Майклов Валерий: другие произведения.

Рассказы

Журнал "Самиздат": [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Регистрация] [Помощь]
  • Комментарии: 1, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Майклов Валерий (mayklov@narod.ru)
  • Обновлено: 10/06/2002. 129k. Статистика.
  • Сборник рассказов: Проза
  •  Ваша оценка:

      РАССКАЗЫ
      
      Номинированы в литконкурс "Тенета-2002" в категорию "Сборники рассказов"
      
      
      
      ИДЕАЛЬНАЯ ФОРМА
      
      
      -Что будете пить?
      Как обычно, Эдди, хотелось мне сказать, как обычно, Эдди… За стойкой молодой парнишка, из новеньких. Что будете пить? Эдди по глазам или каким-то шестым чувством определял, чего хочет душа клиента. И когда посетитель подходил к стойке, его уже ждала порция-другая. Сколько я его знаю, Эдди ни разу не ошибся, даже с новичками, которые изредка, да появлялись в наших краях. Как тот парень, Дядя Сэм (прозвище, полученное за характерную бородку). Не успел он еще войти, а Эдди уже приготовил ему коктейль.
      -Мне…, - начал, было, он, но Эдди не дал ему договорить.
      -Уже налито.
      -Но я пью…
      -Я знаю. Берите. Не понравится – издержки за счет заведения.
      Чужак сначала недоверчиво понюхал стакан, затем немного пригубил, самую малость, затем сделал большой глоток и уважительно посмотрел на Эдди.
      -А как вы узнали? – с восхищением ребенка спросил он.
      -Надо к своему делу подходить с душой.
      -Да, но…
      -Творчество, магия, волшебство. Называйте это, как хотите, но стоит мне увидеть человека, и я уже точно знаю, что он будет пить.
      -Поразительно! Это как чтение мыслей на расстоянии.
      -Душа и выпивка неразрывно связаны между собой, - начал философствовать обычно немногословный Эдди.
      -А вы способны проникать своим взором в человеческие души?
      -Не знаю, но когда человек пьет, мне кажется, что душа плещется на дне его стакана.
      -Поразительное наблюдение! А как вы это делаете?
      -Что?
      -Как вы угадываете?
      -Сложный вопрос. Клиент заходит, и я уже знаю, чего он хочет. Вот и все.
      -Поразительно. И вы с таким талантом здесь, в глуши.
      -А мне здесь очень даже здорово. Я люблю здесь жить.
      -Скажите, а что обычно делают те, кто тут живет?
      -Живут.
      -И все?
      -У нас не принято лезть в чужие дела.
      -Прямо рай на земле!
      Вот такой странный разговор произошел между Эдди и чужаком. Было в нем нечто… нечто располагающее, нечто, заставившее немногословного, практичного Эдди вести с ним этот очень даже странный разговор. В тот момент Эдди казалось, что все так и надо, что все к месту, и совершенно искренние (Эдди в этом был уверен на все сто) удивление и восторг, и его вопросы, его манера себя вести, его бородка а-ля Дядя Сэм. Эдди он совсем не показался странным. И только после того, как незнакомец ушел, Эдди, словно очнувшись, заметил:
      -Помяните мое слово. Будут нам хлопоты. Таких, как он просто так сюда не заносит.
      -В наши края никого просто так не заносит, - пробурчал в ответ доктор.
      Наш город (хотя, какой это город) находится на склоне торчащей из моря горы. Городок начинается практически у самой воды и поднимается вверх по горе почти до самой вершины, оплетая ее (гору) своими улицами подобно плющу или виноградной лозе. Вершина, как и положено вершинам гор, покрыта джунглями. Настоящими дикими джунглями, до которых людям практически нет никакого дела. Те пара тысяч человек, которые и являлись населением, были либо потомками беглецов от закона, либо сами не хотели попасться кому-то на глаза. Вообще-то редко кто заглядывал в наши края, да и мы особо никуда не выезжали, хотя до материка было не больше часа на лодке.
      Тогда он сразу привлек к себе внимание, еще не успев сойти на берег. И дело было не столько в том, что чужаки у нас были редкостью, и уже само по себе появление нового человека не могло остаться незамеченным, и не в его потешной бородке а-ля Дядя Сэм, в его манере держаться, в его странном взгляде, об этом мы вспомнили уже гораздо позже, сколько в чем-то едва уловимом, не поддающемся описанию и определению, в некоем отличии его от всех нас. Он подошел к стойке, поставил свой небольшой чемоданчик (а он был только с одним небольшим чемоданчиком) на пол возле стула.
      -Ваш коктейль, сэр.
      -Но я… - начал он тогда объяснять, что пьет исключительно коктейль по собственному рецепту.
      -Попробуйте, - сказал Эдди, - если не понравится, я заменю за счет заведения.
      Как всегда, Эдди приготовил именно то, что было нужно, о чем чужак тут же ему и сказал с нескрываемыми восхищением и удивлением. Между ними состоялся тогда весьма странный разговор, после которого чужак заказал выпивку на всех (бар был практически пустой) и спросил, доверительным шепотом:
      -Скажите, милейший, где я могу снять угол. Меня интересует тихий, спокойный район, без шума и суеты.
      -У нас тут шумных районов нет.
      -Тем лучше. Я человек спокойный, непритязательный, лишних хлопот со мной не будет.
      Эдди немного для приличия подумал, затем подробно объяснил новенькому, как ему найти полоумную Джонни, сдающую в наем меблированные квартиры.
      -Скажете, от меня, - для пущей важности добавил Эдди.
      Новичок горячо поблагодарил бармена, оставил хорошие чаевые и отправился на поиски Джонни.
      -Помяните мое слово. Будут нам хлопоты. Такие, как он просто так сюда не заглядывают.
      -Просто так сюда никто не заглядывает, - пробурчал в ответ доктор.
      Скрывается от кого-то, решили мы, а иначе зачем ему к нам приезжать? Так повелось с сотворения Мира, что наш остров был островом скрывающихся, а те, кто не прятался от других, бежали сюда, чтобы спрятаться от себя. В этом вопросе мы все были равны друг перед другом, и даже Полковник, наш начальник полиции, ни разу ни у кого не спросил о причинах приезда на остров.
      Или нет, об этом заговорили уже потом. Тогда же, когда он ввалился в бар к Эдди, на него никто и внимания не обратил. Пришел и пришел. Кому какое дело, до чужих чудачеств, если они никому не мешают.
      -Так что будете? – переспросил меня бармен, видя, что пауза затянулась
      -Две рюмки водки. Мне и себе. Помянем Эдди.
      Бармен без слов разлил водку по рюмкам, и мы выпили молча, не чокаясь. Царствие тебе небесное, Эдди, пусть будет пухом тебе земля.
      -Свари-ка мне чашечку кофе, - сказал я, отправляясь за свой столик.
      
      
      Тогда я так же сидел за столиком, пил кофе и в ожидании остальных занимал себя тем, что безуспешно пытался описать предпостельную сцену, которая никак не хотела идти вот уже вторую неделю. " Повинуясь какому-то внутреннему импульсу, Генрих зашел в бар, и сразу же увидел ее за стойкой… Зайдя в бар, он сразу же увидел ее… Из задумчивости его вывел бархатный женский голос…" И все в таком духе. Сцена никак не хотела идти. Ни одной подходящей мысли вот уже третью неделю. Генрих же просто обязан был зайти в этот бар, и не просто так, а повинуясь внутреннему импульсу, неведомой силе или еще черт знает чему, но это не должна быть случайность. Случайности здесь быть не могло. Генрих должен был войти в этот чертов бар, увидеть там ее, влюбиться, и, что я совсем уже себе не представлял, поразить ее, удивить, заинтересовать буквально с первых слов, иначе она просто не обратила бы на него внимание. И надо было найти всего пару-тройку нужных слов, чтобы он, войдя, наконец, в бар, мог подойти к ней и сказать нечто оригинальное, не иначе, чтобы из всех, она выбрала его, а потом, несколькими часами позже… Но там все было понятно, дальше все было понятно и давно уже написано в общих чертах, но распроклятая сцена в баре решила, наверно, бросить мне вызов.
      Писательство было моим главным оружием в борьбе со скукой. Деньги, или, как здесь принято говорить, средства к существованию у меня были. Миллионов и собственных яхт у меня не было, но на хлеб с маслом, этот символ благополучия нашего времени, да и на девочек, если конечно не дарить им бриллианты и не купать в шампанском вполне хватало, играть же я не играю, к светским развлечениям не стремлюсь, и вообще люблю тишину, покой и крепкий здоровый сон. Понятно, что работой я себя не отягощал, и даже не пытался. Вечерами, сразу после открытия, я приходил к Эдди и, заказав для начала кофе, сидел сам с собой в ожидании других членов клуба (так мы называли нашу небольшую компанию). Заканчивались наши заседания уже под утро, так что днем я обычно спал, а вот вечером, перед открытием заведения или, ожидая остальных членов клуба, я посвящал всего себя творчеству. Конечно, Писателем в понимании этого слова окололитературными знатоками я не был, но кое-что размещал в интернете, а пара моих рассказов были напечатаны в малоизвестных журналах.
      Вторым на заседание обычно, приходил Доктор Ллойд. Как специалисту доктору не было цены. Не так давно он работал в хорошей клинике на хорошей должности и работал бы там до сих пор, если бы не женщины. Женщин он обожал, причем всех сразу, или оптом, как любил говаривать доктор. На женщин он растратил целое состояние, а когда кончились свои, начал тратить чужие. Скандал удалось замять, но доктору пришлось срочно потеряться, и он поселился на острове ко всеобщему удовольствию пациентов да и администрации нашей городской больницы.
      -Привет. О чем творишь? – спросил он меня тогда, глядя на мои каракули.
      -Роман века. Только вот не могу затащить красотку к нему в постель.
      -У тебя трудности? – с сомнением в голосе спросил доктор.
      -Они в баре. Ему надо с ней заговорить, познакомиться, но я понятия не имею, как.
      -Ты случайно не заболел?
      Главной темой заседаний клуба были женщины. Мы не были любителями чесать языком на пикантные темы, скорее мы были практиками, и за все время существования клуба у нас не было ни одного вечера, прожитого без общества милых дам. Обычно мы какое-то время наслаждались роскошью мужского общения, пока к нашему столику не подсаживались девчонки, после чего мы брали с собой несколько бутылок и поднимались наверх, в комнату для гостей, специально оборудованную всем необходимым для любви и ласки. Эдди, а он был членом клуба, присоединялся к нам сразу после закрытия. Периодически мы устраивали выездные сессии клуба на секретный объект Љ 3 – виллу Полковника, тоже специально оборудованную для оргий. Понятно, что проблем при знакомстве в баре для меня быть не могло.
      -Беда в том, док, что он совсем на меня не похож, и… Не чувствую я этой сцены, не хочет она писаться. Я не то, что бабу снять, я впустить его внутрь не могу. Одна пошлятина на ум приходит.
      -А если ее вообще убрать?
      -Нельзя. Если он ее не трахнет…
      -Ты не понял. Об этом не обязательно писать. Пусть он… ну, не знаю… пусть, например, они уже лежат в постели, или, если тебе это так важно, пусть разговаривают в баре. Если не знаешь, что писать – не пиши.
      -Так вместо романа получится очерк.
      -И черт с ним, пусть будет очерк. Хороший очерк лучше плохого романа. О чем, кстати, роман?
      -О человеке, который, просыпаясь, переходит из одного сна в другой. В одном из снов он встречает ее, влюбляется, и всю книгу пытается вновь ее найти.
      -Тяжелый случай. Я предлагаю выпить за твоего бедолагу. Девочки от подобной ерунды будут, наверно, плакать навзрыд.
      Доктор терпеть не мог чтиво, особенно сентиментальное чтиво.
      -Не все так хреново, док. Я надеюсь написать роман с пометкой: для мыслящих читателей.
      -По мне, так читатель должен быть читающим. Если же он читает и измышляет, куда бы послать тебя вместе с романом…
      -Злой ты сегодня.
      -Грипп.
      -Так не сезон.
      Гриппом у нас болели дружно два раза в год. В Китае так, наверно, строили социализм. Дружненько, стройными рядами в колоннах по девятнадцать… Тогда, конечно, доктору приходилось не легко, зато все остальное время он читал у себя в кабинете, за что получал неплохие, надо сказать, деньги. Вообще-то у нас никто не любил работать.
      -ОВРИ. Острая внеплановая респературная инфекция. Скорее всего, новенький привез с собой.
      -Что привез? – переспросил появившийся Полковник.
      -Контрабандный грипп.
      -Кстати, Полковник, налогоплательщики желают знать, что предпринимает полиция для борьбы с ввозом контрабандный инфекций?
      -Специфика работы полиции состоит в том, чтобы держать под контролем ситуацию в общем виде. Если же я начну заниматься делами налогоплательщиков более подробно, то боюсь, что большинство из них придется отправить в места лишения свободы, а это, согласитесь, ничуть не отвечает интересам как налогоплательщиков, так и полиции. А что вам не нравится в работе полиции?
      -Ему грипп не нравится, - ответил я за доктора.
      -Ты заболел гриппом?
      -Я не болею гриппом.
      -Ну так в чем дело, или медицина стала бесплатной?
      -Медицина никогда не была и не будет бесплатной.
      -Тогда чем ты недоволен?
      -Самим гриппом. Какой-то он не такой.
      -Если я правильно понимаю, то грипп – это целая толпа вирусов. Более того, мы каждый раз болеем новым гриппом.
      -А я не знал, - раздраженно прервал меня доктор.
      -Так чем медицине не нравится именно этот грипп? – повторил свой вопрос Полковник.
      -Тем, что это не грипп.
      -Вот-вот, только и могут, что на полицию нападать, а сами не в состоянии разобраться грипп это или не грипп.
      -С гриппом я как-нибудь сам разберусь, но это не грипп.
      -А что?
      -Черт знает что. Мне с таким сталкиваться еще не приходилось.
      -Это уже интересно.
      -Странный он какой-то. Заболели исключительно клиенты Безумной Джо, где и поселился Дядя Сэм, причем все в один день.
      -Думаешь, это серьезно? – Спросил уже без шуток Полковник.
      -Не знаю. Болезнь протекает достаточно легко, чтобы бить тревогу. Умереть еще никто не умер, и пока что не собирается.
      -В чем тогда проблема?
      -Он меня игнорирует. Никакой реакции на лечение.
      -А разве грипп поддается лечению?
      -Симптоматическому безусловно. Снижение температуры, купирование головной боли, улучшение общего состояния. Тут же никакой реакции.
      -В департамент звонил?
      -Нет конечно. Что я скажу? Спасите, дядя, я гриппа боюсь?
      -А если это серьезно?
      -Тогда будем действовать. Полковник будет зарабатывать повышение, а наш литературный бог напишет свой вариант "Чумы", за что, я уверен, получит, как минимум, Нобелевскую премию.
      -Посмертно.
      -Не обязательно. Камю же не умер. Или умер? Или это не Камю?
      -К своему стыду должен сказать, что я плохо знаком с биографиями писателей.
      -У тебя на редкость целомудренный интеллект. Ладно, бог с ним, с гриппом. Не триппер же.
      -Кстати о триппере, нас ждут на объекте Љ 3.
      
      
      Мы сидели и гадали, что с доктором. Эдди готовился закрываться, Полковник увлеченно разглядывал фотографии красоток в эротическом журнале, я волновался вслух. Доктор опаздывал самым бессовестным образом, чего раньше с ним никогда не случалось. Чтобы доктор пропустил свидание с Джуди! Для этого нужна была более чем серьезная причина. Если же учесть его опасения по поводу…
      -Ну наконец-то, - сказал Полковник, когда доктор показался в дверях бара.
      Наблюдать за Полковником было одно удовольствие. Казалось бы, человек поглощен созерцанием красоток, ни одного взгляда по сторонам, но стоило появиться доктору на горизонте, и Полковник замечает его первым. Полковник, наверно, самый загадочный человек на острове. Я где-то читал о ниндзях-шпионах. Живет такой человек рядом с тобой, пьет пиво, путается с девчонками, заводит семью, деток, соблюдает скоростные режимы на дорогах, но когда приходит время, он превращается в машину смерти. Полковником мы прозвали его… Идеальная стрижка, выправка, лоск, шарм, изящество и абсолютное отсутствие пошлости, даже в мелочах. Всегда выбритый, элегантный, опрятный, пахнущий дорогим одеколоном. Настоящий аристократ-полковник поколении так в десятом. А как он обращается с женщинами! Это надо видеть! Любая готова растаять через несколько минут. Чем он занимался раньше, не знал никто, как никто не знал, за какие грехи он оказался на острове, где прозябал, нет, не прозябал, к Полковнику подобные слова не применимы, скучал в должности начальника полиции. Жить он никому не мешал, никого не трогал, никуда не лез, но порядок на острове был, хотя ни его, ни его людей на улицах видно не было. Осталось добавить, что Полковник был негласным председателем клуба.
      -Что-то случилось, док, мы уж думали, что ты не придешь?
      -Тебе надо закрывать бар и идти в пророки, - сказал доктор Эдди, когда тот принес выпивку.
      -Засранцы, - сказал доктор, проглотив залпом содержимое стакана, - хренова куча засранцев.
      -Ты прав. На Земле около 6 миллиардов засранцев, если не больше.
      -А это в моей клинике, и, как на зло, под конец рабочего дня. Думал, не выкарабкаюсь.
      -Из-под чего?
      Доктор оставил мое замечание без внимания.
      -Засранцы в мировом масштабе – удел политиков. Они мне глубоко до иммунитета. У меня же полная больница засранцев, которые мало того, что обосрались все в одно время, так еще и за пять минут до конца рабочего дня, а кроме меня... Я из-за них лишние полторы смены отпахал.
      -Дядя Сэм? – равнодушно спросил Полковник.
      -Не знаю, скорее всего. У Джонни была большая вечеринка в честь окончания гриппа. Народу навалило, как на футбол. А сегодня все оказались в больнице. Понос, температура… И что самое интересное, ни одного из тех, кто переболел гриппом. И опять никакой реакции на лечение. Как сговорились.
      -Ассоциация независимых вирусов. Что-то вроде НАТО или Европейского союза.
      -Ничего, док, изучишь, напишешь диссертацию, получишь нобелевку, станешь известным, а в медицинской энциклопедии появится что-то вроде поноса Ллойда.
      -Вам все шуточки, - вздохнул доктор, - а у меня этот грипп из головы не выходит.
      -А кому сейчас легко? Посмотри, как над девочками измываются, - полковник сунул под нос доктору фотографию очередной красотки в ужасно неестественной позе, - Это не эротика, а пособие для продвинутых йогов. Вот вы здесь народ интеллигентный, может объясните старому солдафону, для чего так девчонок скручивать?
      -Такова суть фотоискусства, Полковник. У них это называется профессионализмом.
      -Я понимаю профессионализм, когда фотограф увидел, поймал, что называется, в объектив и донес до зрителей, а здесь макраме из красоток. Только дустом не посыпали.
      -Когда я был на военных сборах, наши повара чудеса творили. Привозят им тушу хорошего свежего мяса. Понятно, для мамы, для папы, для бабушки, для дедушки, но в котел тоже попадало не мало. Так вот они умудрялись так испортить мясо, что его невозможно было в рот взять.
      
      
      Слово заговор вползало в нашу жизнь подобно собаке, которую мало того, что согнали с любимого дивана так еще и выгнали из комнаты ни за что ни про что. Место, говорит хозяин, как бы очерчивая магическую черту, вход за которую теперь запрещен. И вот бедная псина лежит за дверью, смотрит грустными, преданными глазами, вздыхает, и все это с такой безысходностью, словно от места на диване зависит сама жизнь пса. А хозяева смотрят телевизор, читают журналы или книги, развлекают гостей. Жизнь идет полным ходом, и только собака, самый верный друг, а зачастую единственный друг остается за бортом. Собаку никто не замечает. А чары тем временем тают, и вот как бы невзначай собака кладет лапу, нос или хвост по ту сторону запретной черты и смотрит на хозяев, как могут смотреть только раскаивающиеся в очередной раз алкоголики или профессиональные попрошайки, и стоит хозяину только прикрикнуть... Но этот маневр редко когда привлекает внимание, а псина тем временем практически пересекает черту. И не успеет хозяин моргнуть глазом, как пес вновь уже на диване, причем он настолько гармонично вписан в обстановку, что у хозяина даже не возникнет желание его нагнать.
      Первые разговоры о злом умысле, о чьей-то злой воле начались после того, как в один день заболели все прихожане церкви, разумеется, кроме тех, кто раньше переболел загадочной инфекцией. У некоторых уже в церкви появились первые симптомы болезни, на этот раз жар, зуд и мелкая красная сыпь, а вечером того же дня в больницу позвонили во главе со священником практически все прихожане, кто заглянул в этот день в Божий храм. К утру, правда, все уже были практически здоровы, поэтому никто не заговорил ни о диверсии, ни о теракте, ни каком-либо другом столь же серьезном явлении. Скорее говорили о хулиганстве или чьей-то злой штуке.
      Но когда на улице появились старик Хендрикс со своей супругой, разгуливающие под ручку... И дело было не в том, что у Хендрикса была последняя стадия рака, и последние несколько дней он не вставал с постели. История знает случаи чудесного исцеления. Но чтобы вот так под ручку со своей женой! Таких чудес не бывает. Супруги Хендриксы ненавидели друг друга самой глубокой и искренней ненавистью, которая только возможна между людьми вот уже более десяти лет. Поговаривали даже, что это она наколдовала ему рак, за что была проклята им самыми страшными проклятиями. И после всего этого они прогуливаются под ручку! Такое могло быть только делом нечистого, но с другой стороны Нечистый не мог отравить прихожан, ибо храм Господен есть недоступная для него территория. И было ли это отравлением? Или это чудо? Благодать Божья? Кто же откажется пару дней почесаться, чтобы в результате избавиться от всех болезней и обрести мир и благодать?! Так рассуждали люди. Все разговоры теперь только и были, что о загадочной болезни.
      -Да я своими глазами видела, вот тебе истинный крест! – говорила тетушка Ася своей соседке.
      -Не может быть!
      -Богом клянусь! Я сама ни за что не поверила бы, если бы не видела все вот этими глазами. Идут, под ручку, шера с машерой. Он бодрый, порозовевший, помнишь же, каким был, она ласковая, заботливая, тьфу! Травить же его пыталась. Весь остров об этом знает. Да у него рыло тоже в пушку, поэтому полицию и не вызвал.
      -Свят, свят, свят!
      -Кто что говорит. Одни говорят от лукавого, другие возражают, что не мог лукавый через церковь.
      -Тогда это дело рук правительства. Помяни мое слово. Эти ни бога, ни черта не боятся, Христа на них нет.
      Наш столик в заведении Эдди превратился в штаб кухонного сопротивления. Мы понятия не имели, с чем имеем дело. Факты, как мы их ни раскладывали, продолжали оставаться рядом событий, попросту не укладывающихся в голове. Мы не были в состоянии оценить происходящее даже с банальной позиции хорошо или плохо. Почему же мы воспринимали все происходящее, как некий зловещий знак? Что это было? Предчувствие, жажда независимости, дух оппозиции или простой страх перед всем новым и непонятным?
      -И так, - рассуждал Полковник, ставший автоматически лидером движения сопротивления, - некто приезжает на остров и заражает всех неизвестной инфекцией. Но зачем? С какой целью он это делает? Сначала грипп, затем понос, затем какая-то детская болезнь, а в результате вообще какие-то библейские чтения. Мир, дружба, жвачка и прочая хренотень. Лично я ничего не понимаю.
      -А вы с ним не беседовали?
      -Он исчез. Испарился, что, уверяю вас, не составило для него большого труда. Я тут навел кое-какие справки. Дядя Сэм – фигура еще та. Джеймс Бонд. Работал над жутко засекреченным космическим проектом. Что-то там у них не заладилось, и проект свернули вместе со всеми участниками. Дядя Сэм, пожалуй, единственный, кому удалось выжить.
      Ай да Полковник! Когда? Когда он все успевает? В участке почти не появляется, спит до обеда. Вечера проводит с нами. Однако на острове тишина и порядок, хотя никто, конечно, не пытался поставить это в заслугу Полковнику. А зря. Его видимое бездействие было особой формой владения ситуацией. Вот и сейчас, практически не выходя из бара, он сумел заполучить сведения…
      -А мне престарелая Марта рассказала вчера, что это правительственные штучки. Нечто вроде зомбирования. Любящий себя и свое правительство народ. Всеобщее бесплатное счастье.
      -Мне кажется, произошла утечка. Они изучали что-то найденное в глубинах космоса. Максимальная секретность, максимальная охрана. И в один прекрасный момент уничтожается все: Люди, техника, оборудование. Все стирается с лица земли.
      -Вторжение? – вырвалось у меня.
      -Ох уж эти писатели. Понапридумывают и сами верят.
      -Ну, о вторжении говорить рано, - продолжил Полковник, - но что-то такое они подхватили. Я думаю, они заразились там чем-то, чем-то настолько страшным, что от них постарались избавиться самым радикальным способом. Это, кстати, объясняет растерянность нашего доктора.
      -Не совсем. Отсутствие реакции на лечебное воздействие да, но все остальное… Грипп, понос, сыпь… Не серьезно как-то. Стоило из-за этого уничтожать проект?
      -А вам не кажется, что это маскировка? Своеобразный способ сбить нас с панталыку? Ведь, начнись здесь эпидемия, и нас закроют, а вероятней всего, уронят пару ядерных ракет для гарантии, и все. А тут ерунда, никто и не хватится, а если хватятся, то будет уже слишком поздно.
      -Но в этом случае…
      -Разумный вирус. Идеальная форма вторжения.
      -Фантастический боевик. Стивен Спилберг и сотоварищи.
      -Очень может быть. Изменение нас, превращение в себеподобных или в себеугодных. Отсюда чудесные исцеления и всеобщий мир.
      -Чушь какая-то.
      -Да, но это единственная гипотеза, способная хоть что-то объяснить. Давайте еще раз посмотрим на факты: Некто приезжает на остров, затем все его окружение заболевает гриппом, назовем это так. Затем заболевают друзья и знакомые его окружения, и так далее, по принципу расходящихся кругов, центром которых является Дядя Сэм. Зачем ему так светиться? У меня есть только одно объяснение. Он приехал будучи носителем вируса. Причем весьма особенного вируса. До этого он работал над секретным космическим проектом, который очень быстро свернули, уничтожив все, что можно. Причина заражения, я думаю, вполне понятна. Далее, по характеру болезни можно сказать, что вирус действует согласно определенной стратегии, что позволяет нам думать…
      -Господин капитан, господин капитан! – В бар ворвался перепуганный насмерть полицейский.
      -Что случилось, Родис?
      -Туман, сэр!
      -Что?
      -Туман!
      Зрелище было великолепным. С горы с самой вершины на нас опускался плотный серо-желтый туман, пожирающий все на своем пути. В этой картине действительно было нечто апокалиптическое, нечто сводящее с ума и сеющее панику.
      -Нашли, - прошептал доктор.
      -Что?
      -Способ распространения. После этого тумана на острове не останется никого, кроме них.
      -И что, никаких средств?
      -Защитные костюмы, но здесь…
      -Есть! Бежим!
      Мы кинулись вслед за Эдди в подвал, который извлек на свет несколько прекрасных водолазных костюмов, готовых к применению.
      -На какое-то время нам хватит, а там…
      -А там посмотрим, - закончил фразу полковник.
      
      
      Что Может быть стервозней времени! Время, оно подобно престарелому богачу-садисту, который изводит своих домочадцев постоянными придирками под угрозой лишения их наследства. Оно как врач, полицейский или пожарный. Всегда не вовремя, всегда не так и всегда против тебя. Когда оно необходимо, как воздух, его никогда нет, когда же не знаешь, что с ним делать, оно еле ползет, заставляя тебя метаться из угла в угол. Если в мире и есть абсолютное зло, то имя ему время.
      Мы сидели в конспиративной пещере Эдди и ждали. С момента появления тумана прошло всего несколько часов, но за это время мир, по крайней мере, наш мир перевернулся с ног на голову. Человечество исчезло в тумане, уступив свое место в этом мире неведомым чужакам, как две капли воды похожим на нас. Нас же спасли водолазные костюмы, которые мы не хотели снимать до последнего, и только под угрозой смерти от удушья мы смогли заставить себя глотнуть свежего воздуха. По-видимому, все обошлось. Туман кончился. На улицах было пусто, и нам не составило труда улизнуть из подвала, прихватив с собой несколько автоматов, которые Эдди держал у себя на всякий случай. Мы свободно покинули город и оказались в небольшой пещере, о существовании которой, по словам Эдди, не знал никто. Там были патроны, аптечка, запас продовольствия и море пресной воды. Там были даже матрасы, которые показались нам в тот момент верхом роскоши.
      Мы молча смотрели на часы, медитировали на застывшие стрелки. Никто не хотел говорить. Все боялись произнести хоть слово, боялись начать разговор, боялись слов…
       Эдди сказал, что недалеко у него спрятана лодка и вышел в темноту. Казалось, его не было целую вечность, и, несмотря на то, что он никогда не расставался с мобильным, как и Полковник, которому по долгу службы телефон был просто необходим, мы не решались звонить. Мы были одни, одни во всем мире. Конечно, мы могли позвонить на материк старым друзьям Дяди Сэма, но в этом случае нас ждала неминуемая смерть.
      -Черт, они нашли способ, - нарушил молчание доктор.
      -Ты о чем?
      -Способ распространения. Раньше приходилось что-то делать, чтобы заражать людей вирусом, но после изобретения тумана…
      -Похоже, мы единственная их проблема.
      -Да какая мы проблема! Трое до чертиков напуганных бабников. Мы даже не вопрос. Это только в кино одиночка может спасти Мир.
      -Да, но мы можем позвонить, куда следует.
      -И на нас с чистой совестью уронят парочку ракет, чтобы было наверняка.
      -Да, но вирус вот-вот выберется на свободу, если еще не выбрался.
      -Вирус да, а мы нет, поэтому разбомбят нас, как самых умных.
      -И что мы будем делать?
      -У тебя есть предложение?
      -Нет, но…
      -Тогда помолчи, пожалуйста.
      Не знаю, возможно, мы говорили совсем о других вещах, другими словами, в других выражениях, тогда я был в состоянии, близком к обмороку. Я не то, что запоминать, я с трудом мог понимать, что происходит, и чего нам ждать потом. Самым же страшным для меня был вопрос: когда будет это потом? Я всегда был противником новостей, ожидая от перемен только новую головную боль, а тогда я был готов вечно сидеть в этой пещере, только бы не...
      Я хотел жить, быть самим собой, выпивать, знакомиться с девочками, иногда не на долго влюбляться, есть спать, ходить в туалет. Все эти незатейливые вещи внезапно приобрели какой-то глубинный смысл, перспективу, стали важными сами по себе, каждая мелочь, каждая секунда жизни. Я хотел жить.
      Мне вдруг стало смешно. Я вспомнил все эти фильмы об инопланетном вторжении, и как люди, оказавшиеся в нашей ситуации готовы были пожертвовать всем, ради спасения человечества, даже собственной жизнью. Тогда я воспринимал это как нечто естественное, нечто само собой разумеющееся. Сейчас…
      Сейчас я готов был на все, ради спасения человечества с тем только условием, что возглавлять список спасенных должно было мое имя, а если и не возглавлять, то присутствовать в этом списке оно было просто обязано. Насколько я понимаю, остальные придерживались такого же мнения.
      -Ты чего? – Полковник готов был дать мне хорошего тумака, как проверенное средство против истерики.
      -Я тут подумал о человечестве.
      Полковник с доктором посмотрели на меня с таким видом, будто спрашивали, не нуждаюсь ли я в более серьезной психиатрической помощи.
      -Да нет, я тут вспомнил, как герои кино жертвовали собой ради спасения человечества.
      -Да, в кино это выглядело красиво, - пробурчал Доктор.
      -Ну и кто здесь хочет пожертвовать собой? – спросил вдруг Полковник, глядя то на меня, то на доктора.
      Мы же сидели, как два нашкодивших школьника в кабинете директора.
      -Лично я выбираю жизнь. Человечество, человечеством, а мне моя шкура милее, по крайней мере, до тех пор, пока я это я. Оставим патриотизм для кино и книг. Пусть другие вдохновляют художников, я же выбираю вино и девочек.
      -А тошно не станет? – спросил меня Полковник.
      -Проблююсь. Тошнота – это признак жизни.
      -Существования, мой друг, существования, - включился в разговор доктор, - Жизнь – это нечто иное, подразумевающее возможность смотреть себе в глаза, хотя мы немного помучаемся и придем к выводу, что это был единственный выход, единственный, черт бы его побрал, выход. Подлость всегда найдет, как себя оправдать.
      -А ты хочешь грудью на пулеметы? Вперед, только своей. А мне пусть будет стыдно. Я не собираюсь идти на дно с тонущим кораблем или стреляться из-за куска тряпки. Мне плевать на символизм, да как и на судьбу Мира, который меня интересует исключительно, как место для моего сносного существования.
      -Наверняка у них есть запасной вариант, - Полковник говорил тихо, спокойно, как будто рассуждал о чем-то вполне естественном, о чем-то каждодневном, бытовом, - Тем более что Дядя Сэм прибыл к нам уже больным, так что, хотите вы того, или нет, но погибать вместе с островом, по меньшей мере, глупо.
      -И что ты предлагаешь?
      -Ничего. Ждать. Взять себя в руки и ждать, а не распускаться, как…
      Телефонный звонок был, как сигнал иерихонской трубы.
      -Эдди?
      -А чей ты еще ждешь звонок? Как вы там?
      -Твою мать! И он еще спрашивает! Лодка на месте?
      -Знаешь, Полковник, кое-то изменилось.
      -Проклятие!
      -Не горячись. Это не то, что мы думали…
      -Вот, ублюдки!
      -Выслушай меня. Это не так уж и плохо. Это…
      -Послушай ты меня! Если мы почувствуем опасность, мы вызовем огонь на себя. Мне достаточно нажать одну кнопку, чтобы дружки Дяди Сэма из Ай-кю-эм 431 разнесли этот остров ко всем чертям!
      -Полковник, не делай глупости!
      -Тогда дай нам покинуть остров.
      -Это невозможно. Тогда мы все погибнем, а вы будете жрать гамбургеры с чувством выполненного долга.
      -Хорошо. Что предлагаешь ты?
      -Вас никто не будет принуждать. Поживите, осмотритесь, это не то, что вы думали… Мы никого не принуждаем и никого не захватываем… Это приглашение… Подумайте, Полковник. Номер телефона ты знаешь.
      И вот мы сидим и тупо смотрим на стрелки часов. Что дальше? Средств защиты у нас нет. Звонить на материк мы не будем, это уж точно. И что? Даже если он говорит правду, что тогда? Нас оставят как представителей когда-то живущего вида, позволят и дальше пить, гулять, будут подсаживать самочек для разведения, станут возить по другим зоопаркам планеты, обмениваться коллекциями? Будут пугать нами детей, а школьные учителя на уроках биологии будут говорить, что эти млекопитающие считали себя разумными? Интересно, удобные у них клетки? С другой стороны, героическая смерть во спасение человечества, вечная память и прочая ерунда. Возведут нам памятник, на который будут гадить голуби, писать собачки, а представители подростической молодежи будут писать краской матерные слова. А вдруг вместо клеток со всеми удобствами нам уготована участь павловских собак? Еще тот садист был. Тоже ведь из соображений высшей гуманности…
      
      
      ПРИВЕТ, КОМПАНИЯ. НАДЕЮСЬ, ПОЛКОВНИК, ВЫ ПРОЧТЕТЕ ЗАПИСКУ ОСТАЛЬНЫМ ЧЛЕНАМ КЛУБА. И ТАК, ПРИВЕТ, КОМПАНИЯ. ТЕПЕРЬ Я ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ ХЭППИ-ЭНД. ЭТО ВОВРЕМЯ ПУЩЕННЫЕ ТИТРЫ. ИНАЧЕ… ИНАЧЕ РАЗБОРКИ, СКЛОКИ, БЫТ. ГЕРОИ ПЕРЕСТАЮТ БЫТЬ ГЕРОЯМИ И, В ЛУЧШЕМ СЛУЧАЕ, ОТРАЩИВАЮТ ЖИВОТЫ И ХОДЯТ В ГРЯЗНЫХ МАЙКАХ ПО КОМНАТЕ, ГРОМКО ПОРТЯТ ВОЗДУХ, А ВРЕМЕНАМИ ВЕДУТ СЕБЯ СОВСЕМ УЖЕ ПО-СКОТСКИ. В ХУДШЕМ ЖЕ СЛУЧАЕ ОНИ ПРЕВРАЩАЮТСЯ В ЗЛОДЕЕВ, ПОПАДАЮТ В ТЮРЬМУ ИЛИ В ПСИХИАТРИЧЕСКУЮ ЛЕЧЕБНИЦУ, А ЖЕНЩИНЫ, РАДИ КОТОРЫХ ОНИ РИСКОВАЛИ ВСЕМ, СТАНОВЯТСЯ СТЕРВАМИ И ИЗМЕНЯЮТ ИМ С ЛУЧШИМИ ДРУЗЬЯМИ. ХЭППИ-ЭНД – ЭТО НАЧАЛО БОЛЬШОГО ДЕРЬМА, ЕСЛИ НЕ ПУСТИТЬ ТИТРЫ, ЕСЛИ НЕ ПУСТИТЬ ЭТИ ЧЕРТОВЫ ТИТРЫ.
      ОНИ УШЛИ. ПОСМОТРЕЛИ НА НАС И УШЛИ. И ДЕЛО ЗДЕСЬ СОВСЕМ НЕ В ВАС. НИКОГДА ЕЩЕ ТРИ ПРИДУРКА, В САМОМ ХОРОШЕМ СМЫСЛЕ ЭТОГО СЛОВА, ТРЯСУЩИЕСЯ ОТ СТРАХА В ПЕЩЕРЕ… НУ, ВЫ МЕНЯ ПОНЯЛИ. К ТОМУ ЖЕ, ПОЛКОВНИК, ИЗВИНИ, НО ТЫ НЕ УМЕЕШЬ БЛЕФОВАТЬ.
      ВАМ ПОВЕЗЛО И НЕ ПОВЕЗЛО ОДНОВРЕМЕННО. ВЫ В САМЫХ СМЕЛЫХ ФАНТАЗИЯХ НЕ СМОЖЕТЕ СЕБЕ ПРЕДСТАВИТЬ, ЧТО ЭТО БЫЛО ТАКОЕ. АБСОЛЮТНОЕ ЕДИНЕНИЕ СО ВСЕЙ ГАЛАКТИКОЙ. И ЭТОТ МЕХАНИЗМ ЗАЛОЖЕН В НАС. ВИРУС ТОЛЬКО ВКЛЮЧАЛ НУЖНУЮ СИСТЕМУ. ЭТО БЫЛО ПРИГЛАШЕНИЕ, А НЕ ВТОРЖЕНИЕ, ПРИГЛАШЕНИЕ В ЦАРСТВО БОЖИЕ, БЛАГОДАТЬ, ПРОРЫВ В АБСОЛЮТНУЮ ХРЕНЬ!
      НО ОНИ ПОДАВИЛИСЬ, ПОПЕРХНУЛИСЬ НАШЕЙ С ВАМИ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ СУТЬЮ, ПОЛУЧИЛИ НЕСВАРЕНИЕ И УШЛИ, А МЫ… МЫ ЛИШИЛИСЬ КРЫЛЬЕВ И РУХНУЛИ НОСОМ В ДЕРЬМО, ИМЕНУЕМОЕ ЧЕЛОВЕКОМ, КАК ОН ЕСТЬ СЕГОДНЯ. И ЕСЛИ РАНЬШЕ Я ЧУВСТВОВАЛ СЕБЯ ДОСТАТОЧНО УЮТНО В ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ШКУРЕ, ХОТЯ ДЕЛО НЕ В ШКУРЕ, К ШКУРЕ У МЕНЯ ПРЕТЕНЗИЙ НЕТ, ТО ТЕПЕРЬ Я БОЛЬШЕ НЕ МОГУ, НЕ МОГУ ПЕРЕНОСИТЬ СОБСТВЕННУЮ ВОНЬ. Я УХОЖУ В ХЭППИ-ЭНД, А ВЫ ВЫПЕЙТЕ ЗА МЕНЯ.
      ЭДДИ.
      На похоронах были только мы и священник, который, несмотря на позицию церкви по отношению к самоубийцам, не только согласился сделать все, как положено, но и принял активное участие в организации похорон. Несмотря на теплую погоду, мне казалось, что идет снег, мертвый холодный снег. Остров был мертв, если не физически, то, по крайней мере… Мы превратились в трупы, в ходящие, говорящие трупы, как в фильмах ужаса, и если одни пережили бесконечный дар с последующей бесконечной потерей, то другие, такие, как мы находились под гнетом всеобщего настроения.
      -Он разнес себе мозги, - повторял в который раз Полковник, - Побрился, надел парадный костюм и пустил себе пулю в рот…
      Мы сидели в заведении Эдди. Единственные посетители закрытого заведения.
      -Мы все умерли еще до рождения, - вступил в разговор священник, - мы слепы, глухи, бессердечны. Мы все мертвы, но только мы не знали этого, как не узнали бы никогда, если бы не… Искра жизни была как свет фар в кромешной тьме. Яркая вспышка и еще большая тьма. А Эдди… Он не смог себе врать.
      -Выпьем за упокой его души.
      Мы выпили, не закусывая, как воду, и священник заговорил вновь.
      -История повторяется, история повторяется каждый раз, и мы каждый раз падаем на одном и том же месте. История ничему не учит, история шутит, подшучивает, смеется над нашей глупостью. Все, как и две тысячи лет назад. Он посылает нам спасение, а мы… мы воспринимаем его, как проклятие, мы сопротивляемся, стараемся его уничтожить, распять, зашить ему рот, чтобы потом со спокойным сердцем творить свои гаденькие безобразия, прикрываясь его волей. Две тысячи лет мы умаляли его вернуться, а когда он пришел, мы оказались слепы и глухи. Мы просрали свое спасение, как просераем жизни, изо дня в день, изо дня в день. С чего мы взяли, что он должен быть человеком? Христос – это спасение, но мы ждем волосатого парня, который ходил бы по морю и исцелял больных.
      -Больные, кстати, исцелились, - заметил доктор.
      Святой отец говорил жадно, именно жадно, словно пытался высказаться на много лет вперед. Кто бы мог тогда подумать, что буквально через несколько дней… Они заперлись в церкви, практически все прихожане, запустили бомбу с часовым механизмом и приняли яд. Это был самый величественный погребальный костер из всех, что я видел. Страшный в своем величии. Теперь я знаю смысл этих слов.
      Такое нельзя было уже замять, но мы все списали на сектантство. Мы словно сговорились никогда не произносить слово вторжение. Комиссия тоже не хотела копать глубоко, и после быстрого формального расследования, они убрались на материк, прихватив с собой Полковника. Странно, но дурная слава привлекла к нам внимание общественности, и народ валом повалил на остров. Мощный паром, отели, парк вместо джунглей… Таким было ближайшее будущее острова, сейчас же здесь вовсю трудились бригады строителей. Цены на землю взлетели в десятки раз. А на днях открыли заведение Эдди. Там я и встретил доктора в первый раз с тех самых похорон, когда…
      Он постарел, осунулся. На нем была несвежая рубашка, а лицо давно мечтало о бритве.
      -Плевать, - так ответил он на все вопросы о его делах.
      Мы взяли бутылку бренди, и выпили ее практически в полном молчании, и только когда доктор окончательно захмелел, его прорвало:
      -Знаешь, почему погибли Иисус, Мансур, Кришна? Мы подсознательно ненавидим себя, ненавидим себя такими, какие мы есть, и стоит кому-то стать лучше… Пока Иисус был живым, он был человеком, простым обычным человеком, каким мог быть каждый из нас. Это был укор, удар в самое больное место, в наши святая святых. Его убили, чтобы превратить в бога. Конечно, только бог может быть таким, но никак не человек, никак не один из нас. Ведь если каждый может быть на его месте, каждый может быть богом, то почему мы то, чем являемся сейчас? Почему какой-то вирус может запустить заложенный в нас механизм, а история говорит о том, что были люди, и не так уж и мало, которые смогли запустить его сами, навсегда, на веки вечные, то почему мы такое дерьмо? Если каждый из нас бог, то почему мы такое дерьмо?
      Он прокричал все это мне в лицо, а потом заплакал, как ребенок…
      -Ваш кофе, и… - парнишка мялся, не зная, как мне сказать.
      -Что-то случилось?
      -Доктор… его только что нашли… передозировка.
      09.11.01
      
      
      ГОЛОС
      
      
       Кто ты? Сильный ты или слабый? Раб или господин? Чего желаешь ты? О чем мечтает раб? О свободе? Нет, свобода нужна свободному, рабу же нужен раб. Кто более униженного сможет насладиться, унижая. Кто мечтает о власти более чем раб. Во все времена самыми страшными деспотами были рабы, дорвавшиеся до власти. Для кого слаще всего власть, как не для того, кто испытал ее на себе в полной мере. Кто сильнее раба грезит о троне, и где, как не у подножия трона человек более всего раб.
       Кто сильнее, нежели господин, повелевающий судьбами и вершащий историю, устав от забот, мечтает о слабости, кто более него желает хоть на миг стать ребенком у нежной груди, и кто, пресытившись властью, не стремится хоть на миг оказаться у чьих-то ног. Сколько мужей власть имущих трепещут в экстазе, унижаясь перед властной женщиной. Сколько страниц истории написано женскими капризами. А сколько женщин покоряются силе и грубости, называя это страстью. Сколько их терпит унижения от так называемых настоящих мужчин, настоящих только тем, что женщина у них низший сорт, лишенный слова. Сколько женщин хамство воспринимают как силу и не хотят иной участи.
       А радость любви? Откуда им знать ее? Стремление владеть, сделать своим, своей вещью или игрушкой – вот их любовь. Жажда новой победы – вот их страсть. И не жди пощады в этой борьбе за власть.
       "Ты не нужна мне", - говорит победитель и смотрит на новую крепость.
       "Я презираю тебя", - говорит победительница, - "но я оставлю тебя. Надо же обо что-то вытирать ноги", - и ищет другую цель.
       Пресыщение – вот итог этих игр. Только замкнувшийся круг приносит удовлетворение. Только право быть и тем и другим, господином или рабом по желанию. По желанию возноситься на пьедестал или падать ниц, к ногам…
       Было это так: Сотворил господь Мир. Сотворил он и людей по своему образу и подобию, мужчину и женщину. Жили они в раю, прославляя бога, и были они безгрешны. Росли в том саду два запретных дерева, с чего бы? Говорят, что змей-искуситель ввел людей во грех по своему коварству в тайне от бога. Не верь тому, кто так говорит. Думаешь, легко обмануть бога? Думаешь, есть от него тайны? Восстать против него… Никогда! Только творец знает всю глубину творения, только он, творя, создает нас такими, какие мы есть, заставляя воплощать его замыслы. Неужели ты думаешь, что не ведал он, что творилось в саду, а, узнав, прогневался и проклял людей и змея?
       Грех нужен был ему. Ради греха совершалось это действо. Послал он верного раба своего, змея, искусить людей. Дар греха он готовил им. Красноречив был змей. Вкусили они от дерева, и только тогда бог отдал им Землю, а змею в награду приказал ползать на брюхе, но не среди камней, а у ног создателя, дав испытать всю радость унижения, раболепия и подобострастия. Возвысил затем он змея, сделав князем тьмы и властелином Земли.
       Наслаждался бог властью над людьми, заставляя их страдать и радоваться, стирая с лица Земли целые народы и вознося рабов своих, делая их царями, а потом враз отнимая все у них и отдавая другим. Пресытился он. Захотел испытать радость раба. Воплотился он в сыне своем – Иисусе, ибо едины они. Пришел он на Землю, чтобы искупить грех, испытав на себе всю радость унижения и боли, сладость падения и величия. И принял он муки, как простой смертный, испытав на себе всю низость человеческую: предательство, боль, презрение, чтобы потом, после смерти вознестись на небо во всей славе своей.
       О эта сладость греха! Подарил ее бог людям, и жили они в грехе, а как иначе? Ведь греховны все человеческие деяния, даже помыслы. Познав грех, полюбили люди его, а как его можно не любить? Уже сам по себе он сладок. А запретность! Преступая законы, как бы возвышаешься над ними, переча самому богу. Затем сладкая боль вины и страх наказания. Падает человек ниц перед богом, как можно ниже и познает всю глубину унижения. Но бог милостив. Прощает он грешника, обещая ему царство свое. И еще. Чем ниже он склоняется перед богом, тем выше возносится над людьми. Святыми зовут тех, кто глубже других познает экстаз унижения, и склоняются перед ними. Так замыкается круг греха.
       Теперь ты. Смотри. Вот она. Посмотри, как она прекрасна. Она ждет, хочет тебя. Смотри, как она дышит. Она твоя. Но кто она? Кто тебе нужен? Кто ты? Чего жаждет сердце твое? Сорвать с нее одежды, взять ее, войти в нее господином, словно в пылающий город с мечом в руке, пресекая саму возможность противиться воле твоей, или, слизывая пыль с ее туфель, молить о приказе и наказании?
      
       20 01 00.
      
      
      ДЕМОНЫ СЭРА ЧАРЛЬЗА
      
      
      -Когда же все это кончится! Я скоро сойду с ума! – Бурчал по привычке старый сэр Чарльз Гай. – Я скоро сойду с ума!
      С утра ныли колени и чесались зубы. Зубов у сэра Чарльза давно уже не было – вечность назад они сгинули в потоке времени, а вот, поди ж какая дрянь, продолжали чесаться каждый раз перед дождем под аккомпанемент ноющих суставов. Интересная штука организм. И ведь не десны чешутся, а зубы, давно исчезнувшие зубы. Эх, старость!
      Сэр Чарльз, охая и бормоча себе под нос, обходил свой некогда величественный замок. Делал он это, надо сказать, исключительно повинуясь привычке, автоматически, давно уже не зная, зачем он все это делает. По привычке заходил в пустую кухню, по привычке шел в давно уже пустующую людскую, по привычке охал и бурчал себе под нос. Сэр Чарльз жил привычками. Только они придавали хоть какую-то иллюзию смысла его одинокому и давно уже не нужному никому, даже самому сэру Чарльзу существованию. И замок старел и ветшал вместе с сэром Чарльзом.
      Да, когда-то его замок был центром светской и культурной жизни всей местной аристократии. Днем и ночью играла музыка. Шуршали платья красавиц. Холеные джентльмены курили сигары, вели беседы о лошадях, дамах… И он, красавец, денди, под ручку с Элизабет… Сколько же ее уже нет?
      Все это ушло, исчезло, кануло в небытие. Давно уже превратились в прах свидетели тех светлых дней. Остался один он в своем старом ветхом замке. Жалкое напоминание былого величия. Одинокий старик среди упадка и затертых до серого состояния воспоминаний. И только привычки связывали его с реальностью, превращая каждый новый день в точную копию предыдущего. Бесконечная вереница одинаковых, тоскливых дней.
      Ужас! – Воскликните вы. Но настоящий ужас начался пару месяцев назад, когда в его замке появились демоны. Сначала он даже обрадовался – какая никакая, а компания, но вскоре исчадия ада показали свое истинное лицо. Они явились окончательно отравить и без того жалкое существование сэра Чарльза. Если в аду есть сословия, то его демоны были из разбогатевших на торговле шерстью мещан, возомнивших себя аристократией. Подобно улитке, они повсюду оставляли за собой осклизлый след пошлости и безвкусицы. Пошлость была во всем: В их вечных манерничании и жеманстве, в их безвкусных, достойных карнавальных шутов нарядах, в аляпистой мазне на стенах в дорогих рамах… Перечислять можно было до бесконечности.
      Когда же он попытался представиться своим незваным гостям, их поведение… Курица, возомнившая себя хозяйкой, с визгом бросилась бежать. Ее лысеющий толстый супруг махал библией, как начинающий теннисист ракеткой, вопил угрозы и проклятия, совсем неподобающие джентльмену. Прыщавые же сопляки лет тринадцати и пятнадцати принялись швырять в него чем попало.
      Больше оскорбленный сэр Чарльз решил не показываться им на глаза. Неспособный помешать демонам, он покорно наблюдал за гибелью своего замка. Они опошлили все. Натащили каких-то невообразимых блестящих штучек, понавешали шторок, с цветочками, понаклеили кричащих обоев.
      Когда же последние следы былого аристократизма были уничтожены, они привели гостей – таких же безродных демонов, как и сами. Гости охали и ахали, гуляя по замку, и даже не пытались скрыть своей зависти. Уже в дверях хозяйка, чтобы окончательно добить гостей с какой-то мрачной торжественностью заявила, что у них в замке есть и старое фамильное приведение.
      Сэр Чарльз покрылся холодным потом. Она говорила о нем!
      
      29 06 01
      
      
      ДОЖДЬ. МЕЛКИЙ МОРОСЯЩИЙ ДОЖДЬ…
      
      
      Дождь. Мелкий моросящий дождь. Пахло травой, деревьями, небом. Утренним летним небом. Сергей знал, что небо не пахнет, даже в детстве небо не пахло никогда, как он ни пытался уловить его запах, но сейчас небо пахло, а еще пахло бензином и моторным маслом.
      То, что еще несколько минут назад было совсем новенькой десяткой, валялось вверх колесами и было похоже на раздавленного жука, шевелящего в своей агонии лапками. Одно колесо все еще продолжало крутиться, напоминая собой пресловутый perpetuum mobile, рожденный в каком-нибудь сельском кружке юный техник. Авария произошла совсем недавно, и попадающие на выхлопную трубу капли, с характерным шипением испарялись белым дымком.
      И совсем без какого-либо перехода скучающие милиционер с рулеткой и намокшей (Черт, не тянется!) сигаретой, и заспанные небритые санитары с носилками…
      -Ты кричал во сне.
      -Ничего, медвежонок, это просто сон…
      Он прижался к ней, как терпящий кораблекрушение хватается за… Ох уж эти метафоры! Сергей обнимал ее заспанную, и поэтому капризно-пассивную, но она уже отвечала на поцелуи, а руки… Серый полумрак рассвета делал ее детское лицо еще больше похожим…
      -Ой, извините!…
      Он обдал ее, что называется с ног до головы, и она…
      Потом, после душа (Сергей привез ее к себе в номер – надо же привести себя в порядок) в казенном халате, босиком, с чашкой кофе в руках…
      -Ада.
      -Странное имя.
      -Моя мама была из этих… Дети цветов и рок-н-ролла.
      Она улыбнулась, и на мгновение, буквально на одно мгновение, но Сергея больше не покидала мысль, что… Сколько же лет назад? Глупый разговор, пролитый кофе, и слова, после которых…
      Прорыв во времени? Попытка Љ 2? Разве может эта девочка, лет на двадцать его моложе…
      -Почему ты на меня так смотришь?
      -Как?
      -Странно как-то.
      -Обман зрения. Уловки здешнего освещения. – Они сидели в небольшом уютном кафе, пили вино, разговаривали.
      Совпадение? Чтобы так улыбаться, так держать бокал, так щурить глаза.
      -О нет, я совершенно свободна. Родители? Они в командировке. Что-то там ищут, наверно нефть или кости мамонтов. Муж? Какие глупости…
      Опять этот смех.
      -Не надо свет, я хочу тебя видеть. – Они были в номере.
      Слишком много, чтобы… Это был ее жест. Она всегда так ставила ногу, когда хотела, чтобы Сергей снял с нее туфли. Он всегда снимал с нее туфли… Шнурки на ботинках не хотели развязываться, и ему пришлось слегка повозиться. Наконец, ботинки, джинсы, трусы… Она гладит его ступней, а он ловит ртом ее пальчики…
      -Перестань, щекотно, лучше иди сюда…
      Опять этот смех, ее смех, ее руки, ее губы, ее объятия…
      -Я на день, не больше.
      -Возьми меня с собой.
      Его бросило в дрожь. Он отчетливо увидел… Небритые санитары с носилками. Лицо закрыто простыней, и только рука, безжизненная рука и рукав ЕЕ куртки!
      -Я только на день. Я позвоню… позвоню сразу же, как приеду.
      Но откуда эта боль и тоска, это чувство потери, чувство неповторимого, безвозвратно…
      Ее куртка! Она лежала на заднем сиденье, рядом с термосом и бутербродами, он остановился перекусить. Сергей прижался к куртке лицом и втянул в себя воздух… Что же это… Тебе ведь… да и знакомы вы всего…
      Но перед глазами стояли носилки, а сердце… Он надел куртку, Так казалось ближе… Куртка была маленькой. Плечи давило, рукава были почти по локоть. Не порвать бы… Пора. Если он поторопится…
      Что-то большое бросилось под колеса. Он резко выкрутил руль…
      Простыня! Белая, пахнущая больницей простыня, закрывающая лицо, мешающая дышать, мешающая смотреть… Простыня! Вот что ускользало от него во сне.
      12 07 01
      
      
      ДОМ ЕГО МАТЕРИ
      
      
      Голова трещала неистово, невозможно, неимоверно, без отгулов и выходных, беспощадно, тысячью, миллионом оттенков боли. Во рту было мерзко, гадко, отвратительно, словно рот превратился в место для б-ушного кошачьего песка. Фу… Организм сразу же откликнулся на метафору приступом тошноты. Стоп! Только не об этом, только, мать твою, не об этом. Иначе все попросится наружу, а этого нам нельзя, это уже будет косяк или конфуз. Моветон, одним словом. А моветон нам нельзя, совсем не желательно…
      Сейчас первым делом под душ. Я всегда так зову загулявшую душу в мои бренные останки, ибо то, что остается у меня на утро, телом не назовешь даже с большой натяжкой. Не пытаясь принять вертикальную позу (невозможно и бесполезно), я стекаю с кровати и струюсь сначала на кухню, чтобы зажечь газовую колонку, (еще один круг ада, но это все ж лучше, чем централизованная подача горячей воды, которой обычно никогда нет) после чего забираюсь уже непосредственно в ванную и пускаю душ. Все. Можно расслабиться. Дальше все уже решает время Процесс реанимации завершает чай с молоком. Но сперва еще надо: а) открыть глаза, б) ответить на первый вопрос абсолютной важности: где я? И здесь уже возможны самые необычайные варианты. Сосчитав для приличия от 10 до 0, я открыл глаза. С пунктом "б" было несколько сложней. Я лежал в типовой комнате среднестатистического гостиничного типа, если верить кино. Да… Конечно, само по себе пробуждение в незнакомой комнате еще не сулило ничего плохого, не в милиции же, да и на похищение это как-то не походило, но вот такие приятные перспективы, как горячая ванная, чай с молоком, чистое белье и возможность валяться в постели до полной реабилитации теряли отчетливость очертаний, покрываясь дымкой неопределенности.
      Ладно, переходим к пункту "в". Проверка состояния: Я в постели (уже хорошо), совершенно голый, без белья и ботинок. В прошлый раз, когда я был таким, благо, это случается не так часто, моя майка наутро оказалась в самом пыльном углу под кроватью, джинсы я снял, не снимая ботинок, так как в ботинках я и проснулся, и повесил их (джинсы) на люстру. Хорошо, что погода тогда была сухая. Стоп! Одежда!
      Я медленно, чтобы не нарушить то шаткое равновесие, которое установилось в моем организме, принял сидячее положение. Беглый предварительный осмотр не дал ничего. Одежды не было. Даже намека не было на одежду. Интересно, где я, в таком случае, разделся? Зато теперь в моем поле зрения была аккуратная дверь с изображением писающего мальчика и поливалки. Ванная! Героически обретя добытую в процессе эволюции вертикальность (пошатывало, но было ничего, лучше, чем я ожидал), я поднялся на ноги.
      Ванная (комната) сияла чистотой. В унитаз можно было смотреться, как в зеркало. Кафельный пол был стерилен, как в хорошей операционной. На многочисленных крючочках и полочках располагались полотенца, шампуни, мыла, гели и прочие нужные вещи. Сама же ванная была большой глубокой, и тоже идеально чистой. К тому же наполнялась она, что называется, на глазах.
      Переходим к пункту "г". Правда, что г. Лучше не скажешь. В сформулированном виде он значился как: Что вчера было? Я вдруг понял, что ничего не помню. Совсем ничего! Нет, сколько будет дважды два, и что Земля круглая, я помнил, а вот кто я, откуда, где и как здесь оказался… Одни загадки. Даже имя не вспоминалось. Сколько же я выпил? Или не выпил? Черт! Я пулей выскочил из ванной и стал носиться по комнате.
      На туалетном столике меня ждала записка. Ага! Должны же ко мне обратиться по имени! Мня себя Эркюлем Пуаро, я схватил этот злосчастный листок бумаги.
      С добрым утром. Надеюсь, ты спал хорошо. Прошу прощения за одежду. Найди что-нибудь в шкафу. Надеюсь, тебе подойдет.
       И все. Ни подписи, ни привета.
      
      
      Дом был огромным и беспорядочным. Создавалось впечатление, что его строили, достраивали и перестраивали разные люди в разные времена, совершенно не согласуясь с картиной в целом. Он состоял из бесконечного количества комнат, от совсем миниатюрных, до безумно огромных, от совершенно пустых до забитых мебелью настолько, что туда невозможно было протиснуться, извилистых коридоров, ступенек, ступенечек, чуланчиков и тупичков. К тому же на исследованной территории я не увидел ни одного окна.
      Я вообще плохо ориентируюсь в пространстве. Был даже такой случай: В течение нескольких месяцев я провожал одну даму Домой. Мы вместе работали, и нам было по пути. Когда же она пригласила меня в гости, я заблудился (вот всякую дребедень помню, а что нужно…). Заблудился я и здесь. Ко всему прочему за все время своего шатания по лабиринту, я не встретил ни одной живой души. Смирившись со своей участью, я сел прямо на пол (я был в огромном совершенно пустом зале), пусть судьба сама решает, что со мной делать.
      Я уже рисовал себе картины голодной смерти и самопожирания, как вдруг понял (мерзкий оборот), что слышу тихие звуки. Кто-то терзал пианино, методично долбя по одой и той же клавише. Что ж, лучше уж такой глас божий, чем ничего. Я пошел на звук.
      На этот раз я достаточно легко нашел неприметную дверь, ведущую в совершенно иной архитектурный мир. Здесь помещения имели очень даже жилой вид, к тому же, судя по состоянию, они убирались достаточно регулярно. Да и стены здесь были с большими, закрытыми, правда, шторами окнами.
      Посреди огромной залы, вполне пригодной для съемок фильма из жизни света века так девятнадцатого, среди старинной мебели стоял белый рояль, над которым измывался старый седой негр. Настройщик, догадался я.
      -Надеюсь, я вас не сильно побеспокоил своими упражнениями?
      -Нет, что вы. К тому же ваша музыка послужила мне нитью Ариадны.
      -Здесь очень легко заблудиться. Даже старожилы, бывает, не могут найти то, ради чего они здесь оказались, - лицо старика растянулось в улыбке, обнажив ровные белые зубы с огромными острыми клыками. Я инстинктивно отшатнулся.
      -О, не волнуйтесь. Я давно уже не кусаюсь. Хлопотно, да и не солидно в мои годы. Я на пенсии, а это (он показал на рояль) хобби. У вампиров идеальный слух, а я в свое время жил на чердаке Королевской оперы, так что, было, где послушать настоящую музыку. А по ночам я учился играть на рояле. Хороший был рояль. Не такой, как этот, но тоже замечательный.
      -А это хороший рояль?
      -Это уникальный рояль. Таких больше нет.
      Старик принялся подробно рассказывать о своих похождениях и о роялях. Я слушал в пол уха, периодически кивая, и поддакивая.
      -Я, наверное, вас утомил? – Прервал он свой монолог, когда я кивнул не в такт.
      -Нет, что вы.
      -Простите болтливого старика.
      Негр располагал к себе, и я решился:
      -Вы не могли бы мне помочь?
      -Попробую, но не знаю…
      -Видите ли… так получилось… в общем… в общем, я ничего не помню.
      -Как, совсем ничего?! – Всплеснул руками негр.
      -Совсем. Ни кто я, ни где я, ни как сюда попал.
      -Вы должно быть большой человек. Вы гость сына хозяйки, а они кого попало в гости не зовут.
      -А кто они?
      -Можно дать вам совет?
      -Конечно.
      -Никогда больше не задавайте этот вопрос. Никому. Нехорошо. Поверьте старому человеку.
      -А как же я тогда найду ответ?
      -Не знаю, но за вас все равно никто не ответит.
      -Тогда что вы мне посоветуете?
      -Даже и не знаю. Мне, собственно, нечего вам сказать. Несмотря на то, что этот вопрос встает перед каждым мыслящим человеком, ни одного вразумительного ответа на него еще никто не дал. Вернее ответов куча. Каждая собака пичкает нас так называемыми ответами, а мы, то есть человечество, выбираем любой по вкусу. Как платье. Те же, кто почестней, разбивали себе головы об этот вопрос. Многие из них на смерть. Люди всю историю спорили об этом, дрались, убивали друг друга. Но вся эта возня есть ни что иное, как столкновение предрассудков. Толком никто ничего и не знает. Лично мне кажется, что мы мухи с оторванными крыльями. Мальчишки часто отрывают мухам крылья, а потом отпускают их, и те бегают, так и не понимая, что с ними на самом деле, машут обрубками, пытаются взлететь, а не выходит. Так и господь бог от нечего делать оторвал нам понимание самих себя, и вот машем мы обрубками, гудим, спорим, пытаемся взлететь, а крыльев то нет.
      -Как-то унизительно у вас получается.
      -У вас большой выбор, молодой человек, начиная с ошибки природы, чьего-то эксперимента, заканчивая образом и подобием.
      -Образ и подобие звучит все-таки лучше.
      -Это всего лишь палец. Все зависит от того, что из него высосать. С одной стороны вроде бы все понятно. Подобие оно и есть подобие, с другой… Да вы на христиан посмотрите.
      Я поморщился. Не люблю христиан. Особенно священников. Вечно все знают, вечно все им надо, и вечно все оскорбляет их религиозные чувства. И все вокруг них говно, погрязшее в грехе. Другие, может, и не лучше, но их в моей жизни было, слава богу, все-таки меньше.
      -Но ведь сама идея богоподобия вам по вкусу? – не унимался негр.
      -Не очень. Я человек не гордый, а это хлопотно, и потом, создавать весь этот бардак, чтобы где-то в галактической заднице копошилась кучка подобий. К тому же вряд ли такие подобия способны польстить образу.
      -Но согласитесь, приятно ощущать себя КЕМ-ТО.
      -Да уж лучше, чем мухой.
      -Вот именно. Мы предпочитаем выбирать нечто, более нас устраивающее, а что до объективности…
      -А вы претендуете на объективность?
      -По крайней мере, моя теория многое объясняет.
      -Что, например?
      -Всю бессмыслицу происходящего.
      -Но почему же…
      -А какой во всем это смысл?
      -Но раз мы существуем…
      -Значит, кому-то это надо. А если нет?
      -Но кто-то же нас создал.
      -Не знаю. А если даже и так, то его рассуждения вряд ли похожи на наши…
      Послышался звон колокольчика.
      -Это вас просят отобедать.
      -Боюсь, я не найду дорогу.
      -Ну что вы, это совсем не сложно. Просто в самом начале вы повернули не туда, впрочем, как и все мы…
      И он показал мне дорогу.
      
      
      В столовой можно было устраивать банкеты человек так на сто. Огромный светлый зал, хрусталь и свечи, настоящие свечи с легким запахом благовоний, который совсем не раздражал, а наоборот, способствовал улучшенному восприятию пищи. Посреди этого великолепия стоял огромный круглый стол, при виде которого король Артур умер бы от зависти. И на этом столе всего один прибор.
      -Я опоздал? – спросил я огромных размеров негритянку, прислуживающую за обедом.
      -Хозяева в отъезде, а других гостей сейчас Дома нет.
      -И что, кроме меня никого больше нет?
      -В Доме полно народа, если вы это имеете в виду, но в этой комнате едят только хозяева и их гости.
      -Понятно.
      -Хозяева просили вас извинить их отсутствие, а также просили не стесняться и пользоваться всем, чем пожелаете. Кстати, у нас очень хороший сад.
      -Сад – это здорово. А как к нему выйти?
      -О, это проще простого. Выходите из своей комнаты, налево по коридору… И вы в саду.
      -Спасибо.
      Если честно, то я чувствовал себя неловко. Огромная комната, огромный стол. Дорогая, изысканная посуда, изысканная еда… Не знаю почему, но все это меня подавляло.
      
      
      Сад был безграничен и бесподобен, именно безграничен и бесподобен. Любые другие слова, как собственно и эти, были слишком малы, слишком бесцветны для описания этого великолепия. Дорожки из дикого камня, поросшие мхом, вековые деревья, лужайки, цветы, камни… все было на своем месте, на единственно возможном своем месте и было незаменимым, но ничто при этом не бросалось в глаза. Все было мягким, ровным, гармоничным… Сад имел свой характер, свое настроение и запах. Присущий только ему запах. Сад располагал к умиротворению, и, бродя по его дорожкам, я успокоился, расслабился, углубился в себя. Я настолько слился с настроением сада, что начал чувствовать малейшие колебания его сложнейшего и в то же время простого характера. Сад был действительно чудесным. С каждым шагом незаметно менялись его вид и настроение, и, гуляя по саду, можно было найти уголок, максимально гармонирующий с внутренним или душевным состоянием на данный момент. Наверно, если правильно по нему бродить, можно без труда прийти (в самом что ни на есть прямом смысле этого слова) к желаемому состоянию души и тела. Сад походил на творчество Маркеса своим ароматом безвременья или лучше сказать вечности. Он был вне времени, вне эпох, вне пространства. Он был по ту сторону любых категорий.
       Мое внимание привлек человек, разбрасывающий сухие листья на свежевыметенные дорожки. Он был маленького роста, худой, имел азиатский тип лица и облик Будды. Он бросал эти листья с таким видом, словно одаривал народы золотом, здоровьем и вечной жизнью. Я сразу же вспомнил дзенские истории о садах и садовниках.
      -Здравствуйте. Я… - я замялся. Мое воспитание выработало привычку называть свое имя каждый раз, когда я вот так подходил к незнакомому человеку, но сегодня доведенная до автоматизма процедура разбилась о зияющее пустотой белое пятно на карте моей памяти.
      -Здравствуйте. Вы гость сына хозяйки, – пришел он на помощь, - а я Садовник. Меня давно все зовут Садовником, так что это теперь мое имя.
      -Красивый сад.
      -Это моя гордость, но он не столько красивый, сколько такой, каким должен быть сад.
      -А каким должен быть сад?
      -Живым, настоящим, гармоничным. Сад должен иметь свою душу и быть садом, он должен быть единым целостным организмом со своей душой и характером.
      -Позвольте спросить, а зачем вы разбрасываете листья?
      -Мне пришлось несколько дней проваляться в постели, здоровье уже… а эти идиоты подмели весь мой сад. Я в жизни бы не допустил этого. Теперь мне приходится заново разбрасывать листья.
      -А зачем здесь листья?
      -В природе нет ничего лишнего, и все должно быть на своих местах. Это и есть гармония. Сад без листьев это не сад. Он перестает быть гармоничным, живым. Только следы смерти способны подчеркнуть жизнь. Но я вижу, молодой человек, вы чем-то озабоченны.
      -Дело в том, господин Садовник…
      -Зовите меня просто Садовником.
      -Хорошо, Садовник. Дело в том, что сегодня утром я проснулся в этом Доме, совершенно не помня, ни кто я, ни где я, ни как я сюда попал. И никто мне не может сказать ничего вразумительного.
      -Это потому, что вас пересадили в очень позднем возрасте, и вы болеете, прежде чем приняться.
      -Но я не растение!
      -Это как посмотреть. Еще Гермес Трисмегист говорил: "Что вверху, то и внизу". И если перефразировать его слова, то можно сказать, что мой сад подобен Миру, а Мир моему саду. Мы все те же растения. Цветы, деревья трава.
      -Сорняки.
      -О нет, молодой человек. В природе сорняков не бывает. Сорняк – это растение, оказавшееся не на своем месте. То, что уместно в саду не уместно в поле и наоборот. Но вернемся к вам. Знаете ли вы, что все растения в саду, по сути, являются одним организмом?
      -Даже и не подозревал.
      -А между тем это факт. Они настолько сплетаются своими корнями, что образуют единую корневую систему, и единую энергетику. Поэтому, когда пересаживаешь растение, оно страдает от одиночества до тех пор, пока не вольется в корневую систему сада.
      -Ничего себе!
      -Задача садовника состоит в том, чтобы найти место растению в новом саду, дать ему укорениться, а потом не мешать. Наша беда в том, что мы потеряли связь с Садовником, и теперь нам самим приходится искать свое место в саду.
      -А как я узнаю, где мое место?
      -По естественности. Вы станете естественным, а еще вы почувствуете, что росли на этом месте целую вечность. Вы должны естественно вписаться в ландшафт, и жить так, чтобы никто никому не мешал.
      -Так не бывает. Всегда кто-нибудь да мешает, да и сам мешаешь кому-нибудь.
      -Мы говорим о разных вещах. Я не имел в виду человеческие глупости, я говорил о росте. Иногда то, что кажется мешающим, помогает расти и наоборот. Надо смотреть в сущность вещей. А еще вы не должны бросаться в глаза. В глаза бросается только неуместность. Причем неуместных вещей не бывает. Неуместность говорит о неправильном выборе места и окружения.
      -Значит, все определяет место?
      -Именно. Место-это почва, влага, солнце, ветер, соседи… Все вместе делает растение таким, какое оно есть. Оно же просто пытается реализовать заложенную в него программу. Программа одна на всех. Индивидуальность – место.
      -А как же самореализация, судьба, предназначение?
      -Слова... Знаете, в чем преимущество растений? Они не болтают.
      -Тут я с вами не соглашусь. Умение говорить…
      -А они говорят. И они, как раз таки, говорят, но не болтают.
      -И вы их понимаете? – с сомнением в голосе спросил я.
      -Да, причем намного лучше, чем людей. Поэтому я здесь. В саду.
      -У вас действительно замечательный сад.
      -Спасибо, молодой человек. Но, прошу вашего извинения. Скоро вечер, а мне еще многое надо сделать. Еще раз покорнейше прошу меня простить, - он продолжил работу.
      
      
      Я целую вечность брел по этому нескончаемому Дому с его нескончаемым количеством комнат дверей и коридоров. Каждый шаг стоил мне неимоверных усилий, и приносил нестерпимые страдания. Я устал, я так устал, но я должен… мне необходимо… она должна быть где-то здесь. Я потерял последнюю надежду но продолжал свои поиски исключительно из какого-то тупого упрямства.
      Она лежала на столе красного дерева среди цветов и горящих свечей и была огромной, в толстом переплете с коваными замками. Гостевая Книга. Она была открыта на моей странице. Она ждала, ждала меня, ждала долгие годы, мечтая о прикосновении моих рук к ее переплету. Я кинулся к ней, как любовник к своей возлюбленной после разлуки длинной в вечность, прильнул к ее страницам…
      Язык! Он оказался незнакомым и одновременно до боли родным. Это был мой родной язык, язык моего детства, язык моих родных, язык моего мира, где я жил так счастливо. Но я забыл и его, как забыл все остальное. Я смотрел в книгу и плакал. Но чудо! Слезы очистили мои глаза. Я уже почти понимал слова, еще чуть-чуть, но веки налились тяжестью. Глаза закрывались, и с каждым разом их было все труднее открывать, к тому же, неизвестно откуда взявшийся туман…
      
      
      Я проснулся, вырвался, катапультировался из кошмара, который выплюнул меня из одного мира грез в другой, из одной фантастической реальности… Я чувствовал себя ужасно, словно в разгар гриппа, когда все тело ломит, трясет и каждое движение приносит боль. Опять боль! Мое внимание привлекли бормотание и шлепанье босых ног за дверью. Кто-то шел босиком по коридору, бормоча и стеная.
      Повинуясь мгновенному порыву, я быстро вскочил с постели и вышел из комнаты в коридор. В лунном свете отчетливо были видны силуэты двух призраков: мужчины и женщины. Свет был настолько "лунным", что до меня не сразу дошло, что коридор без окон, и, следовательно, ни о какой луне и речи быть не могло.
      Они медленно шли мне навстречу, держась за руки. Я поразился, насколько аристократичным был их облик. Ему было около пятидесяти. Если бы не его ввалившиеся глаза и выражение вековой усталости на лице, он бы походил на портрет именитого предка какого-нибудь древнего рода. Ей было около тридцати. Одета она была в коротенькую ночную рубашку, которая не скрывала, а скорее подчеркивала ее неземную красоту.
      -Здравствуйте, – пробормотал я, почему-то смутившись.
      -Здравствуйте.
      -Вот видишь, ты его разбудил, – обратилась к своему спутнику дама, – я же говорила тебе, не шуми. Простите моего мужа, он такой ворчун.
      -О нет, что вы. Меня разбудил кошмар… Я решил немного прогуляться по коридору, чтобы быстрей прийти в себя… Ненавижу кошмары…
      -Вы очень добрый юноша.
      -Позвольте представиться. Я маркиз де Коти, а это моя супруга, прекраснейшая из женщин Елена де Коти.
      -Я бы тоже с удовольствием представился, но, к сожалению, совершенно не помню ни имени, ни кто я, ни откуда, ни как сюда попал.
      -У вас неприятности?
      -Этого я тоже не знаю. Я проснулся здесь сегодня утром… Это единственное, что я помню.
      -Вы знаете, многие люди думают, как назвать наш мир. Людям вообще свойственно раздавать названия направо и налево, так они метят территорию, думают, что, назвав, они что-то узнают о предмете. Я бы назвал наш мир миром Потерь. Мы все здесь что-нибудь потеряли.
      -Вы наверно потеряли что-то очень важное в жизни?
      -Увы, молодой человек. Мы потеряли самое главное. Мы потеряли покой. У каждого призрака есть своя душераздирающая история. Любовь, коварство, ревность… И вот мы здесь в этом огромном Доме каждую ночь ходим по его бесконечным коридорам.
      -Но почему?
      -Призраки лишены покоя. Днем мы впадаем в забытье. Можно сказать, что днем нас не существует, а по ночам мы вынуждены скитаться. И чтобы наша жизнь, если это можно назвать жизнью, обрела хоть какой-то смысл, нам приходится работать ночными сторожами в Доме. Знаете, какое это мучение, вместо того, чтобы каждую ночь проводить в объятиях любимой женщины, женщины, которую я люблю больше всего на свете, обходить из ночи в ночь эти опостылевшие коридоры. У меня сердце обливается кровью, глядя, как она босиком, неодетая вынуждена ходить здесь со мной, как она ступает своими босыми ножками по холодному полу, ножками, которые созданы для поцелуев, удобных туфелек и лепестков роз. А я… Я могу только держать ее за руку… - он тяжело вздохнул.
      -Не надо, дорогой, не все так плохо. Главное, что мы вместе, и потом, ты утомил нашего друга своими жалобами. Еще раз простите моего супруга.
      -О, да, молодой человек. Она как всегда права. Но позвольте дать вам один совет. Идите в постель и постарайтесь уснуть. Мы не привыкли ценить то, что считаем само собой разумеющимся. Сколько я бы дал за один миг в постели наедине с моей Еленой! Моей прекрасной Еленой! И не волнуйтесь. Здесь очень хороший Дом, хозяева скоро вернуться, и все станет на свои места. Спокойной ночи.
      
      
      -Завтрак, сэр, – позвала меня служанка.
      -Скажите, хозяева вернулись?
      -Еще нет. Они иногда задерживаются.
      -Я буду завтракать один?
      -Да, сэр.
      -А можно в таком случае позавтракать здесь?
      -Как пожелаете, сэр.
      -Задержитесь, пожалуйста, - попросил я служанку, когда она принесла завтрак.
      -Слушаю, сэр.
      -Я хочу с вами поговорить.
      -Слушаю, сэр.
      -Как ваше имя?
      -Мисси, сэр.
      -А вы давно здесь служите?
      -Всю жизнь.
      -Ну и как, нравится?
      -Не знаю. Мне не с чем сравнивать.
      -Скажите, а далеко отсюда до города?
      -Не знаю. Я ни разу не выходила со двора.
      -Почему?
      -Да как-то надобности не было.
      -И вам совсем не интересно, что происходит вокруг?
      -Да наверно то же самое. А вообще мне некогда любопытствовать. Это кому делать нечего…
      -И что, никто ничего не рассказывает?
      -Да болтать болтают, но им верить… Сами то тоже за двор ни ногой.
      -А я могу прогуляться?
      -Конечно. Вы же гость, а не пленник. Только, пожалуйста, не опаздывайте к обеду. Наш повар, у нас шикарный повар, сегодня старается исключительно для вас.
      -Я постараюсь.
      
      
      Я вышел за калитку и бодро зашагал по дорожке из красной тротуарной плитки. За оградой начинался совершенно иной мир. Пустыня, или почти пустыня. Палящее солнце, однообразная равнина с чахлой, выгоревшей на солнце травой и ни одного деревца до самого горизонта. После Дома с его пышной растительностью и приятной прохладой… Контраст был поразительный. Казалось, что я попал за сотни, если не тысячи километров от Дома, настолько все было иным. Даже солнце было другим. Ласковое, теплое в Доме, здесь оно было палящим и безжалостным. Я уже начал жалеть о том, что не взял ни воды, ни головной убор, и собирался уже повернуть Домой, как увидел невдалеке человека, который дремал, лежа прямо в траве, закрыв лицо шляпой. Жара ему была нипочем. Ему все, наверно было нипочем. Вот, кто мне поможет! – подумал я и поспешил к нему. Не знаю, как он меня заметил, но между нами было еще с десяток шагов, когда он повернулся в мою сторону. Это был индеец неопределенного возраста.
      -Здравствуйте.
      -Вы гость сына хозяйки? Здравствуйте.
      -Вы не подскажете, далеко ли до города?
      -Это, смотря до какого.
      -А что рядом много городов?
      -Смотря, что такое рядом.
      -А далеко ли в таком случае до ближайшего города?
      -Не знаю. Но не меньше 100 миль это точно.
      -Значит до города миль сто?
      -Я этого не говорил.
      -Но вы же сказали…
      -Я сказал, что не меньше ста миль, а это не одно и то же.
      -А в чем разница?
      -Просто дальше, чем на сто миль от Дома я не заходил.
      -И вы не видели Город?
      -А зачем он мне? Мне и здесь не плохо, и потом, там негде пасти овец.
      -А вы пасете овец? – недоверчиво спросил я, не видя ни одной овцы.
      -Да, я тот, кто пасет овец, - отрекомендовался он, - а это мое пастбище.
      -А где же ваши овцы?
      -Где-то здесь. Куда же им деваться?
      -Но я их не вижу.
      -Я тоже их не вижу, но это не значит, что их нет.
      -И вы не боитесь отпускать их так далеко?
      -А чего бояться? Зверей здесь нет, а людям они не нужны. Здесь овец не любят.
      -Зачем тогда вы их выращиваете?
      -Я их не выращиваю, я их пасу.
      -Но зачем, если вы не сможете продать ни одной овцы?
      -Такова жизнь. Либо мы кого-нибудь пасем, либо нас, либо и то и другое. Каждый в душе мечтает быть пастырем: императором, политиком, президентом… В крайнем случае, начальником, священником, семейным тираном. Каждый пытается кого-нибудь пасти. Люди идут на бесконечные лишения и все только ради того, чтобы иметь свое стадо. Но их стада капризны. Их надо кормить, ублажать, держать в страхе, всегда плыть по течению. Политик как щепка в мутном потоке. Или он течет с рекой, или его выбрасывает на берег. А с моим стадом можно расслабиться. Ничто так не полезно для здоровья, как покой. А вот вам, молодой человек, что-то мешает наслаждаться покоем.
      -Я совершенно не помню ни кто я, ни откуда, ни как сюда попал, ничего.
      -Вы хотите сказать, что у вас украли имя?
      -А разве имя можно украсть?
      -Еще как! Имя – это все. Магия, всемогущая магия есть ни что иное, как заклинание имен. Маги иногда воруют имена людей, чтобы делать свои черные дела. Они загоняют души своих жертв в ад, и те воруют там сокровища.
      -И что же мне делать?
      -Вам нужен маг, способный освободить вашу душу.
      -И где мне его найти?
      -Не знаю, но в Доме его точно нет.
      -А в городе?
      -Не знаю. Здесь никто не видел город.
      -Как же вы тут живете?!
      -Как и везде. Кто как, и каждый, по-своему.
      -Но жить, и не знать, что вокруг!
      -А что вокруг? Все то же пастбище. Трава, может быть, получше, а так… А теперь прошу меня извинить, уже время обеда и мне пора поить овец.
      
      
      -Идет! Идет! Идет!
      Я и представить себе не мог, сколько разнообразного народа находится в Доме. Люди выскакивали из самых невообразимых мест и с криками ИДЕТ! Бежали к благообразного вида человеку в строгом черном костюме. Прямо куры на кормлении, они обступили его плотным кольцом, размахивая руками и галдя на все голоса.
      -Кто это? – поймал я за руку, пробегающую мимо меня босую девочку с чумазым лицом.
      -О! Это торговец правдой. Спешите, на всех может не хватить.
      -Где же найти правды на всех…
      Но она уже вырвалась и с нечеловеческим визгом, как викинг на врага или фанатка Битлз на своих кумиров, бросилась в народ, ловко орудуя локтями.
      Скоро из толпы стали появляться первые счастливцы, прижимающие к груди почтовые конверты.
      -Прошу прощения, уважаемый, - остановил я проходившего мимо меня мужика, скорее всего крестьянина, - что это вы прижимаете к груди?
      Он недоверчиво на меня посмотрел.
      -А вы не местный?
      -Я новенький.
      -А… Ну тогда понятно. Это, мил человек, правда.
      -Какая правда?
      -Народная.
      -А о чем правда?
      -Правда – это наша народная правда. Это брехать можно о чем пропала, а правда у народа одна. Нельзя народу без правды. Плохо. Страшная жизнь без правды.
      -А с правдой хорошо?
      -С правдой можно хоть в огонь, хоть на край света. С правдой оно ведь уже и не страшно.
      -А что вы с этой правдой делаете?
      -Днем мы храним ее на сердце, а ночью кладем под подушку, тогда и жизнь проходит по правде.
      -Она ведь так и истрепаться может.
      -Поэтому мы каждый раз стараемся взять еще немного правды. Но правды не так много, и на всех не хватает.
      Я подождал, когда все разойдутся, и подошел к торговцу правдой.
      -Извините, но правда кончилась.
      -Скажите, что находится в тех конвертах, которые вы продаете?
      -Правда, только правда и ничего кроме правды.
      -Какая правда?
      -А какая вас интересует?
      -Я всегда думал, что правда только одна.
      -Не скажите. Вот возьмем, к примеру, нас с вами. Для нас мы два человека из плоти и крови со своими чувствами, мыслями, личностями, мировоззрением, характерами, ну и так далее. Это правда.
      -Правда, – согласился я.
      -С другой стороны мы с вами есть ни что иное, как процесс взаимодействия гравитации, электричества и магнетизма. Этакие вихри в электронно-магнитно-гравитационном поле. И это тоже правда.
      -Это не совсем то…
      -Конечно. Это всего лишь пример. Может даже не совсем удачный, но поверьте, дело обстоит именно так.
      -Но должна же быть объективная правда. Правда для всех.
      -Объективность - это всего лишь субъективность большинства, или наиболее модное заблуждение.
      -Но ведь люди шли ради правды на смерть!
      -А ради чего люди на смерть не шли? Человек так устроен, что готов умереть за то, за что не дал бы и ломаного гроша, попроси у него взаймы под этот залог. Люди шли на смерть и вели других. Нет лучшего способа послать толпу на смерть, чем дать им правду по красивее, которую надо отстоять в борьбе. Правда – это козел, за которым идут бараны.
      -Это цинично!
      -Это только одна сторона медали.
      -И какова другая?
      -Другая сторона заключается в том, что правда является лекарством от страха и в этом случае она становится истинной верой.
      -Вы хотите свести веру к банальному страху? Это уже пытались сделать атеисты.
      -Нет, они пытались заменить одну религию другой. Атеизм – это тоже религия. Такая же, как и все остальные. И это не единственная религия, где нет бога. Есть еще буддизм. Атеизм во главе с марксизмом пытались вбить людям в головы, что бога нет. Но и то и другое является вопросом веры.
      -Тут с вами не поспоришь.
      -Но мы говорили о страхе. Мы боимся не этого. Мы боимся неизвестности, нестабильности, незащищенности. Мы вдолбили себе, что знание – сила и хотим хоть что-то знать наверняка, закрывая глаза на слабые стороны нашего познания.
      -А чем вас не устраивает познание?
      -Оно условно.
      -Но есть же точные науки. Математика, физика, химия.
      -А что, по-вашему, изучают эти науки?
      -Природу, мир…
      -Ничего подобного. Все, что мы имеем – это наш способ восприятия реальности.
      -Не думаю.
      -Да? Тогда ответьте, как мы познаем Мир?
      -Ну… при помощи наших органов чувств, приборов.
      -Именно. Наших чувств. Приборы есть попытка улучшить наши чувства. Итак, возьмем, к примеру, это дерево. Как мы его познаем?
      -Мы его видим, слышим, и т д.
      -Да, но как происходит этот процесс?
      -Как?
      -Раздражающий сигнал поступает на наши сенсоры, затем передается в мозг и в мозгу возникает информация о дереве. Так?
      -Так.
      -Но информация и дерево – совсем разные вещи, так что все, что мы имеем это наше представление о реальности, а не реальность как такова.
      -Да…
       -А вы новенький? Я вас тут раньше не видел.
      -Всего пару дней.
      -Вы гость?
      -Да, гость сына хозяйки, по крайней мере, так мне сказали.
      -Сказали?
      -Я ничего не помню.
      -Совсем ничего?
      -Совсем ничего.
      -Ну это поправимо. Вам надо создать воспоминания.
      -Но как?
      -Вообразить, придумать. Здесь все так делают.
      -Как, все?
      -На самом деле никто ничего не помнит из другой жизни, но людям, как и вам, надо знать. Без этого они хандрят, теряют аппетит, и т д. Поэтому все всё придумывают сами.
      -Но ведь это будет неправдой!
      -Вся наша жизнь неправда. Наш Мир есть ни что иное, как выдумка, так что вы не будете первым, и то, что вы забыли, тоже не правда.
      -Но почему?
      -Возьмем любое событие из вашей памяти. Например, завтрак. Ваше внимание выделило только фрагмент информации. Затем вы кое-что забыли, кое-что сгладили, кое-что домыслили. А что это, если не выдумка?
      -И вы хотите, чтобы я с вами согласился?
      -А у вас есть выбор? Хотя есть. Вы можете спрятать голову в песок. Обозвать меня старым обманщиком и уйти.
      -Но ведь вы на самом деле обманываете этих людей?
      -О нет, я им продаю правду, которую они хотят.
      -Но ведь в ваших конвертах обман!
      -Ошибаетесь. Там ничего нет. Они пусты. Но никто еще ни разу мне не сказал этого.
      -Но почему?
      -Не знаю. Но одно дело хранить правду на сердце, держать ее в руках, любоваться, а другое дело ее знать. На это не каждый может решиться.
      -Но почему? И потом, природное любопытство…
      -Да, но оно не сильнее природного страха. А вдруг она не стоит того?
      
      
      За обедом я решил еще раз поговорить со служанкой.
      -Задержитесь, пожалуйста, Мисси.
      -Слушаю вас.
      -Я хочу с вами поговорить.
      -…?
      -Вы не знаете, когда приедут хозяева?
      -Не знаю.
      -Они что, раньше не ездили в город?
       -Дело не в этом. Я их вообще никогда не видела.
      -То есть, как это вы их не видели?
      -Сколько я здесь живу, они ни разу сюда не приезжали.
      -А кто-нибудь вообще их видел?
      -Нет. Насколько я знаю, нет.
      -Но как же вы узнали, что я гость сына хозяйки?
      -Вы вышли из комнаты для гостей сына хозяйки.
      -И все?
      -Этого достаточно.
      -А кто вас принимал на работу?
      -Никто. Я проснулась в комнате для прислуги.
      -Ну и?
      -Здесь каждый просыпается в своей комнате и остается навсегда.
      -И что, отсюда нельзя уйти?
      -А зачем?
      -Разве вам не интересно, каков он, Мир?
      -Мой Мир – это Дом. Мне надо заниматься делами. А все эти любопытства… - она вздохнула, – здесь все равно ничего нет вокруг. Отсюда еще никто не уходил. Болтают, конечно, многое. Да вы и сами, наверно уже убедились, но разве ж им можно верить?
      -Я все равно отсюда выберусь.
      -Это ваше право, но куда?
      -Домой.
      -А где ваш Дом?
      Где мой Дом? То бы я сейчас ни отдал за то, чтобы узнать, где мой Дом. Разговор с Мисси полностью выбил у меня почву из-под ног. Я потерял чувство реальности, чувство того, что все происходит на самом деле, а не на страницах какого-нибудь последователя Кафки. Полный сомнений и беспокойств, я отправился к себе в комнату.
      
      
      -Сегодня вы завтракаете не один, – заговорщически подмигнула мне Мисси.
      -А с кем? – неужели вернулись хозяева!
      -В другой комнате для гостей кто-то есть. Говорят, что там молодая дама.
      -Кто говорит?
      -Не знаю, правда, какая она, - Мисси проигнорировала мой вопрос, - никто ее еще не видел, но должно быть хорошенькая. А теперь извините, мне надо накрывать на стол.
      Женщина! Молодая и, наверно, красивая. Мне почему-то сразу представилась высокая, стройная, черноволосая красавица с огромными, завораживающими глазами. Меня охватило волнение предвкушения этой встречи… Черт! Надо успеть привести себя в порядок! Я быстро принял душ, хорошо, почистил зубы, побрился, немного подумав, побрил подмышки. Крем одеколон… нет, сушиться, пожалуй, не стоит… Что же одеть? Брюки… легкие светлые брюки, рубашку с коротким рукавом, высокие носки (терпеть не могу, когда из-под брюк выглядывают голые щиколотки), туфли, мягкие летние туфли. Собравшись, я пулей спустился вниз. Ее еще не было. Тем лучше. Я сел так, чтобы было видно лестницу, по которой она должна будет спускаться к завтраку.
      Она была рыжей, огненно рыжей. Большие, выразительные глаза, оттененные длинными, пушистыми ресницами на ярком, именно ярком, запоминающемся лице. Невысокая, стройная, с небольшой, но и не маленькой грудью. Она была в коротком сарафане и босоножках почти без каблучков на красивых ногах.
      Было заметно, что она нервничает.
      -Прошу вас, - я подвинул ей стул.
      -Спасибо. Я опоздала?
      -Совсем нет. Просто я пришел несколько раньше.
      -Мы будем завтракать вдвоем?
      -Да.
      -Простите, вы хозяин, - она совсем смутилась и густо покраснела.
      -Что вы, я такой же гость, как вы, и тоже ничего не помню.
      -Правда! – она несколько оживилась.
      -Совершенно. Даже имени своего не знаю.
      -Я тоже.
      -Здесь никто ничего не знает о прошлой жизни. Хозяев здесь тоже никто и в глаза не видел.
      -Но кто-то же нас сюда привел?
      -Вряд ли. Как бы это не выглядело абсурдно, но мы сами появляемся в комнатах, которые и определяют нашу судьбу. Мы с вами – гости, потому что мы появились в комнатах для гостей.
      -И что, все здесь так и живут.
      -Совершенно. Некоторые, правда, сами создают себе прошлое, но это не более чем результат их фантазии.
      -Вы давно здесь?
      -Уже несколько дней.
      -Интересно, и чем вы занимались все это время?
      -Пытался отсюда выбраться.
      -А мы пленники или заложники?
      -Нет, но никто еще не покидал Дом.
      -Да? И почему же?
      -Никому это не приходило в голову. Их тут устраивает все.
      -А что не устраивает вас?
      -Не знаю… Вы не поверите, я не знаю ответа на ваш вопрос. Похоже, меня здесь устраивает все.
      -Тогда зачем вы пытались отсюда выбраться. Как я поняла, безуспешно.
      -Не знаю… Я не думал об этом. Я просто хотел вернуться Домой.
      -А где ваш Дом?
      -Понятия не имею.
      -А вам не приходило в голову, что это и есть Дом?
      -Это не может быть Домом?
      -Почему?
      -Потому что я гость.
      -Ну и что?
      -Как что! Дом… Дом – это там, где ты хозяин.
      -Не всегда. К тому же ничего так не условно, как звание хозяина. Завтра Дом может быть разрушен, может сгореть, может быть отнят за долги… К тому же Дом может быть чужим, Домом брата, например, или родителей. Или можно снимать Дом. Да мало ли…
      -Я вижу, вы склонны к философии.
      -Я склонна к практическому взгляду на вещи. Так почему вам не удалось отсюда выйти.
      -Почему, я выходил.
      -Ну и?
      -Там степь. Голая, безлюдная степь, как минимум, на сотню миль вокруг.
      -Вот оно что.
      -Увы.
      -Хорошо. Тогда, может быть, на правах более старшего гостя, покажете мне Дом?
      -Честно говоря, из меня плохой гид. Я почти совсем его не знаю.
      -Правда? Вы пытались покинуть то, о чем совсем ничего не знаете?
      -Зато я знаю, что здесь чудесный сад.
      -Обожаю сады.
      -Тогда прогуляемся после еды?
      -Замечательная мысль.
      
      
      -Нет, не могу…
      -Но почему?
      -Не знаю, это наверно еще из той жизни. Не могу я, вот так, с незнакомым человеком.
      -С незнакомым! Иногда мне кажется, что я знаю тебя всю жизнь.
      -А я тебя действительно знаю всю жизнь, всю эту жизнь, но все равно…
      С ее появлением, казалось, преобразилось все. Дом стал более светлым, более уютным, более родным. Я больше не помышлял о том, чтобы покинуть это сказочное место, подарившее мне ЕЕ. У нас было все: Волшебный сад, луна, падающие звезды, ужин при свечах в рояльном зале. Вампир играл виртуозно, а Мисси подала нам лучшее вино. В воздухе витал дух предвкушения…
      Но когда я попытался ее поцеловать, просто поцеловать, она вежливо, но в то же время настойчиво отстранилась.
      -Пойми, ты хороший парень, но я… я не могу…
      Мы не знакомы, черт! Нас не представили! Вздор, совершенно нелепый в подобной ситуации ритуал! А без него… Я был вне себя.
      -Знаешь, кажется, я нашла выход, - совершенно спокойно сказала она.
      -Какой? Говори же!
      -Давай ты будешь Адамом, а я Евой. Мисси, вы не могли бы нас друг другу представить.
      10 03 01. 23 04 02.
      
      
      БЕДА
      
      
      Мы ждали. Она должна была прийти ночью, этой чертовой ночью. Уже с обеда замолчали обычно переговаривающиеся между собой собаки, исчезли, затихли птицы. Даже ветерок, легкий ветерок, который обычно бывает даже в тихую погоду, тоже забился подальше в нору, и тихо боялся, как те, кто был на цепи и не мог мчаться прочь со всех четырех ног, жадно ловя ртом холодный, зимний воздух.
      К вечеру почувствовали ее и мы. Маме, которой не помогал обычный набор "от сердца", "от давления", "от головы", пришлось делать укол: двойная доза лекарства, а потом еще…
      Она была в тяжелом, лишенном жизни воздухе, который давил на уши, словно я был глубоко под водой, воздухе, вызывавшем усталость и одышку. Она была в боли, которая пульсировала в сдавленном спазмами затылке, оставшейся даже после двух или трех таблеток Баралгина, хотя обычно мне хватало одной. Была она в боли и ломоте, терзающих мое тело, словно был разгар гриппа. Была она и в страхе, противном животном страхе, заставляющем бояться всего и вызывающем липкий противный пот. Больше всего мне хотелось забраться с головой, как есть в одежде, под одеяло, спрятаться, закрыть глаза и ни о чем не думать.
      Вместо этого я тихо выматерился и начал собираться на улицу.
      -Ты куда? – спросила мама.
      -В гараж за ключами. Надо отсоединить газовый баллон. На всякий случай, - добавил я, чтобы как-то приободрить маму.
      -Ты ж не долго?
      -Конечно, ма.
      А на дворе светило солнце, был легкий мороз. Свежий, еще совсем чистый снег приятно скрипел под ногами. Мне вдруг захотелось курить.
      -Вот черт! – сказал я себе. Надо же, после шести лет воздержания от табака. Правда, что эта зараза остается навсегда.
      Я быстро отсоединил баллон и хотел сначала отнести его в сарай, но, подумав, решил положить его в огороде, подальше от дома. Конечно, это был, скорее, способ успокоения, чем выход, но лучше уж так. Лучше уж так… Газ заканчивался, и баллон был сравнительно легким. Вот так, между кустами роз будет нормально. Я обошел наш старый саманный дом, обложенный кирпичом, проверил хлипкие ставни, словно это могло помочь. Ближе к ночи я потушил и вычистил печку. На какое-то время тепла батарей еще хватит, потом. До потом надо еще дожить. Никогда еще эти слова не были столь актуальны. Главной, а, пожалуй, единственной надеждой был погреб. Хорошо, что я сохранил вход из дома. Чтобы хоть чем-то себя занять, я освободил крышку, "на всякий случай" спустился в подвал, осмотрелся. Ничего, только надо заранее принести теплые вещи. Тогда будет не до них.
      -А мы в детстве прятались под кровать. Тогда у нас часто были воробьиные грозы. Не знаю, почему они так назывались. Молнии били одна за другой, не переставая. Столько домов тогда сгорело. Стоило начаться грозе, как мы: я мама, Лена, Катя (мамины сестры) заберемся под кровать и сидим, словно это могло спасти… А в войну мы прятались в погреб. У нас тогда были глубокие погреба. И мы по несколько семей… Вот все помню, а как мы тогда в туалет ходили, не помню, хоть убей.
      Ночью, часов в одиннадцать отключили свет.
      -Включить свет? – спросил я у матери.
      -Так отключили.
      -Я имею в виду свечи.
      -Где ты их будешь искать? Иди лучше сюда. Посидим…
      Я сел рядом с матерью на кровать. Она взяла меня за руку. Мы тихо сидели и слушали, как тикают часы.
      -Хоть посидим вместе, - сказала мама.
      Ее слова вызвали в моей душе приступ боли. Хоть посидим. Неужели нужно ожидание, подобное ожидание как сегодня для того, чтобы вот так посидеть, просто посидеть с самым близким, самым родным человеком! А ведь я целыми днями мог заниматься своими делами, так с ней и не заговорив, а она все держала в себе, моя одинокая рядом с сыном мама!
      Я не был единственным ребенком в семье. У меня есть брат, старший брат, но после… Мы не виделись уже несколько лет.
      Ожидание. Для тех, кто хоть раз ждал, так как мы, достаточно этого слова, остальным все равно не понять, каково это, вот так ждать.
      -Кажется, становится легче, - неуверенно сказала мама, и вдруг одна, а следом другая залаяли собаки, зарычал мотор трактора.
      -Кажется, обошлось. Который час?
      -Пол шестого.
      -Надо, наверно, вставать.
      -Пойду открою ставни.
      На улице было светло, почти как днем. На чистом и особенно звездном небе светила огромная, полная луна. Было светло настолько, что можно было читать.
      -Сережа! Сергей!
      Возле калитки стояла Галина, новая жена брата. Вот так сюрприз.
      -Пойдем, скорее, - она схватила меня за руку, когда я подошел к калитке.
      -Что случилось? – Галина была в истерике.
      -Пойдем, там… - она тянула меня за руку через забор, не давая открыть калитку.
      -Да не тяни ты! Дай выйти.
      -Извини, - она отпустила мою руку, но стоило мне оказаться за двором, как она снова схватила меня за руку и потащила за собой к старой церкви, которая была рядом с домом.
      Навстречу нам шел брат. Он немного постарел с того времени. У него был грустный и какой-то обреченный вид. Когда между нами осталось несколько шагов, его лицо огрызнулось в зверином оскале волчьей пасти. За обликом брата скрывался монстр, чудовище, порождение ночных кошмаров. И это после того, как я уже вздохнул с облегчением! Я был не в силах что-либо сделать, чтобы помешать ему. В бессильной злобе я кричал слова проклятия. Он улыбнулся. Он улыбнулся мне, мой старший брат. Глаза наши встретились, и вдруг я понял. Я все понял! Уже тогда, несколько лет назад…! И это ради нас! Ради нашей безопасности!
      -Прости! – крикнул я брату, но он уже метнулся черной тенью за угол церкви, заметив что-то позади меня.
      Ко мне спешила мама. Она услышала крики, и поспешила на помощь, в чем была, даже не подумав одеться.
      -Все нормально, мамочка, все хорошо! – повторял я, идя ей навстречу, а по моим щекам текли слезы.
      30 01 01
      
      
      ИЗБАВЛЕНИЕ
      
      
      Впервые я увидел его еще в детстве. Было мне тогда лет десять, одиннадцать, сейчас уже и не помню. Высокий, худой, с длинными черными волосами. На нем был старинный, как в фильмах про пиратов или мушкетеров плащ, полинявший от времени и такая же, повидавшая на своем веку шляпа. Он ехал, не торопясь, на огромном черном коне по далекой, в наших краях такой земли нет, огненно-красной пустыне. Наши глаза встретились, и меня поразила вселенская грусть этих всепроникающих глаз, для которых не было тайн в этом мире. Он ехал за мной, этот странный человек. Меня накрыла волна панического неконтролируемого ужаса. Я проснулся от собственного крика, моя постель была мокрой.
      -Успокойся, милый, это всего лишь сон, - уговаривала меня мама, перестилая постель, - это всего лишь сон…
      С тех пор я видел его каждый месяц. Он был все такой же грустный, все в той же черной старинной одежде, все на том же огромном коне. Но каждый раз он был все ближе и ближе. Иногда наши глаза встречались, и тогда он смотрел на самое дно моей души, а я, парализованный его волей, не мог отвести глаза. Проснувшись, я больше не мог уснуть до самого утра. Я сидел в темной комнате, закутавшись с головой в одеяло, и ждал, когда мама, начнет тарахтеть на кухне тарелками, давая тем самым разрешение на подъем.
      Я был совершенно беспомощный перед своими страхами. Уже тогда я был одинок, как никто другой, потому, что у меня были отец, мать, друзья-приятели, но вместе с этим я жил один на один со своими страхами, изображая обычного парня, такого, как все. Мне не к кому было обратиться за помощью или сочувствием. Отец был всегда занят. Мать, но разве мать способна серьезно относиться к душевным мукам сына, да еще к таким, которые выходили за рамки ее житейских представлений. Друзья бы просто меня засмеяли.
      Я пустился в бега, как только обрел самостоятельность. Я постоянно переводился из одного университета в другой, менял работу, отправлялся во всевозможные экспедиции. Ни семьи, ни друзей, ни врагов. Из вещей у меня был только походный чемодан и скоростной автомобиль, всегда отлаженный, всегда с полным баком бензина. Я был самым одиноким человеком на Земле, самым одиноким и самым испуганным. Если я и не сошел с ума, то только потому, что мое проклятие стало и моим спасательным кругом. Жизнь в постоянной опасности. Только рефлексы, только самосохранение.
      Я превратился в адепта бегства, стал тенью, без имени, без адреса, без лица. Я появлялся и исчезал совершенно незаметно. Он постоянно шел по моему следу, постоянно сокращая расстояние между нами. Теперь он был уже не в далекой пустыни, а совсем рядом, в тех местах, откуда я мчался на полном ходу пару дней назад. Теперь нас разделяли часы.
      Это был поединок длинною в жизнь, танец охотника и жертвы, борьба умов, где оружием были воля, скорость, реакция и умение не оставлять следов.
      Мои постоянные метания между страхом и одиночеством, постоянное напряжение и усталость, постоянная походная жизнь превратили меня в инвалида. У меня болело практически все, начиная с мигреней и гипертонии, заканчивая сахарным диабетом и одышкой. Сердце мое не годилось даже на свалку, а нервы… Несколько раз я думал, что умираю, но я так и не решился позвонить в скорую помощь, боясь засветиться, боясь задержаться на одном месте на лишние несколько часов.
      Так не могло продолжаться вечно, и вот однажды… Фраза из приключенческого романа прошлых веков. Сегодня. Сегодня я понял, что больше не могу, что это выше моих сил, и я сдался, я сломался, и вместо того, чтобы собирать вещи и мчаться дальше, куда заведет эта сумасшедшая гонка, я, не торопясь, оделся, купил самое дорогое вино и вернулся в номер. Я решил ждать.
      Когда вторая пачка сигарет подходила к концу, я услышал, как к гостинице подъехал автомобиль, как хлопнула дверца. Я отчетливо слышал это, хотя номер был защищен от посторонних звуков. Минута, другая, третья… В дверь уверенно постучали.
      -Входи. – Сказал я ему без церемоний.
      Было бы неуместно и глупо после стольких лет нашей извращенной близости обращаться к нему на "вы".
      Он был таким же, как во сне, только разве что немного старше, да и одет в обычный, не дешевый, правда, современный костюм.
      -Я пришел тебя избавить. – Грустно сказал он.
      -Выпьешь?
      -Не откажусь.
      Наши глаза встретились, и огромный камень свалился у меня с души. Впервые за все годы бегства я почувствовал себя легко. Я никуда не спешил, никуда не бежал, никуда не мчался. В его глазах было вселенское милосердие и любовь. И вдруг я понял, что люблю этого усталого грустного и безмерно одинокого человека, всей жизнью которого был я. Воистину наша жизнь была немыслима друг без друга. Друг без друга мы были никем.
      Он наполнил бокалы.
      -За встречу.
      Мы выпили не чокаясь. Затем, не спеша, молча выкурили по сигарете, затем…
      -Здравствуй, Брат, - Сказал я, когда он навел на меня пистолет.
      -Здравствуй, Брат, - Сказал он и спустил курок.
      21 08 01
      
      
      МАСКА
      
      
      Он умирал. Это был вопрос нескольких часов или, может быть даже, минут. Он понял, что умирает, когда вдруг, ни с того, ни с сего, почувствовал тоску по украденному детству. Когда-то ему говорили, что человек, чуткий человек узнает за три дня о приходе смерти. Смерть приподнимает с лица покрывало… Кто это сказал? Когда? Теперь это было не важно, как, наверно, не было важно никогда, иначе он бы запомнил, он бы обязательно запомнил. Обязательно? Сколько действительно важных вещей навсегда затерялось в недоступных глубинах памяти, и сколько всякой ерунды лежит на поверхности!
      Два дня назад смерть показала ему свое лицо, и это было лицо детства, лицо украденного детства, которого у него никогда не было. Чего бы он сейчас не отдал… Странно, но он никогда раньше не думал о детстве. Сначала он вообще не знал, что это такое, потом, когда воспитывал детей, их детство было чем-то само собой разумеющимся, но ему и в голову не могло прийти, что у него тоже могло бы быть детство, если не здесь, то хотя бы там, раньше.
      Раньше… Он не то, чтобы совсем не помнил, что было там, раньше, но его воспоминания больше походили на фрагменты сна, когда в момент пробуждения теряется самое главное: откровение, мысль, высшее значение происходящего. Пробуждение смерти подобно. Смерть… Скоро он узнает ответ на вечный, терзающий человечество вопрос… Сон – это таинство, праздник, буйство красок, тогда как пробуждение… Стоит открыть глаза, и высшее откровение остается с той стороны сна, и как бы ты ни пытался, все, что ты сможешь оттуда вынести, это несколько отдельных а очень часто и бессмысленных кадров, которые почему-то и принято считать сновидениями. Он же знал, что эти обрывки есть ничто иное, как мусор: грязь с башмаков, объедки, пролитое вино. Да и как ему не знать, если он был на этом празднике, жил им, дышал его ароматом. Ему повезло. Другим же, с их рациональным мышлением и бодрствующим сознанием вход туда был запрещен, разве что безумие иногда позволяло заглянуть в качестве не прошенного гостя на этот праздник небытия.
      Раньше… Мог ли он знать, что было раньше, мог ли доверять самому ветреному из созданий – собственной памяти! Сколько раз, когда они вспоминали что-то вместе с женой, он всегда натыкался на: "Нет, это было не так". И если два человека прожившие рядом всю свою жизнь… А они вместе всю жизнь, без преувеличения. Всю жизнь вместе с того пробуждения… Но в мире собственной памяти каждый из них прожил эту жизни по-своему. Так можно ли после этого доверять памяти! Или рассудку, утверждающему, что прошлое не может быть разным, что оно для всех одно и то же? Но не есть ли прошлое порождением памяти? Или это память является кривым отражением прошлого? Но тогда само прошлое есть не больше, чем миф. И кто здесь может быть судьею или свидетелем?
      Раньше он жил там, в мире грез и вечного обновления. Тогда… Хотя, откуда ему знать, как было тогда, если тогда он чувствовал, видел и жил по-другому. Уже много позже, когда они смирились с потерей сразу двух сыновей, один из которых… Он попытался выведать у супруги, что она помнит о той жизни до пробуждения, но она, практичная, как все женщины, напомнила, что сегодня вторник, а по вторникам он должен… А был ли тогда вторник? И был ли хоть один вторник вообще? Хотя бы один единственный вторник, общий для всех?
      Нет, это не было попыткой пустого сожаления о безвозвратном прошлом. Он давно уже смирился с пробуждением, как смирился с потерей сына, старостью и приближением смерти. Это была тайна, тайна, мучавшая его все эти годы, тайна, предшествовавшая его пробуждению. Он постоянно пытался вспомнить, пытался разгадать, приподнять завесу мрака, он почти находил ответ, почти держал в руках пугливую, бьющуюся отгадку, но она всегда вырывалась из рук, и, шумно хлопая крыльями, устремлялась прочь. Он всегда вспоминал этот шепот, иногда лицо. Он не мог разобрать значение слов, но они и не были важны. Важным было лицо шептавшего, его голос, мимика, ужимки. Это был голос знакомого существа (в том мире могло шептать все, что угодно), которое не хочет, чтобы его узнали. Что-то в этом лице было не так. Потом был крик, яростный крик старика, брызги слюны, обвинения. Что-то они тогда сделали не правильно, но он не помнил что. Потом было пробуждение. Они проснулись одновременно, проснулись от холода, и им пришлось прятаться в охапках листьев от холода, пока не появились первые…
      Тогда он принял эту жизнь как данность во всех ее проявлениях, заранее смирившись со всем, что его ожидало, и даже когда случилось непоправимое… Помнится, его тогда обвинили в бездушии, и он молча проглотил оскорбления, как молча глотал свою жизнь потом год за годом. Да и могло разве быть иначе? Разве мог он рассчитывать на понимание, понимание другим человеком, если даже с самым близким из людей у него нет и пяти общих минут? Да что минут, пяти, нет, даже одного общего мгновения! Прожитое мгновение – это уже прошлое, память, обман… И мы смотрим друг на друга глазами памяти, каждый с колокольни своего прошлого, и удивляемся, что не можем договориться иногда даже в самых элементарных вещах, не понимая, что единственной точкой соприкосновения может быть только сейчас, и это сейчас мы всегда упускаем.
      И что же произошло тогда на самом деле? Что заставляет его вновь и вновь возвращаться к той, надоевшей до тошноты истории. Какую тайну скрывает этот шепот? Говорят, смерть обостряет зрение. Сможет ли он сейчас, на смертном одре увидеть происходящее тогда, или он покинет мир, так и не познав этой тайны?
      Он увидел смерть с лицом улыбающегося младенца. Она бесшумно подошла к изголовью кровати, наклонилась к самому уху и пошептала одно единственное слово. Маска! На лице у шепчущего была маска! Теперь он отчетливо вспомнил его лицо, и шепот, а потом перекошенное лицо старика. Они были рядом, эти два лица, нет, одно, это было одно лицо!!!
      -Пойдем, - услышал он ласковый голос смерти, - пора. Пора тебе получить ответ и на последний вопрос.
      05 02 01
      
      
       МЭРИЕН
      
      
       Здравствуй милая. Вон ты уже какая. Проснулась совсем. Соскучилась? Как спалось-зимовалось? И словно в ответ ему, она прошелестела своими молодыми еще липкими и душистыми листочками. Да, она изменилась с тех пор. С тех пор, как… Выросла, укоренилась, стала совсем большой, сильной. Совсем уже стала самостоятельной.
       Утро поразило его своей тишиной. И хотя он готовился к ней, знал, что кроме него никого больше не осталось в деревне, но все равно он и представить себе не мог, что где-то в мире есть такая абсолютная тишина. Их деревня хоть и была маленьким затерянным островком жизни среди гор и ледников, всегда жила своей пусть и не заметной жизнью. И пусть не всегда было слышно людей, но кричали петухи, блеяли овцы, мычали коровы. Ночью переговаривались собаки, а глухая Салли включала на полную громкость свой радиоприемник с утра пораньше. Она давно уже потеряла остатки слуха, и теперь радио слушала вся округа, кроме самой Салли, у которой были ее привычка и полная могильная тишина. Все это было настолько буднично-привычным, что пока все это было здесь, рядом, он не обращал ни на что внимание, но сегодня… Сегодня слух резала тишина.
       Впервые они появились с неделю назад. Молодые, энергичные, в форменных куртках и фуражках, отчего их сразу приняли за солдат (полицейским в деревне нечего было делать). Все почему-то сразу решили, что война, хотя солдаты вполне могли быть и на учениях. В деревне сразу же началась паника. Развизжались бабы, стали растаскивать ничего не понимающих, и поэтому упирающихся, что было сил детей, прятать их по подвалам, а затем молиться и, плача, вспоминать ту войну, когда вот так увели…
       Паника стихла сама собой, как и началась. Им удалось объяснить, что они не солдаты, а служба спасения, и к солдатам не имеют никакого отношения. Но они пришли с дурной вестью. Где-то что-то прохудилось, где-то что-то затопило, и теперь сотни людей пытаются устранить… Но если эта штука все-таки прорвет, то на месте нашей долины будет большое озеро, так что жителям деревни строго-настрого запрещалось далеко отходить от своих домов, и предписывалось быть готовыми к срочной эвакуации, которая может быть…
       Тогда он не предал их появлению никакого значения. Вот уже несколько лет, с тех пор, как… он жил одним днем, полностью отдаваясь домашним делам, и заботе о ней. Вот уже несколько лет он только и делал, что заботился о ней: поливал, опрыскивал, удобрял, защищал от зверей да от людей, которые так и норовят все сломать… Тогда он не обратил на них внимание…
       Вчера они появились вновь. Теперь их было значительно больше, они были на огромных мощных грузовиках-вездеходах с мигалками. Ждать больше было нельзя. Несмотря или вопреки, но стихия оказалась сильней человека, и сюда, набирая скорость, мчится мощный селевой поток, который смоет все через… Деревня превратилась в потревоженный муравейник. Все бегали, суетились, спорили из-за места в грузовиках, мигающих разноцветными огнями и напоминающих мифических чудовищ. Наконец все разместились, и колонна двинулась. Впереди ехали грузовики, за ними шли те, кто гнал скот.
       Мэриен! Подумал он, когда спасатель поведал ему о надвигающейся беде, и он понял, что уже поздно, уже слишком поздно, что она уже не вынесет… Он не стал вдаваться в подробности, не стал спорить со спасателем, объявившим ему об эвакуации. Он даже не спрашивал, что случилось. Тот пытался рассказывать о селевом потоке, о том, что где-то что-то подмыло, где-то что-то перекрыло, и теперь на них надвигается… Да, сказал он спасателю, конечно, а сам раздал все свое барахло редким друзьям, и ушел в горы, откуда была видна деревня, и где его никому не пришло в голову искать, хотя никому и так не пришло в голову его искать. О нем вообще некому было помнить в деревне. Он подождал, пока колонна скроется за горизонтом, и вернулся домой, чтобы провести там последнюю ночь.
       Утро. Он один в умершей за несколько часов деревне, умершей еще до того, как стихия, даже не заметив, снесет ее с лица земли. Птицы и те улетели из этого проклятого места. Времени оставалось мало. Он быстро собрал вещи и отправился к ней. Утро было по настоящему весенним. Несмотря на прохладу, восходящее солнце обещало теплый денек, один из тех, которым так радовалась, как могла радоваться только она… Мэриен-Мэриен…
       Он влюбился в нее с первого взгляда. Из-за нее он и остался здесь, в этой забытой богом деревне, куда заехал на пару дней, чтобы… Она была бойкой, веселой, неугомонной. Казалось, что жизнь бьет из нее фонтаном. Они поженились. Прожили вместе несколько счастливых лет. С годами его страсть только набирала силу и становилась все неистовей. Детей у них не было, но они сильно не переживали, ведь у него была она, а у нее он. Она обожала его безумной, всепожирающей страстью.
       Тогда был такой же замечательный весенний день. Было тихо. Воздух сводил с ума своими дурманящими ароматами. Они бросили все дела и решили устроить маленький пикничок на любимой (там он признался ей в любви) лесной поляне. И вот ни с того, ни с сего эта странная молния, и Мэриен, превратившаяся в дерево на его глазах.
       Он продолжал страстно, безумно ее любить. Ему и в голову не могло прийти, что можно встретить другую женщину, что она умерла, перестала быть человеком. Он, как и прежде, любил ее и продолжал любить ее, несмотря ни на что. Теперь он ни о чем не думал. Ел, спал, убирал, занимался хозяйством. Он все это делал в состоянии, близком к сомнамбулическому, и его голова становилась пустой, ватной и гудела, как старый трансформатор. Все свободное время он проводил возле нее. Он вскапывал землю, удобрял, опрыскивал, делал все необходимое, а потом садился возле нее на землю, и впадал в оцепенение, пока не начинал слышать ее голос…
       Все решили, что он чокнутый, а после того, как он выгнал пинками из дома священника за то, что тот попытался наставить его на путь истинный… Священник попытался ему намекнуть, что его отношение к дереву напоминает идолопоклонничество, что греховно, и противоречит истинной вере… Он взбесился, и если бы не быстрые ноги, кто знает, что бы было со святым отцом. С тех пор люди старались держаться от него подальше, хотя продолжали относиться к нему с сочувствием.
       А он жил своей женой. Она продолжала оставаться разной, как была всегда разной в той, прошлой жизни. Летом нежной и ласковой, зимой тихой и задумчивой. Весной…
       С днем рожденья, милая. Он поставил сумку возле нее на землю. Достал бутылку вина, еду. Наполнив бокалы, он вылил содержимое ее бокала на землю, затем осушил свой. Ну вот, милая, скоро мы встретимся. Надеюсь, тот мир лучше. А это на случай малодушия. Он достал цепь, на какие обычно сажают собак, ловко приковал себя к дереву и зашвырнул как можно дальше все инструменты.
       Он сидел, прижавшись спиной к дереву, попивая вино прямо из горлышка (бокалы он тоже вышвырнул), и ждал…
       11.03.01.
      
      
      НЕВИДИМКА
      
      
      Пиво было теплым, выдохшимся и слегка отдавало мылом. Отвратительное пиво. Эх, в другом бы месте, в другое время и при других обстоятельствах… Но только не сейчас. Сейчас надо молча глотать это жуткое пойло, следя за тем, чтобы лицо выражало исключительно усталость и тупое уныние. И никаких резких движений. Абсолютное слияние с ландшафтом, черт бы его побрал. Я сделал большой глоток. Возможно, на какое-то мгновение я потерял над собой контроль, потому что парень, сидящий рядом со мной за стойкой как-то уж очень внимательно на меня посмотрел. Скорее всего, уловил что-то на уровне инстинктов. Это не страшно. К тому времени, как хоть что-то сможет достичь его полуразложившегося сознания, меня здесь уже не буде. Скоро меня здесь не будет. Еще пара минут, и откроется следующий карман, следующий квант безопасности.
      Кто не играл в детстве в прятки? Для меня эта игра с самого начала стала философией жизни. Я не был ни сильным, ни смелым, ни быстрым, что в наших местах было подобно смерти, если ты не имел особого дара или таланта, способного сохранить тебе жизнь. Моим талантом было умение прятаться. Нет, я не сидел целыми днями дома и не убегал от местных жлобов и хулиганов, наоборот, я всегда старался быть в гуще событий, находясь при этом в зоне безопасности.
      Зоны безопасности. Они как мыльные пузыри: появляются, искрятся своими непроницаемыми для ищущего боками и исчезают, оставляя после себя мокрый след непонимания. Люди сталкиваются с ними буквально каждый день в своей повседневной жизни. Кто хоть раз не переворачивал вверх дном весь дом, чтобы найти какую-нибудь безделицу, которая, в конце концов, обнаруживалась чуть ли не на самом видном месте? И такие зоны есть всегда. Более того, между ними существуют мосты. На самом деле они не исчезают, а перетекают с места на место. Зона рождается, растет, созревает, после чего перетекает в новое место, запуская туда щупальце-коридор. Можно всю жизнь прожить внутри такой зоны, и никто даже не вспомнит о тебе.
      Игру в прятки вытеснило ужасное в своем идиотизме увлечение. Мы ходили играть с поездами. Дело было недалеко от железнодорожного моста через реку. Поезда там всегда замедляли ход. Мы поджидали поезд, чтобы, выбрав момент, прошмыгнуть между колесами на другую сторону рельсов. А чуть позже, когда эта забава нам надоела, мы прыгали с поездов в реку, что было значительно опасней, так как надо было рассчитать свой прыжок так, чтобы не столкнуться с одной из бесчисленных металлических опор моста. Увлечение, которое многим из нас стоило жизни.
      Тогда-то я и понял, что наша жизнь – это бесконечная вереница поездов, с которых рано или поздно приходится прыгать. Стоит ошибиться хоть на мгновение, и жизнь размажет тебя по одной из бесчисленных опор. Те же, кто так и не удосужился это понять, становились безобразными, размазанными по железнодорожному полотну кусками мяса, а потом, когда наши забавы стали менее безопасными, натыкались на ножи и пули, или же навсегда исчезали за колючей проволокой, следуя по бесчисленным исправительным заведениям.
      Не высовывайся! Будь внешне таким, как все! Старайся полностью слиться с ландшафтом! Этот закон я узнал слишком поздно. Я очутился в экспериментальном классе особой школы с практически свободным режимом. Можно было даже прогуливать занятия. Осознав ошибку, я сосредоточил все свои силы на то, чтобы полностью овладеть искусством "невидимости", как я окрестил этот принцип. Я старался быть невидимым всегда и везде, даже ночью во сне я не забывал об этом. Результат превзошел все мои ожидания. Буквально через год меня перестали замечать. Обо мне либо вообще ничего не говорили, либо воспринимали, как нечто само собой разумеющееся, на что не стоит обращать внимание. А через три года я научился даже уклоняться от обязательной терапии. Нас сгоняли в большой актовый зал, и заставляли смотреть специальные фильмы: яркое мерцание и совершенно неразборчивое бормотание. После таких сеансов мы буквально корчились от головной боли.
      Не знаю, в кого нас хотели превратить, и никогда уже не узнаю. Нашей группе не повезло. Что-то в эксперименте пошло не так, что-то не сладилось. Эксперимент решили прикрыть, ликвидировав все ненужные материалы. Одним из пунктов ликвидации были мы: тридцать ничего не понимающих подростков. Мне тогда только исполнилось семнадцать.
      Нас направили якобы на прививку… Двадцать пять человек так и не вышли из медпункта. Кроме меня избежать прививки смогли еще четверо, но их очень быстро нашли. Последнего из них пристрелили в школьном дворе при попытке оказания сопротивления. Нас обвинили в убийстве одноклассников, меня объявили в розыск. Любому, узнавшему меня, надлежало немедленно связаться со службой безопасности школы.
      Более трех месяцев я прятался в школе, постоянно кочуя по местам безопасности. Один раз я даже ночевал под машиной моих преследователей. Я кружил по школе, ничем не выдавая своего присутствия, часто блуждая среди людей, они все равно не могли бы обратить на меня внимание. Однажды, правда, меня узнали. Но это были люди, поставившие на меня деньги (по школе принимались ставки, когда меня возьмут), и, следовательно, они не имели права влиять на результат пари. Я поставил на то, что выйду сухим из воды. К тому времени, как они опомнились, меня уже и след простыл…
      Пора.
      -Простите, где тут у вас туалет? – спросил я бармена.
      -Там, - он махнул рукой.
      -Возьмите, - я протянул ему деньги.
      Он начал нехотя копаться в кассе в поисках сдачи.
      -Оставьте себе.
      -Спасибо, если не шутишь.
      Я быстро вошел в туалет, закрыл за собой дверь. Окно. У меня было время, чтобы убрать особо острые осколки стекла. Пора. Я выпрыгнул на улицу и медленно пошел в неизвестность, ведомый исключительно капризами зоны безопасности. Заворачивая за угол, я оглянулся. Возле бара, визжа тормозами, останавливались патрульные машины.
      14 04 02
      
      
      САД.
      
      
      … времена старик. Жил он совсем один в небольшом, но уютном чистом доме среди волшебного сада. Сад же у него был воистину волшебным. Бескрайний, со всевозможными фруктовыми деревьями, посажен он был так, что всегда в нем были плоды, и всегда цвели деревья, круглый год. Климат у нас мягкий, теплый, зимой и летом одинаковый.
      И жили в том саду птицы. Огромные стаи птиц. Они радостно пели среди деревьев, довольные своей жизнью. И приходили в тот сад за плодами люди. Старик разрешал собирать плоды. Запрещал он только ранить деревья и обижать птиц.
      -Почему ты не разгонишь птиц? – Спрашивали его люди, - Они же пожирают все, что у тебя растет.
      -Мне хватает, - отвечал старик, - а птицы – мои гости, такие же, как вы.
      -Скажешь тоже, гости! Они только галдеть и могут. Какая тебе от них польза?
      -Не в пользе дело, - отвечал старик, - и потом, от вас мне тоже нет никакой пользы.
      -Смешной ты, старик. Мы и птицы…
      -Все мы едины под Богом.
      Но не могли смириться люди с обилием птиц в саду. Решили они потравить всех, а старику сказать, что напала на птиц болезнь. И вот однажды утром проснулся старик от непривычной тишины. Почуяло его сердце недоброе. Вышел он в сад, а там вся земля услана птичьими телами. Старик от горя даже дар речи потерял. А когда он нашел в саду протравленное зерно, понял все сразу и проклял людей страшным проклятием, запретил им ходить в свой сад и завел страшных собак. Разозлились тогда на старика люди, ворвались к нему всей округой. Долго надругались они над ним, пока не убили насмерть. Но мало было им смерти старика. Сожгли они его дом и вырубили все деревья. Только после этого разошлись они по домам.
      И было у нас все по-прежнему. Не было ни мора, ни голода. Как не было у нас и птиц. А гордые собой люди рассказывали детям, как ловко они проучили глупого старика.
      И понял я, что нет больше Бога ни на Земле, ни на небе, и некому воздать за кровь невинную. И понял я также, что ко мне взывает кровь старика и кровь убиенных птиц. Страшным ядом отравил я воду в колодце. Ядом, от которого умирают не сразу и после долгих мучений. Той же ночью покинул я родные места, чтобы больше никогда их не видеть. И с первыми лучами солнца очистилась душа моя. Ибо был и я в ту страшную ночь в саду, и пил я вместе со всеми яд.
      
      11.06.01
      
      
      ТИШИНА
      
      
      Кайл любил просыпаться медленно, любил полежать с закрытыми глазами, досмотреть остатки сна. Он любил промежуточное состояние между сном и бодрствованием, когда тело еще вроде бы спит, а сознание уже начинает контролировать ситуацию, и можно изменять сюжет сновидения по своему усмотрению. Окончательно проснувшись, Кайл по привычке посмотрел на часы, хотя мог бы этого и не делать. С тех пор, как они поселились на острове, он каждый день просыпался в 9-50. Кайл был противником насилия над собственным организмом, этим ежедневно-будничным аутомазохизмом под названием режим дня. День строгого режима звучит как приговор, любил говорить он. Подобно дзенским мистикам, он ел, когда хотел, и спал, когда хотел, правда, в отличие от них, он не считал это чудом. Со временем его организм сам выработал приемлемый образ бытия, и вот уже более года Кайл просыпался в одно и то же время, в 9-50.
      Проснувшись, Кайл по привычке посмотрел на часы, закрыл на пару минут глаза, стараясь вспомнить свой сон, но кроме ощущения тревоги ничего не приходило в голову. Он нехотя вылез из-под одеяла, надел тапочки и отправился в туалет. Писать, писать, писать, сказал он себе вслух, словно уговаривал, и с большим удовольствием принялся наблюдать, как струя окрашивает унитаз в желто-розовый цвет – вечером он ел свеклу. Кайл был истинным гурманом естественных отправлений. Он никогда не позволял себе справлять нужду наспех или в неудобных для этого местах. Для него это было сродни молитвы. Он медитировал в туалете, как японцы медитируют во время чайной церемонии. Здесь не было ничего случайного или неважного. Каждая мелочь имела свое неповторимое магическое значение, каждое действие было свято. Справляя нужду, Кайл получал наслаждение, сопоставимое с религиозным или эротическим экстазом. Закончив, Кайл с удовольствием спустил в унитаз воду, и отправился в ванную, где нехотя несколько раз поелозил зубной щеткой во рту, посмотрел на себя в зеркало, повертел в руках бритвенный станок, но решил, что бриться сегодня лень, и побрел на кухню.
      Отказом от прислуги, Кайл вызвал огонь на себя, так как Гала категорически отказывалась что-либо делать по дому. Кайл же любил монотонную домашнюю работу, которая, занимая руки, оставляла свободной голову, и Кайл буквально видел свой роман сцена за сценой. На диване, в кабинете, за компьютером Кайлу не сочинялось. Там он мог прорабатывать текст, искать нужные слова, углубляться в детали, но сама идея приходила, когда он занимался каким-нибудь незатейливым делом, или, как это было раньше, по дороге на работу.
      Кайл любил готовить, и если раньше он получай удовольствие, готовя для Галы, то сейчас, когда между ними установилось молчание, он делал это уже по привычке, как и многое другое в этом доме. Кофе, гренки, яичница с помидорами, салат… Они любили завтракать плотно. Накрыв на стол, он поднялся наверх и постучал в дверь спальни жены. Раньше он будил ее поцелуем, но молчание поглотило эту маленькую традицию, как и многие другие мелочи, придающие взаимоотношению людей аромат настоящей близости. Гала спускалась к завтраку в халатике на голое тело. Она терпеть не могла, когда еда (а особенно кофе) отдавала зубной пастой, и ее заспанное лицо со следами подушки, ее кое-как уложенные волосы делали похожими Галу на маленькую, капризную девочку.
      За обедом Гала умудрялась пользоваться услугами Кайла и не замечать его одновременно. Так, подойдя к столу, она ждала, когда он подаст ей стул, и только после этого садилась за стол. Когда же она хотела еще кофе, она слегка приподнимала чашку и ставила ее на стол. За время молчания она выработала множество подобных сигналов. При всем при том она демонстративно не замечала присутствия Кайла, словно все, что он делал, происходило само собой.
      После еды Гала выкуривала свою первую сигарету, не торопясь, наслаждаясь каждой затяжкой. Кайл в это время убирал со стола и мыл посуду. Затем они вместе, а вернее, одновременно шли на пляж, если, конечно, погода была хорошей. Кайл заплывал в море на несколько километров, после чего делал обход своих владений – несколько квадратных километров дикого леса, превращенного в парк. Это заменяло ему занятия спортом. Спорт как таковой Кайл не любил, но старался держать себя в форме. Гала же, раздевшись до гола, устраивалась на берегу с термосом, в котором был холодный коктейль, и книжкой, чаще это был Басе. Периодически она окуналась в море и, поплавав пару минут у берега, возвращалась к коктейлю и книге. Так продолжалось почти до самого обеда. Затем Гала принимала ванну, заранее приготовленную Кайлом, и отправлялась к себе. Раньше, до того, как молчание железным занавесом разделило их жизни, Кайл всегда купал ее в ванной. Он обожал купать ее в ванной, особенно когда купание заканчивалось любовью, что случалось тогда довольно-таки часто. Затем он нес ее на руках в комнату, где вытирал, причесывал, помогал одеться. Теперь же он готовил к ее приходу ванную и одежду: белье, колготки, платье, туфли. Все должно было выглядеть идеально.
      Собравшись, они садились на катер и ехали в ресторан, почти еще пустой. Здесь мало кто обедал так рано.
      После обеда они какое-то время дремали, каждый в своей комнате, разделенные заклятием тишины. Проснувшись, Гала отправлялась в сад, где возилась с любимыми клумбами, а Кайл садился за компьютер. Его новый роман обещал стать бестселлером, как, собственно, и два предыдущих.
      Когда Кайлом овладевало желание, он брал Галу, которая и в момент соития делала вид, что его нет. Такой секс приносил только горькое расслабление, снятие напряжение, удаление спермы, и ни чем не отличался от мастурбации, которой Кайл занимался, если Гала была где-нибудь далеко, или у нее были месячные.
      Так продолжалось целую вечность, целую, мать ее, вечность одного и того же дня, ибо все дни были более похожими, чем близнецы, скорее, это был один и тот же день, пущенный по кругу, повторяющий себя практически в мельчайших деталях.
      Так продолжалось до сегодняшнего утра, когда, отхлебнув кофе, Гала вдруг посмотрела на Кайла, и как ни в чем не бывало, как будто не было этой вечности тишины, совершенно спокойным голосом спросила:
      -Может, заваришь чай?
      21 11 01
       Уважаемые читатели, Вы можете разместить свои отзывы непосредственно в гостевой книге Тенеты, http://teneta.rinet.ru/2002/rasskaz/gb1023719624506135.html тем самым Вы поддержите мои рассказы. С уважением, автор.
  • Комментарии: 1, последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Майклов Валерий (mayklov@narod.ru)
  • Обновлено: 10/06/2002. 129k. Статистика.
  • Сборник рассказов: Проза
  •  Ваша оценка:

    Все вопросы и предложения по работе журнала присылайте Петриенко Павлу.
    Журнал Самиздат
    Литература
    Это наша кнопка

    MAFIA's
Top100