, а я посмотрю. Потом выбьешь все, кроме даты смерти, за нее сынок, наверное, заплатит, не пожалеет. 

Друг задумчиво пожевал кончик карандаша, и быстро записал что-то в блокноте. Василий Митрофанович полез в карман за очками. Нацепив их на нос, он прочитал:


 

 

“ВОРОБЫШЕВ В.М., вет-н В.О.В.

от любящих детей

Помним, скорбим”


 

 

Василий Митрофанович взял карандаш и густо замалевал слово “скорбим”. Затем подумал немного, вздохнул и вычеркнул “помним”.

Друг сдержал свое слово, и уже через несколько недель балагурящие грузчики занесли на квартиру Василию Митрофановичу два громоздких ящика. Гроб Василий Митрофанович сперва придирчиво осмотрел, а затем, убедившись в его прочности и долговечности, бережно спрятал в старом шкафу, предварительно выбросив оттуда несколько пачек старых пожухлых книг и положив для сохранности нафталину. Памятник он поначалу тоже решил поставить в шкаф, но в последний момент передумал и положил к себе под кровать.

Следующее десятилетие для Василия Митрофановича протекло легко и незаметно. Тихо, без лишнего шума, на мавзолее сменились несколько вождей, в универсаме напротив знакомая продавщица ушла в декрет, что было гораздо печальней, а в остальном жилось по-прежнему. Когда ночью не спалось, Василий Митрофанович осторожно опускал руку под кровать и легонько поглаживал свой будущий памятник. На ощупь он был гладким, тяжелым и поэтому очень надежным, так что Василий Митрофанович всякий раз засыпал спокойно, с ощущением приятной определенности и уверенности в будущем. Вероятно, именно поэтому он со временем повеселел, и даже уверял всех, что сердце его уже стало меньше беспокоить, а там, глядишь, и протянет еще лет десять-двенадцать, будь оно неладно.

Тем временем денежные купюры сперва обросли нулями, а затем опять их растеряли; колбаса, на некоторое время полностью исчезнувшая с магазинных полок, вновь вернулась туда, потрясая воображение изобилием сортов и немыслимыми ценами. Василий Митрофанович глядел на своих соседей-стариков, сетующих на то, что у них пропали последние сбережения, и потихоньку ухмылялся, довольный тем, что сумел вовремя распорядиться своими деньгами и не только не растерял их, а приумножил, ведь тяжелая плита под кроватью и красивый бархатный гроб в шкафу стоили теперь целое состояние.

Первый неясный приступ тревоги он испытал через несколько лет. Поначалу он и сам не понял, что его стало беспокоить, но затем смутные предчувствия и опасения стали отчетливо вертеться вокруг памятника. Василию Митрофановичу чудилось, будто он не заметил или позабыл что-то очень важное и невеселое. Наконец, он решился, кряхтя, отодвинул кровать и склонился над надписью, ярко выделявшейся на фоне темно-красного камня.

“11.XII.1919” - прочел он, как слепой, проводя пальцами по высеченным дорожкам. Далее следовала небольшая черная черточка, долженствующая обозначать его жизнь. Второй даты, разумеется, пока не было, заботливый гравер лишь предусмотрительно высек точки, черту над несуществующими римскими цифрами и третье в строке число 19 – начало года смерти Василия Митрофановича. Все было сделано именно так, как хотел старик – тщательно, надежно и как можно более полно, чтобы сыну не пришлось слишком тратиться на доделку надписи. 

Пол мягко качнулся под ногами. Лихорадочно поправив влажными руками очки с веревочкой вместо дужек, Василий Митрофанович подошел к окну. На асфальте деловито копошились автомобили, небо болезненного бледно-голубого цвета кашляло на город редкими обрывками слипшегося снега, а в магазинных витринах то здесь, то там вспыхивали заранее выставленные елки и аляповатые надписи “С Новым Годом!”, над которыми адским пламенем горело число “2000”. 

“Как же так?” – удивленно подумал Василий Митрофанович. Сердце трижды постучалось в горло и замерло, выжидая. Вот уже много лет с каждым днем это небо, потертые дома и автомобили казались ему все более чуждыми, призрачными явлениями, которые могут лишь слегка оцарапать краешек его мягкого, постоянно сжимающегося мирка. Он не помнил, когда это понимание пришло впервые – может быть, когда ему в первый раз уступили место в автобусе, или когда он, поглядев на теперь уже покойную жену, понял, что живет со старухой. Тогда ему стало ясно, что этот внешний мир, ранее засасывавший его в свою круговерть, отныне постепенно выдавливает, как некое чужеродное тело. Нет, он никогда не чувствовал себя стариком, зато все окружающее его пространство, сперва юное и наивное, со временем одряхлело, сгорбилось и, как все древние старики, стало неестественно маленьким и легким.

В последние годы, когда он уже редко выходил из дому, реальных вещей, которые, как он верил, действительно принадлежали ему, оставалось все меньше и меньше. Мир за пределами города почти исчез, изредка проявляясь сполохами в телевизионном ящике, да и сам город давно уже превратился в нелепую декорацию за окном. Единственными предметами, которые оставались верны ему до последнего, были гроб и памятник. И вот теперь он воочию наблюдал, как самый стойкий из этих старых солдат переходит на сторону неприятеля, и камень, еще недавно бывший воплощением надежности, предательски становится зыбким и чужим. Еще несколько дней – и ясное, обеспеченное будущее, четкими линиями высеченное на его поверхности, исчезнет, превратится в бессмысленный набор символов.

Василий Митрофанович аккуратно задернул оконные шторы и открыл шкаф. Он рассчитывал, что достанет гроб аккуратно и бережно, но неуклюжий ящик вывернулся из рук и с грохотом шлепнулся на пол, приоткрыв пасть. Старик отодвинул в сторону крышку и с наслаждением провел ладонью по ее внутренней поверхности. Она была обита пышным бархатом, и, когда он гладил ее в темноте, по черной ткани проскакивали крохотные искорки. От прикосновения к нежной материи Василий Митрофанович вновь обрел утраченную было уверенность. Воровато оглядев пустую комнату, он быстро, как вор, юркнул в зев черного ящика и затих, блаженно извиваясь. Внутри было жарко и душно. Должно быть, поэтому сердце вновь тревожно застучало, но его вибрирующий сигнал мягко тонул в бархатной полутьме и не беспокоил Василия Митрофановича. Теплый и дружелюбный мирок тесно обнимал его со всех сторон, и старик впервые за долгое время был счастлив. Вскоре удушье отступило и исчезло, как исчезла и сама потребность вдыхать воздух. Сердце, беспокоившее Василия Митрофановича последние двадцать лет, великодушно затихло, оставив его в покое. 

Густая ласковая тьма приливала к нему, словно вода, и плавно откатывалась, чтобы через несколько коротких промежутков безвременья возвратиться вновь. Прилив-отлив, прилив-отлив…

“Море”, - внутренне улыбнулся Василий Митрофанович. И это действительно было море, теперь он его не только осязал, но и видел. Оно пульсировало перед его глазами, черное и блестящее подобно нефти. И Василий Митрофанович понял, что настала пора возвращаться. Он собрал последние силы и ринулся назад, черезненужный воздух. Старый трухлявый мир разваливался вокруг него, но это уже не имело никакого значения, ведь он был снова молод и снова жил настоящей, давно прошедшей жизнью, чувствуя это каждой клеточкой своего послушного тела. Он сидел один на высоком утесе, на который только что с огромным трудом забрался – просто так, без видимой причины. Далеко внизу умиротворенно сопело море, и ночное небо величественно покрывало его густым черным бархатом, дружелюбно сверкающим яркими искрами звезд.


 

 

05.08.2000