Александр Мельник

распечатать

Друг

 

 

Самое неприятное в моем детстве было то, что взрослые за меня решали, какую одежду мне носить и каким видом спорта заниматься.

С кем дружить и что читать, к счастью, я решал уже самостоятельно.

Ненавидел, помню, вязаные шапки с помпонами и разноцветные шубки. Однажды, когда я зимой гулял в парке, за мной долго и внимательно наблюдали две девушки, а потом одна из них подошла и спросила:
— Мальчик, скажи, ты — девочка или мальчик?
— Мальчик!..

Девушка развернулась и радостно прокричала своей подружке:
— Ты проиграла! Он — мальчик!



Насчет спорта теперь...

Мне хотелось быть сильным и ловким, как спортсмены-гимнасты, но когда я сказал об этом маме, она отвела меня на фигурное катание: наши чемпионы в то время были не менее почитаемы, чем киноартисты, и этот вид спорта был очень популярен у молодых мам.

Проходил я туда месяца три. Научился делать некоторые фигуры: “пистолетик” и “ласточку”, а также — кататься задом наперед и поворачиваться вокруг своей оси на триста шестьдесят градусов. Радости от этого я не испытывал никакой, мне было стыдно, что я занимаюсь таким “девчоночьим” видом спорта, и я скрывал этот факт от своих товарищей. Мои товарищи занимались борьбой, акробатикой, прыжками в воду и горнолыжным спортом. Был даже один яхтсмен.

Состоялись первые показательные выступления для родственников. Мамы и бабушки стояли за барьером, держали в руках термосы с чаем и кульки с творожными сырками, и нежно улыбались своим ненаглядным чадам, самым талантливым и красивым, как им представлялось.

Пришла моя очередь, я вышел на лед, вяло откатался под мелодию песни “Все могут короли”, и под самый конец заметил среди зрителей своего одноклассника, который пришел поболеть за сестренку.

Все, думаю, завтра о моем позоре будет знать вся школа, и решил, что больше я на этот лед не ступлю ни ногой.

Классе в четвертом меня потрясли своей былинной мощью штангисты. Но, узнав о моем желании поднимать тяжести, мама не пришла в восторг, и даже выбросила на помойку ржавые гантели, которые я на этой помойке прежде нашел и притащил в дом:
— Ты разве хочешь быть похожим на тумбочку!
— Лучше, что ли, быть похожим на сосисочку?

Не спросив, хочу ли я, мама волоком притащила меня в лыжную секцию. Я ненавидел циклические виды спорта, особенно — зимние, но у мамы на все мои протесты был только один несокрушимый родительский аргумент: “Главное, чтобы на свежем воздухе!”

В то время я не считал, что свежий воздух, это самое главное. На тренировки ходил неохотно, как в школу. Занимался без рвения, как математикой. Тренер меня недолюбливал, потому что я не рвался к победам и рекордам. Тем не менее я отзанимался там целую зиму, немножко окреп и даже порозовел.

Потом я записался на фехтование. Мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы убедить маму, что это совсем не опасно для моего здоровья.

Но с фехтования я вскоре ушел сам: мне хотелось сражаться, а вместо этого приходилось часами тыкать рапирой в мишень — маленький красный кружок, нарисованный на белой кожаной подушке, закрепленной на стене.

“Шаг назад, шаг вперед, выпад, укол. Шаг назад, шаг вперед, выпад, укол... Левую руку не опускать!”

Усохнуть можно с тоски!

Я как-то спросил нашего тренера, сержанта-сверхсрочника спортивного батальона, у которого на жесткой защитной перчатке с раструбом был нарисован череп с костями:
— Почему свободную руку надо держать так высоко?
— Потому что в старину, когда французский король запретил дуэли, драться приходилось по ночам, в укромных местах... На кладбище, например... И чтобы хорошо видеть друг друга, противники держали в одной руке шпагу, а в другой — фонарь...
Мне эта деталь показалась любопытной, и благодаря ей я даже получил четверку с плюсом по истории.



Однажды к нам в класс пришел средних лет мужчина с приплюснутым носом и сказал, что их спортивный клуб набирает мальчиков в детскую группу бокса. И предложил нам записываться тут же.

Записались все, кроме “трусов” и “слабаков”. Я к этой категории себя не причислял, поэтому тоже, разумеется, стал в очередь.



Надо сказать, что наш класс был подвержен своего рода “эпидемиям”. Если кто-то приносил в школу рогатку, то на следующий день такие же рогатки были у каждого. Если кто-то начинал стрелять из трубочки пластилиновыми шариками по девчонкам, то вскоре учителям приходилось собирать экстренное собрание, на котором мужскую часть класса отчитывали возмущенные матери, которые не могли отстирать от пластилина школьную форму своих дочерей. Если кто-то начинал мастерить бомбы из фольги и серы или поджигать дымовые шашки из пинг-понговых шариков, то на протяжении еще недели, как минимум, в школе гремели взрывы и пахло гарью. Особым шиком и доблестью, считалось подкинуть такой “подарочек” под ноги военруку, в то время, как он занимается строевой подготовкой со старшеклассниками на школьном дворе, и громко при этом крикнуть: “Ложись, тревога!”

Как-то раз Сашка, вундеркинд, увлекавшийся техникой, прикрепил к пиджаку десяток маленьких разноцветных лампочек, которые питались от аккумулятора, спрятанного в кармане. Сашка гордо расхаживал по коридору, включая и выключая свое устройство. Вскоре, следуя его примеру, половина ребят увешали себя гирляндами и мерцали огоньками наподобие новогодних елок.

С боксом получилось так же: если заниматься, то всей “шайкой”, как нас непедагогично называла директор.

Наш класс был самым хулиганским в школе. Первыми в школе закурили — мы. Первыми напились — мы. Первыми стали приносить в школу и внимательно изучать во время уроков порнографические снимки, привозимые из-за границы матросами торгового флота — мы... Первыми начали щупать одноклассниц в гардеробе — опять мы... Ну и так далее...

Мы были настоящими эспериментаторами, бунтарями, нонконформистами и первооткрывателями.

Ничего путного из моих одноклассников, насколько мне известно, впоследствии не вышло. Четверо — в тюрьме, двое, как минимум, — туда собираются, остальные, включая меня, — ни то ни се. Правда, ради справедливости, вспомню, что один из наших парней стал кандидатом физико-математических наук, доцентом университета и большой сволочью, другой — с блеском сдал вступительные экзамены в Ленинградское мореходное училище им. Макарова, где вскоре и спился, так его и не окончив.

Единственной учительницей, которая любила наш класс, была Мария Александровна — учительница пения. Оказывается, мы были очень музыкальны и на редкость певучи. Так, во всяком случае, она говорила. Нам легко давался любой репертуар: классика, романсы, революционные песни, народные песни и песни военных лет. Мы пели с удовольствием, легко, непринужденно и радостно, потому, наверное, что никакого особенного умственного напряжения это занятие не требовало. Особенно удавалась нам “Варшавянка”. Мы пели: “Вихри враждебные веют над нами...” — только стоя, воодушевленно и с каким-то даже мистическим восторгом. Учительница пения хотела было сделать из нас настоящий детский хор, чтобы ездить с концертами по всей стране, но из этой ее затеи так ничего и не вышло из-за нашей патологической лени и крайней безалаберности.

Мария Александровна всегда защищала нас перед другими преподавателями:
— Вы вот зайдите как-нибудь ко мне на урок и послушайте — как они поют!
— Да, мы и так прекрасно все слышим! Здание дореволюционное, потолки высокие, акустика, знаете ли, неплохая...



Итак, я пришел в тот день домой и заявил, что зачислен в боксерскую секцию...

Что тут началось!..

Я уже не был таким маленьким ребенком, чтобы мне можно было что-либо запрещать. Меня уже нужно было убеждать...

О моем опрометчивом поступке были оповещены все близкие и дальние родственники во всех городах необъятной страны.

Они просили меня к телефону и по очереди уговаривали меня отказаться от этого жестокого и грубого вида спорта.

— Ты уже в шестом классе, а все еще не выучил таблицу умножения, — сокрушалась моя московская тетушка, — на этом проклятом боксе тебе отобьют последние мозги!..

Мама дозвонилась до своего знакомого врача, который пришел к нам в гости только для того, чтобы отговорить меня посещать боксерские тренировки:
— У тебя к старости будут трястись и руки, и ноги. И голова тоже будет трястись. У тебя все будет трястись!.. Мой сосед, кстати, — бывший боксер, мастер спорта. Так вот, ему всего лишь около пятидесяти лет, а он уже еле ходит... Он даже простую спичку пальцами переломить не состоянии!..

Старость казалось мне тогда слишком далекой, а аргументы его — неубедительными.

Не все старики, которых я знал, в прошлом были боксерами, но все они, как один, выглядели, мягко говоря, неважно. Значит, бокс тут все-таки ни при чем, рассудил я.

Не знаю, как мне удалось настоять на своем, но на первую тренировку я все-таки пошел. Помню, я стоял, насупившийся и упрямый, и твердил одно и то же: “Я — хочу!”

Очевидно, моя мама устала бороться со мной и решила, что долго я там не продержусь.

Через пару месяцев из всего нашего класса на тренировки продолжали ходить лишь четверо, через полгода — двое. Я и мой друг.

О нем мне хочется рассказать особо. Этот парень приехал к нам с Кубы: его родители были ученые-испанисты. В первый же день он получил по носу от Руслана, самого рослого мальчика в классе. На второй день — подружился со мной. Он был какой-то слишком загорелый, слишком чужой. Кажется, поначалу, с трудом объяснялся по-русски: говорил без акцента, но иногда ему приходилось долго подбирать нужное слово.

Я показал ему, как пробираться через чердак на крышу, а оттуда — на крышу соседнего дома и так далее, чтобы выйти, наконец, на улицу совсем в другом квартале. У него часто были карманные деньги, и я отвел его в кафе Академии художеств, — где эти деньги можно было потратить на превосходные горячие булочки и кофе со сливками, — не через центральный вход, который охранялся вахтером, а через служебный, по темному коридору, заставленному гипсовыми торсами античных героев и пустыми подрамниками. Я объяснил ему, наконец, кто в нашем классе действительно хорошо дерется, а кто только изображает из себя силача. Мы обменивались приключенческими книжками, точнее, это он давал мне читать книжки из своей довольно-таки крупной домашней библиотеки.

В спортивном клубе мы с ним были самые слабые. Точнее — самым слабым был я. Мой друг был выше меня, тяжелее, крепче, шире в кости. Поэтому нас часто ставили в пару во время спарринга.

У нас было два тренера. Один, постарше, ходил косолапо, медленно и тяжело, с трудом, как казалось, неся свое внушительное пузо. Но когда он бил по боксерскому мешку, звенело в ушах. Другой, помоложе, маленький, поджарый, но широкоплечий, ходил быстро, упруго, цепко, вразвалочку, широко отбрасывая ноги в стороны. Мы, как могли, старались подражать его походке. Наверное, при этом у нас был крайне идиотский вид. Моя мама как-то сделала мне замечание: “Ты можешь ходить нормально? А то похож на мартышку!”

Когда мой друг боксировал с другими, он вдруг съеживался, становился более неуклюжим, зажатым и даже как будто ниже ростом. Когда же ему в пару доставался я, мой друг преображался, его взгляд становился смелее, движения увереннее, а атаки — более агрессивными.

На одной из тренировок мне как-то разбили губу, и она здорово распухла. На следующей тренировке, когда я боксировал со своим другом, мне показалось, что он специально метит в больное место. И действительно — он попал, довольно сильно. Больше всего меня разозлила не боль, как таковая, а его хитрость: мог бы целиться куда-нибудь в другое место.

Я взбесился, стал махать руками, как сумасшедший, и загнал его в угол, так зло и резко, что ему пришлось прикрыть голову руками, наглухо. Мне показалось, что он растерялся. Я был доволен: “Что, получил, так тебе и надо!”

Наш тренер поманил меня пальцем:
— Еще раз так сделаешь, — сказал он, — и на мои тренировки можешь больше не приходить!

Тем не менее я был удовлетворен. Мне не было стыдно, нисколечко, и то, что у моего друга был обиженный вид, ничуть меня не волновало.

После тренировки я купил ему бутылку лимонада, но не для того, чтобы загладить свою вину, а из милости, как победитель — побежденному. Мой друг, кажется, понял это иначе, потому что он снова стал держаться со мной чуть-чуть надменно и как-будто свысока. Едва заметно, но я это чувствовал. Мне было неприятно, но ради дружбы я решил не обращать внимания на подобную мелочь.

Вскоре состоялся дружеский матч с воспитанниками соперничающего клуба.

Драться ехали все, независимо от весовой категории и технической подготовки.

Единственным, в ком сомневались, был я.

Краем уха я слышал разговор двух наших тренеров:
— Возьмем?
— Слабоват...
— А может возьмем? Реакция неплохая...
— Слабый, говорю, слишком... Физически...

В общем, меня взяли. Я был горд, но и в то же время слегка напуган. Не поехать, это значит пасть в собственных глазах и в глазах сверстников. Поехать — значит подвергнуться опасности. Одно дело боксировать на тренировке в родном клубе с хорошо известными противниками. И совсем другое дело — в чужом месте, с неизвестно кем, на глазах у множества зрителей.

Мой друг утешал меня: “Не дрейфь!” — и похлопывал меня снисходительно по плечу, это было нетрудно, он ведь был выше меня ростом на голову, как минимум. Но я видел, что и он сам имеет довольно бледный вид: у него это тоже были первый матч.

Клуб, в который мы приехали сражаться, принадлежал серьезной организации, типа “Олимпийских резервов”, поэтому зал у них был побольше нашего, попросторнее, посветлее, получше оборудован. И здешние боксеры показались мне сильнее, мужественнее и технически более подготовленными, чем наши.

Когда они, разминаясь, начали лупить по грушам, мне стало по-настоящему страшно: казалось, меня можно прибить лишь одним единственным таким ударом. Казалось, я свалюсь раньше даже, чем меня стукнут — просто от чрезмерного волнения.

Я смотрел на противников и выискивал среди них достойного, то есть — не слишком сильного. Но, как назло, все они были один к одному: мускулистые, как бульдоги, и шустрые, как воробьи. Куда уж мне с такими тягаться, подумал я, и заметно приуныл.

Мы прошли взвешивание и разминались в уголке, ожидая, когда вывесят список участников — по парам.

На душе у меня скребли кошки. Я уже пожалел, что меня взяли. Разумеется, о том, чтобы попросить тренеров снять меня с соревнования, я не мог даже и помыслить. Я решил, что выйду в свою очередь на ринг, а там будь, что будет.

Меня поразил один наш парень. Нельзя сказать, чтобы он очень хорошо боксировал, но держался он великолепно: шутил, смеялся, рассказал парочку анекдотов. Было видно, что это не нарочитое веселье. Он действительно был спокоен и не напряжен, уверен в себе и морально готов к тому, чтобы крепко получить по физиономии.

Позже это парень так же легко вышел на ринг, легко дрался, легко проиграл и легко, с улыбкой, принял поражение.

Как будто в кино сходил! Есть же все-таки люди с крепкими нервами!

Наконец, вывесили список...

Я раза два внимательно его прочитал, но своей фамилии не обнаружил. Подошел к тренеру:
— Почему?..
— Тебе не смогли подобрать пару... По весу... Ты слишком легкий... Сядь, посмотри, как будут биться другие, это тоже полезно...

К стыду своему должен признаться, что я был несказанно обрадован. Отлично! Посмотреть, как бьют других, это тоже интересно. К следующим соревнованиям я окрепну, подучусь, наберу вес и будет уже не так страшно...

В тот раз из нашей команды победило только двое ребят, остальные проиграли по очкам.

Мой друг вышел на ринг и сразу зажался, спасовал и через минуту, в первом же раунде, бой остановили и его противнику присудили победу по причине “явного технического превосходства”.

Вечером мы, как всегда, шли вместе домой. Наши дома были в одном районе, но его — чуть дальше, и я, как всегда, делал большой круг, провожая его до дверей.

Я сочувствовал своему другу: у него был очень несчастный вид. Он зачем-то оправдывался:
— Тот парень, с которым я дрался, занимается уже три года. Я узнавал. А у меня — всего лишь первый бой...

Потом мой друг сказал мне с раздражением, как будто я был в чем-то виноват перед ним:
— А тебя — пожалели...
— Как это?
— Так это... Тренер решил не выставлять тебя на этот раз... Ты слишком слабый еще...
— Мне просто пары не нашлось, он мне сам сказал!
— Это он тебе так сказал... А тому мужику, который взвешивал, он другое сказал: что тебе еще рано драться, и они вычеркнули тебя из списка... Я рядом стоял и все слышал... Тебя пожалели, потому что ты — самый слабый из нашей группы...

Наверное, он был прав. Может, так все и было. Теперь мне уже все равно.

Но тогда он мог бы и промолчать. Это ведь совсем не сложно...

Я же не стал ему рассказывать, что перед соревнованиями, когда я случайно подслушал разговор наших тренеров, они обсуждали не только меня, но и его: “Трусоват... — сказал один. — Да, есть маленько... — согласился другой”.

Не стал же я ему об этом рассказывать...

А надо бы...

Впрочем, скоро это недоразумение забылось, и наша дружба продолжалась по-прежнему...



Случилось так, что в нашем классе появилась новая ученица. Мы все одновременно в нее перевлюблялись.

Каждый старался пригласить ее на свой День рождения. Те, у кого были карманные деньги, покупали ей мороженое и водили в кино — так часто, что ей приходилось даже отказываться. Отличники изо всех сил подсказывали ей на уроках и писали для нее шпаргалки, рискуя своей незапятнанной репутацией. Хулиганы обстреливали ее катышками жеванной бумаги. Активист П. , — был у нас и такой, — чуть ли не силой заставил ее вступать в комсомол; причем во время обсуждения ее кандидатуры, как говорили, сам же больше всех к ней и придирался: “Какую ты, Наташа, несешь общественную нагрузку, да, какое бы ты, Наташа, хотела выполнять комсомольское задание?” Совсем, дурак, запугал девочку.

Не остались равнодушными к ней и мы — я и мой друг.

У меня было крупное преимущество: мне с Наташей было по пути, так что я мог на вполне законных основаниях плестись за ней по пятам. Портфель я ее не носил, — еще чего! — а шел, немножко отставая, как будто мне и дела до нее нет.

Моему другу нужно было совсем в другую сторону, но он выбирал любой предлог, чтобы пройтись вместе со мной.

Он был таким же тюфяком, как и я, поэтому тоже не решался догнать ее, чтобы поболтать, а просто шел вместе со мной, выполняя роль почетного эскорта.

Так мы и ходили месяцев пять.

Как-то на перемене я в шутку толкнул своего друга в плечо — обычное дело. Он прямо-таки взвился и поднял хай, то есть — стал затевать ссору.

— Да, отвяжись ты! — сказал я, развернулся к нему спиной и хотел было уйти.
Он схватил меня за руку и сильно дернул.
— Ты что? Совсем уже ку-ку! — я покрутил пальцем у виска, намереваясь обратить все дело в шутку.

Он с силой толкнул меня ладонью в грудь.

Я ответил ему тем же:
— Взбесился, что ли?

Я был удивлен тем, какой неподдельной злобой он пылал. А из-за чего, собственно? Наша школа — не пажеский, мягко говоря, корпус, и общались мы друг с другом всегда в довольно грубоватой манере, и никто не придавал этому особого значения.

А он вдруг встал в позу, уперев руки в бока, и заявил, что на большой перемене мы будем драться:
— После этого урока — встречаемся здесь!
Я не понимал, что с ним стряслось. Весь класс с интересом наблюдал за нашей перепалкой. Драки были одним из главных развлечений в нашей довольно-таки скучной школьной жизни и собирали всегда кучу заинтересованных зрителей и болельщиков.
Тут же нашлись “секунданты” и советчики, которые стали подогревать наш пыл, обрадовавшись, что появилась возможность рассеять скуку.

Девочки стояли в сторонке и молча наблюдали, хотя и с большим интересом.

Мне кажется, что девочкам тоже нравилось смотреть как дерутся, не меньше, чем мальчишкам.

Весь урок я просидел как на иголках: одно дело, когда драка начинается неожиданно, спонтанно, так что испугаться просто не успеваешь, и совсем другое дело, когда ее долго и томительно ожидаешь.

К тому же, мне нужно было драться с лучшим другом, к которому я не испытывал никакой злости, и вообще не видел причин для драки.

Кроме того, я знал, что он гораздо сильнее меня физически, тяжелее, выше, да и дрался получше, хотя и не так хорошо, как хулиган Ехтин, которые однажды жестоко избил двух десятиклассников — одновременно. Где уж он так наловчился, не знаю. Ехтин был маленький жучок — ростом с парту, курил с третьего класса и никогда, насколько мне известно, никаким спортом не занимался. Мне кажется, что противников он побеждал только за счет одной лишь вредности своего характера.

Драться я никогда не любил, но о том, чтобы отказаться, не могло быть и речи: в таком случае я бы сразу попал в число отщепенцев, изгоев, у которых в школе была не жизнь, а сущий ад. Лучше уж пару раз получить по морде, чем до окончания школы терпеть издевательства и насмешки.

“Чего он ко мне прицепился?!” — размышлял я с грустью.

Тут я ненароком взглянул на своего друга и проследил, куда он смотрит. А смотрел он, как может быть уже поняли самые догадливые читатели, — на Наташу.

На кого же еще!

И тут меня как осенило: “Вот в чем, оказывается, дело! Вот она — причина его нарочитой ссоры со мной! Ну и скотина!”

Наташа чихать на него хотела, он был всего лишь одним из многих ее поклонников, порядком ей уже надоевших — девочка была избалована мужским вниманием с детства. Он не мог потрясти ее ни особыми знаниями, ни выдающимся умом, ни крупными деньгами или хорошими шмотками — родители-гуманитарии его не баловали.
Он решил произвести на нее впечатление самым примитивным способом — грубой силой — который, впрочем, тоже иногда бывает очень действенен.

Побить слишком слабого — не много чести. Подраться с сильным — себе дороже. И он выбрал середняка, с которым к тому же много раз боксировал, а значит знал все слабые стороны и знал, что серьезного сопротивления я ему оказать не смогу, и победа его надо мной — гарантирована. И его не остановило даже то, что мы дружим уже больше года!

Он хотел унизить меня перед этой девочкой, в которую, как он знал, я тоже был влюблен, и одновременно возвыситься — за мой счет.

“Хрен тебе!”

Едва прозвенел звонок, как я тут же встал и первый подошел к своему другу, стараясь держаться как можно более уверенно и нагло, хотя у самого на душе кошки скребли:
— Драться будем не в коридоре, а в подвале, — заявил я. — Девчонок не пускаем!
— Почему это — в подвале? — мне показалось, что он немножко растерялся.
— Мне так хочется. А ты, что — боишься? — ехидно спросил я, зная, что подозрение в трусости заставит его драться, где угодно, хоть перед кабинетом самого директора.

“Правильно, правильно! — поддержали меня одноклассники. — А то через пять минут все учителя сбегутся!.. Подраться толком не дадут!..”

Мой друг согласился. А что ему еще оставалось?

Мы спустились в подвал, замок на двери которого был давно уже сломан. Помещение было сырым, вонючим, тесным и мрачноватым. Лампочка, конечно, не горела, и лишь слабый свет, пробивающийся с улицы из маленького грязного окошка, позволял нам различать друг друга.

Мой расчет оказался правильным. Без зрителей, точнее — без одной, самой главной зрительницы, вся эта его затея теряла для моего друга смысл, и пылу у него заметно поубавилось. Для меня же самым главным было не победить его, а сохранить свою физиономию в сохранности, чтобы не было свидетельств моего поражения.

Я уходил от его атак, а сам при этом старался не ударить его слишком сильно, чтобы он не разозлился по-настоящему: тогда бы мне пришлось действительно худо.

Мы оба вяло пихались, подпрыгивая на носках, махали руками, попадая, в основном, по воздуху, и наши зрители сильно заскучали. Сначала они пытались подзадорить нас криками, разжечь в нас злость, но видя, что это не помогает, приуныли, вскоре махнули на нас рукой, и разочарованно потянулись к выходу.

И наша драка закончилась как бы сама собой, как угасает печка без топлива.

Такой исход меня вполне устраивал. Мой друг насупился. Я же торжествовал, ощущая себя победителем: я переиграл его.

Великая все-таки наука — политика!

Не все же кулаками трясти!

После этого случая он пытался общаться со мной, как будто ничего между нами не произошло. Но я легко и без сожаления отдалился от него.

Наташа, кажется, этой нашей ссоры даже не заметила: мы оба ее совершенно не интересовали. К тому времени она уже встречалась со взрослыми парнями призывного возраста, которые торговали заграничными шмотками у Центрального вокзала, катали ее на такси и угощали коктейлями в баре “Турист”.



Школьные годы давно уже позади... Черт знает, как давно...

Наташу я встретил как-то раз: обычная молодая женщина, ничего особенного. Я смотрел на нее и не мог понять: из-за кого, собственно, я так переживал?

Поговаривали, что она замужем, муж ее был предпринимателем, но потом его бизнес прогорел, он влез в долги, сильно пьет и изредка Наташу поколачивает.

Она старалась не улыбаться, а я не понимал, почему. Когда же она все-таки не выдержала и улыбнулась, понял: зубов не хватает. Девичий век, к сожалению, — недолог, а мужчина может цвести еще очень долго. Теоретически — до могилы. Хорошо все-таки, что я мужчина.



Своего друга я тоже недавно встретил на улице.

Он показался мне маленьким, сутулым и рыхлым. Сейчас я, наверное, мог бы уложить его одним не очень сильным ударом.

И не производил он впечатления преуспевающего человека, что я отметил, каюсь, с некоторым злорадством. Преуспевающим не в смысле денег или карьеры, а по своему самоощущению, что, может быть, гораздо важнее.

Мы взяли по бутылке пива и присели на лавочку, болтая, как это водится у старых знакомых, о минувшем.

Я с интересом всматривался в него: всегда любопытно узнать, что происходит с человеком со временем, как он меняется.

Он стал настоящим нытиком и занудой: все у него не так, жизнь плохая, работа плохая, личная жизнь — не удалась. Стандартный набор.

И все у него кругом виноваты, кроме, естественно, его самого.

Он, видимо, был доволен тем, что встретил человека, которому можно открыть душу и продемонстрировать все то говно, которое накопилось в ней за долгие годы.

Я уже привык к такого рода излияниям, и научился выслушивать их внимательно и серьезно, ничего, однако, не принимая близко к сердцу.

И, главное, сохраняя при этом равнодушный вид. Нет ничего хуже, если такой человек, чего доброго, увидит во мне собрата по несчастью, почувствует, что и у меня самого не все в порядке и тоже порою бывает ой как худо. Тогда он тут же запишет меня в свою команду хронических неудачников и тоже будет готов в свою очередь выслушивать мои жалобы.

Не дождется!

— Ты где сейчас, чем занимаешься? — спросил он, и в голосе его послышалась надежда, что я тоже расскажу ему что-нибудь про загубленную жизнь и пожалуюсь на то, что все вокруг — сволочи и негодяи.

— Да, так, — ответил я небрежно, и тут же стал нагло врать. — Работал в одной фирме... так себе, ничего особенного... занимался растаможкой грузов из Голландии, — я сочинял на ходу. — Но теперь вот уволился... Ты, понимаешь, меня не устраивали те деньги, что мне там платили!.. Вкалывать за какие-то жалкие... Ну, впрочем, это коммерческая тайна!.. Свой интеллект, ты понимаешь, я оцениваю гораздо дороже!.. К тому же перспектив никаких!.. Я уже своего потолка там достиг!.. Я же не могу всю жизнь заниматься тем, что переправлять через границу какую-нибудь вонючую селедку!.. Я, ты же понимаешь, способен на большее!.. Мне ведь необходимо расти профессионально...

Он кивал головой, показывая мне, что все понимает:
— А теперь — куда?
— Да так, предлагают тут кое-что!.. Я достаточно опытный специалист... без работы в любом случае не останусь... Ну, ладно, мне пора, у меня сегодня назначена деловая встреча...

(Тут я говорил ему чистую правду: у меня действительно в этот день была деловая встреча — с инспектором на бирже труда).

— Может быть, телефончиками обменяемся?.. — в его голосе послышалась слабая надежда. Он, видимо, решил, что встретил, наконец, по-настоящему удачливого человека, и я, по старой дружбе, смогу чем-нибудь помочь ему: прицепить, так сказать, его вагончик к своему паровозу.

“Ага, сейчас! Нужен ты мне очень со своими проблемами!”

Я назвал своему другу первые пришедшие мне в голову цифры. А ту бумажку, что он мне сунул, выбросил, как только свернул за угол, в первый попавшийся мне на глаза мусорник.



Кстати, тот подвал, где мы дрались, впоследствии стал излюбленным местом выяснения отношений между учениками нашей школы. До тех самых пор, пока об этом не узнали в учительской, и директор не распорядилась вставить новый крепкий замок.

_