Проза
Поэзия
Эссеистика
Логос
Презентации
Alias
Святочные истории
Ф-миры









Главная
Контакты
Партнеры
Книга отзывов




  Вадим Гордеев


ПРОЗА. АВТОРЫ ПО АЛФАВИТУ

Все


ИЗЯ РДЕЕВ

Рассказ 1

Скажу сразу — евреем он не был. Просто, когда он родился, его отец пребывал в запойном чтении Библии и потому назвал сына Иосифом, а дальше пошло — Изя… Изя…

Был этот Изя высоким двадцатилетним парнем со средиземноморским цветом кожи, лихим темно-русым казацким чубом и крепкими саблевидными ногами. Глаза у него в спокойном состоянии были светло-серыми, а когда он гневался, их заволакивала слоистая серая муть, и они превращались в две тяжелые свинчатки.

Хотя работник он был отменный, отовсюду, куда он ни устраивался, его довольно быстро спроваживали — дерзость во взгляде! Она была точным отражением главного свойства его души — неспособности ни к малейшему компромиссу, даже к совершенно не принципиальному, не говоря уж о каких-то там сделках “баш на баш”.

В конце концов он оказался в столовой университетского студенческого городка, сторожем. Дождавшись проверяющего, он закрывал столовую на цепи-замки и шел в подвал общежития № 7, где функционировала секция карате, стиля… да Бог его знает, какого стиля! То в нем преобладала идея минимального контакта и формальных упражнений, как в карате-шотокан, то легкость и верткость школы “вадо-рю”, а иногда ученики рубились, как в настоящей драке, и тогда это было похоже на карате-кёкусинкай.

Шёл 80-й год XX-го столетия, карате на территории переразвитого социализма только-только набирало силу, и Изя, оставляя за собой кровавые следы, бегал по откровенно торчавшим гвоздям и очень холодному от декабря полу. Кто-то собирался забить гвозди молотком, кто-то притаскивал камни, стучал по шляпкам, но после тяжелых прыжков, прессовавших облупленные половицы, гвозди прорастали вновь и вновь, как грибы, и кто-то снова начинал думать о молотках, камнях, только Изя не думал, его это совершенно не смущало.

Скажу сразу, его удары ногами уже тогда были страшными. Особенно ему удавались так называемые “вертушки”. Его в меру тонкие, с легкой кривинкой ноги были просто сделаны для этих “вертушек”, они исключительно хлестко подавали удар, потому что торс у Изи был тоже в самую меру тонкий, гибкий и молниеносно проворачивался в любую сторону на троекратно превышавшее норму количество градусов. Спарринга с ним в глубине души побаивались даже старшие ученики. Да оно и понятно: только встанет кто-нибудь в позицию, только решит сделать первое движение, а Изина пятка уже взасос целует их висок. Идею кругового боя Изя реализовывал исключительно ногами. Хорошо еще, что карате в то время, по крайней мере на соревнованиях, было неконтактным.

Руками же он предпочитал проводить только короткие прямые удары. Его козырными приёмами были рубящие блоки. У смотревших со стороны результат их применения Изей вызывал недоумение. Вот, допустим, пошел на него гориллоподобный, с похожими на толстые кривые ветви руками спарринг-партнер, вот провел он атакующий удар, вот Изя сотворяет обычнейший “уде-уке”, попросту — резкое защитное движение рукой вдоль груди от пояса к плечу, — и в тот же момент грозный противник, побледнев, отскакивает и суеверно, чуть не плача осматривая свою руку, умоляет посмотреть, что там такое железное спрятано в рукаве Изиного кимоно! Зал, видя исключительно жалкое состояние Изиного противника, начинает угрожающе гудеть: “Да! Что там такое?!”. Изя, улыбаясь, закатывает рукав аж до плеча, зрители видят с одной стороны дядьку с обезьяньими ручищами, с другой — Изю с тонкими, изящными, почти девичьими руками и — заходятся громовым хохотом. А зря, ведь противник, взывавший к публике, в общем, был прав. Не насчет железа, конечно, а насчет необыкновенного уровня испытанной им боли.

Зрители не могли знать, что от отца Изя унаследовал редкостную анатомию. Кости его рук, очень плоские и очень крепкие, были упрятаны в малообъемную жесткую мышечную ткань. Не знали об этом и налетавшие на Изины блоки несчастные супротивники, им казалось, что они наталкивались на топор или нож для рубки мяса, и от совершенно неожиданной по остроте боли они, в зависимости от типа их нервной системы, либо бледнели и падали на колени, либо, подвывая, отскакивали, потряхивая пострадавшей рукой, либо поворачивались к нему спиной, что означало окончание противостояния. Только старые мастера, выросшие еще в подпольные времена, понимали, в чем дело. Они подходили к Изе, ощупывали его руки и с удивлением, а иной раз с восхищением, характерным только для рукопашных дел мастеров, покачивали головами и поцокивали языками.

По всему по этому в зале, где на восточной стене было нарисовано красное солнце с желтыми, расходившимися, как лучи, иероглифами, где воздух вспарывали хриплые короткие выкрики, где на белых кимоно мелькали разноцветные пояса, Изя был счастлив. Все, делавшееся там, было ему по душе. Его психика, его физика были созданы для того и во имя того, ради чего в том зале говорилось всякое слово, чувствовалось всякое чувство, потому что всё совершалось во имя Его Величества Карате.

Изе повезло. Карате сенсея, с которым он занимался, было прямолинейным и бескомпромиссным, то есть таким, каким с рождения от стоп до верхушки был он сам. Это было настоящее, первородное бесхитростное искусство опережающего убойного удара, которое крестьяне острова Окинава выдумали, освоили и передавали из поколения в поколение безо всяческих позднейших изощренных китайских привношений.

Но пришел день, и Изина строгая, очень любимая им жена Вера, закипев злостью, обещавшей перейти в истерику, высказалась так:

— На колотушки тебя хватает! Да! Хватает! А работаешь ты на работе, которая для инвалидствующих дедков и старушек! Немедленно иди и устраивайся на настоящую работу, с которой ты будешь приносить мне деньги! Деньги! А не гроши, понял?

Изя поцеловал Вере руки и пошел устраиваться в буфетчики, он знал, что буфетчики зарабатывают такие деньги, какие хотелось иметь его жене.

— Буфетчиком? — недоверчиво глянув на Изю, спросил молодой, но опытный кадровик. Спросил и про себя подумал: “Буфетчиком! Это с такими-то данными! Это сейчас, когда у нас по торговому залу всякая слабушня, всякая мелкота едва ножками перебирает?!”. Подумал и сказал:

— Нет, Изя, ты не будешь буфетчиком, ты будешь официантом, хотя и еврей!

— Я не еврей, — с привычным спокойствием ответил Изя.

— А кто же?

— А какое это имеет значение? У всех людей одна нация.

— Это какая же? — с подскочившей заинтересованностью подтянулся к Изе кадровик.

— Люди, — сказал Изя.

— Ну, это известная песня, — разочарованно выдохнул кадровик, откинувшись на спинку стула. Изя же спокойно продолжал:

— Старая, но верная. Кем бы по национальности человек не был, а сделаешь ему больно — будет плакать, будет ругаться и тебе в конце концов сделает больно; сделаешь ему сладко — будет радоваться и тебе, Бог даст, сделает сладко. Вот вы другой национальности, а разве не так, как я, жажду или голод чувствуете?

Кадровик выдержал долгую паузу, сбросил пепел с сигареты, пробурчал: “Все это демагогия” и уже ясно произнес:

— А жаль! — потому что крыть было нечем.

— Чего жаль? — спросил Изя.

— Жаль, что ты не еврей. Евреи, как правило, по многу языков знают, а в нашем заведении это как раз очень требуется, мы недалеко от вокзала и на пути в аэропорт.

— Я не еврей, но языки знаю.

— Да ну!.. Какие же?

— Ну, во-первых, тот, на котором мы сейчас с вами общаемся, потом наш государственный… ну, и еще… английский, немецкий, испанский, итальянский, французский, украинский, польский, чешский, уйгурский; по-китайски, по-корейски, по-японски понимаю, но не говорю; говорю, но не понимаю на санскрите, древнегреческом, латыни, хетском, — перечислял Изя, выкладывая на стол, как козыри, разноцветные сертификаты престижнейших учебных заведений.

— Как это — говоришь, но не понимаешь? Такого быть не может! — отвалив челюсть, произнёс кабинетный любитель вопросов.

— Может, — ласково втолковывал Изя, — я-то говорю, но мне-то на этих языках не отвечают. Все померли. Эти языки потому так и называются — мертвые.

Кадровик, чтобы прийти в себя, несколько раз сжал и разжал кисти рук в кулаки и, гарцуя на интонации, сказал:

— Докажи!

— Докажу, но только насчет государственного, потому что здесь есть кому его слушать, а насчет других — не докажу, потому что слушать их здесь некому, — сказал Изя на хорошем казахском языке. Кадровик залпом выпил бутылку минеральной воды и сказал:

— Кафе “Каракоз” знаешь? Иди туда. Будешь учеником официанта. Я все твои бумаги сам оформлю.

— А как насчет санитарной книжки? Говорят, что это дело очень долгое, а без книжки даже учеником не допустят.

Кадровик рассердился так, как могут сердиться только начальники отделов кадров, и добавил:

— Иди!!! Я ВСЕ тебе сказал. ВСЕ!!! Бумаги я сам оформлю, ты что, казахского языка не понимаешь, что ли?

И Изя пошел. Надо заметить, что он забыл сказать кадровых дел мастеру, что, кроме всех названных им живых и мертвых языков, знал еще и искусственный — эсперанто, придуманный на досуге польским психиатром, господином Заменгофом.

Когда он пришел в кафе, там все всё уже знали. Санитарную книжку, к Изиному удивлению, действительно оформили без его участия.

На третий день работы в кафе Изю подозвал к себе известный хулиган тех мест Утя:

— Принеси водяры, — угрюмо просипел он, — только нормальной, из пузыря, а если притащишь со столов, то я твою еврейскую морду в тот стакан затолкаю, — и Утя с угрозой потянул в его сторону грязную пятерню. Изя эту пятерню, совершенно спонтанно, захватил, провернул и, отконвоировав скованного болью Утю до лестницы, легонько толкнул его, зная, что пьяные по лестницам летают без вреда. Но приятели Ути об этом не знали:

— Он на Утю попер! — заорал курд Хисмет и, тревожа воздух короткими толстыми руками, бросился на Изю. Изя поймал момент, когда левая нога Хисмета чуть приподнялась, сделал круговую подсечку низом под правую, и Хисмет больше не встал.

— Он Хисмета ударил! — завопил какой-то визгливый шестерёныш. Три брата Шаймардановы, друзья Ути и Хисмета, поднялись и серповидной шеренгочкой пошли на Изю. Он не сдержался и, выпрыгнув, сделал в воздухе полушпагат, ударив внешними сторонами стоп крайних Шаймардановых в животы, а того, который был посредине, — сдвоенным кулачным — в лоб. В этот момент раздался крик:

— Менты! — Изя мгновенно скрылся в джунглях кухни, а заведующая залом пошла разбираться.

Сын заведующей Марии Ивановны, ко всеобщему сожалению, отсиживал за что-то десять лет, и, оправдывая своё воистину мощное материнское начало и высказывание “тюрьма — мать родная”, Мария Ивановна нежно опекала всю официантскую семью, особенно радея насчет молодых официантов, до слез напоминавших ей сына. Она помогала им советами, деньгами и, как могла, защищала от борцов с хищениями социалистической собственности.

Вот и на этот раз, плотно откушав, крепко выпив, добротно отрыгнув и закурив дорогую сигарету, предложенную кем-то из официантов, начальник милицейского наряда сказал:

— Мария Ивановна, я тут не один, поэтому много не скажу, вы и так все прекрасно понимаете. Объявите этому парню погромче, что еще раз такое — и уволим, может, даже привлечем. Ну, а там у себя передайте от меня благодарность и наилучшие пожелания. Поделать я ничего не могу — потому что стиральные машины, холодильники и телевизоры у всего нашего управления работают только благодаря Уте. Ничего не попишешь: мастер — золотые руки. Передайте вашему герою, чтоб он, в общем, не стеснялся, но того… поаккуратней… чтобы, когда мы приезжаем, и духу его близко не было, а свидетелям в буфете — по рюмке и — пошли вон галопом. Вот таким макаром, Марья Ивановна, будем работать дальше. Да, вы прошения насчет помиловки для вашего сына пишите, пишите почаще, авось какое и пробьется, мы ведь тоже не сидим сложа руки, — и сержанты повели тяжело валившегося то направо, то налево начальника районного отдела милиции к дверям.

Собрание было громким и недолгим.

Постановили: “Еще только раз, и уволим!”.

А уже на следующий день какой-то полублатняга, видимо, из сотоварищей Ути, видимо, ощутив себя жутким разбойником, судя по лексике царской ещё России, крикнул Изе:

— Человек, а человек, пусть сыграют р-русскую народную песню “Коровушка”!

— Обратитесь, пожалуйста, к оркестру, — вежливо предложил Изя.

— А я хочу, чтоб это сделал ты! — привязался потенциальный погромщик к Изе.

— Тогда скажите это гордо, — предложил все так же вежливо Изя.

— Чего-чего? — изумился тот так, что его нижняя потрескавшаяся жирная лиловая губа отвисла. Изя, голос которого стал приглушённым (признак набиравшего силу гнева), внятно пояснил:

— Великий пролетарский писатель Горький сказал: “Человек — это звучит гордо”. Вот и вы, обращаясь ко мне, произнесите, пожалуйста, это слово гордо.

Приятели вора осклабились-ощерились:

“Что, мол, Вася, проглотил. Да еще от жидочка! Нужно было принимать особо срочные меры, иначе дальше был бы уже не авторитет, а пустое место”.

Злодей ухнул и выбросил в лицо Изе кулак, татуированный по внешней стороне “солнцем” и “сибирью”. Изя легко ушел и нанёс короткий удар в покатый неандерталоидный лоб, а потом, как молотком, простучал по лбам его трех вскинувшихся сотоварищей.

У читающих уже, видимо, напрашивается вопрос: “Почему это Изя бьет все в лоб да в лоб, это же примитивно и не характерно для каратиста, у них главное место для удара — хара, или, попросту, живот?”. И этому есть причина.

Пришел как-то к Изе пить коньяк сосед, гигант, мастер спорта по классической борьбе. Он когда-то ударился головой и с тех пор не расставался с состоянием легкой придури. Этот приятель высказался таким образом:

— Представляешь, Изя, вот сейчас время различных изысканных восточных рукоприложений, а человек берет и дает человеку в лоб. Просто в лоб. Как тысячу, как две тысячи лет назад. Особенно тому, кто с понтом. Я вот парочку таких, которые ходили вокруг меня с разными выкрутасами, кто под “обезьяну”, кто под “богомола”, кто еще под какое насекомое косил, схватил и просто бросил через голову. Вот эффект был. До этого толпа в восторге шептала: “Это стиль обезьяны! Это стиль богомола”, а я цап их — и через голову, да башками об землю. Как тысячу, как две тысячи лет назад. Вот это был действительно эффект. Все равно, как если б кто-то готовил розовую туалетную бумагу для голубого французского унитаза с цветочками, а я взял, посрал в кустах, да подтерся старой газетой. Во, класс! Так же и удар кулаком в лоб. Ты, Изя, только попробуй — это кайф. Ведь все сейчас помешаны на выкрутасах, а тут простой, как мычание, удар в лоб, — и сосед, гигант, мастер “классики”, откинув голову, загоготал так, что стены завибрировали, а кресло, в котором он расслабился, предсмертно затрещало.

Изя попробовал, и ему понравилось. Действительно, среди поголовного увлечения рукопашными изысками простой удар в лоб воспринимался как что-то еще более новое, более изысканное, простое и для противника позорное. Одно дело получить удар кончиками пальцев в горло или запястьем в скулу, да даже кулаком в голову, но быстро, резко, по-боксерски, и совсем другое — тяжелый, то ли крестьянский, то ли фабрично-заводской удар в лоб. Вот, мол, какой ты балбес! Это же — как пинком под зад.

Торговый зал, испуганно затихший от жестокости инцидента, одобрительно загудел:

— Правильно! Житья от них не стало! Моему пацану о прошлом месяце здесь таких фонарей понаставляли, что до сих пор светят!

— А мою сеструху на выходе прижали, а потом в здешние же кусты поволокли, только что милиция на мотоцикле и отобрала.

— Правильно, молодой! Так дальше и наворачивай! Хватит, чтобы они нам веселье портили!

Очень довольны были и музыканты. Потому что вся тамошняя блатота бесконечно заставляла их петь и играть про вагоны да зоны и ничего за это не платила, да и желавших послушать что-нибудь другое и заплатить отшивала, музыкантам хотелось играть рок и получать за игру деньги, а не в рог.

Собрание было громким и еще более недолгим: “Еще раз, и уволим”.

Таким манером Изя и работал — по указанию начальника РОВД, под контролем Марьи Ивановны, при поддержке коллег и радостной реакции торгового зала.

Вот однажды удалось ему очень хорошо обслужить продавщицу из магазина, что был напротив кафе, у нее Изя частенько брал водку на “подстав”. Вся она была маленькая, рыже-конопатая, волосы раскрученной проволокой торчали в стороны, как шерсть у лисы, попавшей в клей. Эта женщина была не одна, а с кавалером (шофер с железнодорожной угольной базы, представитель очень зажиточного контингента, ведь народ всегда в испуге от возможной холодной зимы). И вот этому ухажеру рыжая продавщица велела чаевнуть Изе пощедрей, так пощедрей, чтоб всем видно стало. Видно и завидно. А шофер вдруг взял да и зажал денежку, хотя для деньгосорения пьян был вполне. Продавщица очень разозлилась и прошипела сквозь ярко-золотые зубы:

— Жмот! — раздернула шикарную краснобархатную японскую сумочку и стала выхватывать сверкающие новенькие только что прибывшие с Ленинградского монетного двора полтинники, выхватывать, швырять их к Изиным ногам и хрипло, мстительно и по-женски освобожденно приговаривать:

— От так от, бля…, от так от, бля…, от… так от…

Изя собирал эти полтинники с зеленого кафешного пола, потому как это обязанность официанта — чтобы в зале было чисто, а жмот-кавалер, не желая терпеть позор, оторвал рейку от подставки для цветов и замахнулся, чтобы ударить Изю этой рейкой по спине. Изя разогнулся, отер со лба пот, осуждающе, но по-доброму, как пролетарий на пролетария, посмотрел на шофера-угольщика и нехотя дал ему в нос. Именно в нос, а не в лоб, потому что это был все же работник, а не ворюга. Шофер скатился по лестнице.

На сей раз в зале началось необычайно буйное веселье. Были заказаны гектолитры водки, вина, пива, лимонада, центнеры салатов. Словом, кино. Но-о-о…

Собрание было негромким и недолгим. Постановили: “Уволить за полное несоответствие”. Все начали расходиться, Марья Ивановна продолжала отжиматьа набухший от слез платочек в кадку с пальмой, когда громко зазвонил телефон.

— Это из главка, — прошептал, побледнев, официант Максим.

Управляющий трестом столовых и ресторанов сытым довольным баритоном извещал:

— Мария Ивановна, нам тут постоянно звонят и благодарят за работу вашего кафе, мол, приятно стало посещать. Спокойно. Музыка хорошая. Очередь на заказы соблюдается. Всяческое хулиганство исчезло. Статью в газете обещают дать. Так что премия вам. Всем по 50 р.

И собрание с радостной скоропостижностью оборвалось словами Марии Ивановны:

— Иди, Изя, иди работай, сынок!


РАССКАЗ 2

Как-то возвращался Изя с подружкой Элечкой из города, а на входе в поселок Степан Коврига с дружками сидит. Сидит и на Изю глядит. Этот Коврига по произвищу “дед” был замечателен для Изи тем, что с некоторых пор стал практиковать вот такое по отношению к нему действо: ухватит в свою редкостно сильную руку худенькую Изину и начинает тянуть за нее то к себе, то от себя, приговаривая сквозь зубы с ухмылочкой:

— Что ты ходишь — не заходишь, а заходишь — не уходишь, — меж тем, как время истязания длится, а его рука все сильнее стискивает Изину. И вот это “что ты ходишь — не заходишь” должно было произойти в присутствии Элечки! Изя исполнился ужаса и, похолодев, тихо сказал:

— Эля, иди скорей домой, маленьким хорошеньким элечкам здесь будет неинтересно, даже забесплатно, — но, к Изиному крайнему удивлению, Элечка, вместо того, чтобы побледнеть и быстро пойти прочь, спокойно и даже с некоторой зловастенькой веселинкой сказала:

— Что, противостояние деревенских молодцев намечается?! Посмотрим, однако ж, на что ты гож! — эти слова Элечки вызвали в Изе мощное классическое сатори.

— Да что ж это я?!! У меня ведь зеленый пояс! Пока этот “дед” тут сидел и отращивал свое дряблое брюхо, я с такими дядьками колотился, перед которыми этот Коврига — даже не прогорклая мука, а просто пыль, — и, враз повеселев, Изя сказал Элечке:

— Ну, что ж, хозяин-барин, — а Степану Ковриге, опережая его исключительно противное, гнусавое: “Ну, ты че, с самим “дедом” здороваться не хочешь?”, уверенно и спокойно первый подал руку. Коврига с некоторым удивлением принял ее, но быстро, как всякое животное, пришел в себя и затеял свое “что ты ходишь”, пытаясь одновременно начать раскачивать Изю за руку.

— Степа, я с девушкой, ты б лучше меня отпустил, — тихо сказал Изя.

— Я знаю, что лучше, — еще тише ответил Степа, ухмыльнулся, изо всех сил стиснул Изину руку и на всю округу заорал свою припевку-истязалку.

Изя отвел правую ногу назад, одновременно согнув ее в колене, и, провернувшись на левой пятке, провел полукругом правое колено Степе под ребро. Степа фыхнул, как дырявый мяч, на который внезапно наступили, и упал, держась за бок. Приятели стали подниматься и, сжимая кулаки, с суеверным страхом нашептывать:

— Он “деда”, он самого “деда” ударил, падла!

И, образовывая все ту же, все ту же серповидную шеренгочку, пошли на Изю. В этот момент за спиной Изи раздался ровный, сипловато-холодный голос его вечного приятеля Толика Колунова.

— Я же говорил тебе, что в спорт ты не пройдешь, но драчуном будешь хорошим, не пройдет и двух лет. И вот, пожалуйста! Это ж надо! Самого “деда” уделал! — а от неожиданности остановившимся “дедовым” приятелям хрипло-хлещуще, так, как подают команды в додзе, крикнул:

— Дядьки! Домой! Спать! Кончилось ваше время! — кто-то из подступавших злобно проговорил:

— Что, Колун, пользуешься тем, что мы буханины нахавались, карате-матате свое опять будешь показывать? А вот мы раскумаримся и уделаем и тебя, и дружка твоего еханого. Однако не успел он выговорить последнего слога своего прорицания, как Толик сделал выпад и коричневым, твердым, как черепаший панцирь, кулаком со стороны выдвинувшейся ноги ударил точно в лоб, пресекая “хулу”. Двое по бокам не выдержали и дернулись в сторону Толика, а он уже ждал их, сведя руки знаком умножения на груди, и, как только дядьки приблизились, он резко бросил руки в стороны, и тяжелые “уракены”, то есть удары внешними сторонами кулаков, вломились дядькам в скулы, после чего они беззвучно осели на землю. Толик острием своего лакированного туфля небрежно пнул под колено третьему, тот коротко взвыл и свалился, а четвертый, устрашенный развернувшимся перед ним зрелищем, бросился в первые же попавшиеся ворота. Наверно, за хлебом.

Когда они втроем шли к дому Эли, который оказался сразу перед Толиковым домом, Изя сказал:

— Толик, не слишком ли ты того… сурово? Это ведь такие стремные мужики, что аж жалко их.

Под фонарем хорошо было видно, как Толик поглядел на Изю своими бесцветными глазами в упор и строго сказал:

— Не жалей! Не жалей их! Что они с нами бы сделали, если б не наше нынешнее умение, об этом и речи нет. Но ведь они мужиков обирают. Идет вот мужик с работы из города, всю неделю пахал, несет домой свои честные, кровные — эдакий нормальный хороший мужик, один из тех, благодаря которым, кстати, мы с тобой сыты, обуты, одеты и под светящимися фонарями ходим, а они “цап!” этого мужика, и вот уже его денежки булькают в их гнилых утробах в виде вонючего “портвея”. Они довольны! А мужик своей субботней, законной не выпьет, а жена его не получит обновы, а дети гостинца, да вообще вся семья зависнет в воздухе, потому что как им кормиться, когда все отобрано? А мужик такой мягкосерд, что в ментовскую обращаться не хочет, ведь по нашим понятиям — это позор (с чем я на 100% согласен), но и сам себя защитить не может, потому что страх у него. Хоть и фронт прошел, а вот с уличной шпаной схлестнуться не может. Так что не жалей! — и тихо, чтобы не слышала Элечка, прошептал Изе на ухо: — Они тебя сегодня ждать будут, они тебя убеждать будут в том, что я прав! Поэтому, когда выйдешь от Эльвиры, так, чтоб получить от них убеждение не костями, а только глазами, кинь мне в окно камешек, я выйду.

— Толик!.. Какое там еще ждать! Мало им сегодняшнего, что ли?

На лице Толика обозначилось выражение глубокой умудренности, и Изя в эту умудренность поверил. Ведь еще с 6-го класса, когда эти дядьки были как Изя с Толиком, они терзали Толика немилосердно, потому что он был малорослым и слабонервным, а они наглыми и тупыми деревенскими крепышами.

Когда над горами на юго-востоке угрюмо завис древний рожок луны, у противоположного Элиному дому забору они стояли, уже почти трезвые. Изя нагнулся поднять камушек, но, увидев в щели между воротами и землей блеск лакированных туфель Толика, тихо-тихо прошептал:

— Ты, Толик, как всегда, прав…

— Ну, допустим, не как всегда, — едва шевеля губами, ответил Толик, — иногда и ты таковым бываешь, но вот в ситуациях, как эта, я прав, потому что я на три года старше тебя. Вот увидишь, три года пройдет, и ты будешь вычислять такие движения один в один, — Толик специально говорил долго то, что мог сказать двумя словами. Это он проверял Изю на состояние силы и боевитости. Проверил, нашел его удовлетворительным и добавил: — Знаю я тебя, маменькин сыночек. Ты всех всегда жалеть готов, но этих не жалей. Не жалей! Не пускай соплей. Сейчас им все окармится: и обшмонанные работяги, и нос твой многострадальный, и все мои ноющие на дождь кости! — и более ни секунды не ожидая того момента, когда машина зла заработает, Толик быстро пошёл к пяти составлявшим ее агрегатам.

Дальнейшее было хорошо усвоенной демонстрацией окинава-те во всех его аспектах: прямолинейность психопата, дерзость голодного хищника, сокрушающая сила вращающихся лопастей молотилки или веялки, а у супротивников, таких сильных, таких больших, вновь оказалось такое слабое, такое маленькое воображение. Вновь вожак пошел навстречу, повякивая:

— Ну, че, Колун, вот видишь, теперь мы незабуханные, теперь, если нас менты и повяжут, нам это до фени, мы щас тебе… — а другие, повторяя все тот же маневр, стали заходить с боков, арьергард же начал выламывать штафетины из забора.

Изя и не подозревал до этого дня, сколь прибавил Толик в своем умении, насколько Толиковы грезы об ударах, осуществляемых “внутренней” силой, о “железной рубашке” — уже не грезы, а реалии.

Толик по-кошачьи подшагнул к Ковриге и небрежно, как бы проходя мимо, ткнул его в солнечное сплетение, и удар, видимо, был так силен, что этот очень массивный, очень крепкий человек мотанулся в сторону, беспомощно согнувшись в пояснице и дернув головой, как матерчатая кукла. С подступившими по сторонам Толик проделал нечто вроде футбольного финта, когда игрок быстро переступает через неподвижный мяч влево-вправо, вправо-влево, сбивая с толку и мороча противника насчет последующего своего движения. Толик с толку не сбивал, он просто быстро двинул ногой на манер этого финта, и находившийся справа получил удар в голень внутренней стороной Толиковой стопы, а находившийся слева — стороной внешней. И опять боль, видимо, была настолько сильной, видимо, на грани шока, что они сверзнулись на землю. Когда на Толика, наконец, пошли удальцы со штафетинами в руках, он тихим-тихим, по-кухонному спокойным, более чем домашним голосом сказал:

— Ребята, а вы посмотрели, в ваших палках гвозди есть, или они в заборе остались?

Эти сказанные совершенно спокойно слова явились выражением той силы, которой удав воздействует на кроликов или обезьян, — полные дикой агрессии нападавшие вдруг остановились и стали невидящими глазами осматривать свои штафетины. Изя подумал, что Толик использует этот момент, но он подождал, пока злодеи очнутся от созерцания штафетин, и, когда пробудился первый из них и бросился на Толика с криком: “Вот сука!”, Толик выставил свою руку вперёд, и толстая, высушенная солнцем доска, сломалась об его руку, как старая гнилая ветка. От второго удара Толик вообще защищаться не стал, когда палка полетела ему в плечо, он взял и поднял правую руку высоко вверх. И палка переломилась.

“Железная!.. — подумал Изя. — Она самая! Добился-таки, упрямец, добился!” А мужик со штафетиной подумал, наверное, не о “железной рубашке”, а о явной чертовщине, потому что он откинул свое оружие, вернее, его остаток, и, сколько Бог дал ему ног, бросился куда подальше.

А Толик, красиво освещенный грустной луной, ползшей вдоль гор, подошел к полегшим воинам и с лукавой грустью сказал:

— Я же предупреждал вас, дядьки, предлагал идти спать, а вы?.. Что ж, ползите теперь, уж как есть, но главное, не обижайтесь! Не обижайтесь на меня, потому что это не я на вас рассердился, не я, это на вас рассердилось карате, которое не любит, очень не любит, когда его называют “карате-матате”, не сердите больше его, не надо…

— Толик, ты стилистически совершенно не целостен! То я слышу былинного героя, то Георгия Саакадзе, то Богдана Хмельницкого, то Ивана Грозного с его знаменитым “Господи, прав ли я?” в исполнении Николая Черкасова, а то ты вещаешь по-библейски, правда, и здесь тебя несет то в сторону Ветхого завета, то в сторону Нового. То ты мудро-суров, то набухаешь слезой, милосердствуешь…

На этом месте Толик энергично перебил Изю:

— Есть в ушу стиль обезьяны — это когда надо противнику корчить рожи, пока он сам себе не надорвет животики, ты же создал свой стиль, друг мой, и я тебя с искренней завистью поздравляю! Ты создал стиль трепача, — и Толик протянул руку Изе.

— Давай прогуляемся до твоего дома, давно я в той части поселка не был, — предложил Толик.

— Я ведь не Эля, чтобы ты меня провожал…

— Ты не понял, я просто хочу в вашу сторону прогуляться, мне в такую ночь дома скушно сидеть…

Ущербная луна, подгоняемая ветерком, медленно тянулась к западу, а Толик с Изей все кружили и кружили вокруг Изиного дома. Говорили про сущность Будды, про непонятные места из Библии, про то, за что Изя любит Элю. Говорили откровенно и вдохновенно, и вспоминалось Изе библейское: “Хорошо друзьям быть вместе”, — и думалось, что это — воистину так.


РАССКАЗ 3

Изя валялся на диване, и, как султан, имеющий три тысячи жен в гареме и который поэтому может над ними изголяться, как хочет, так он, зная, что в его библиотеке тридцать тысяч книг, показывая в сторону книжных полок два вполне определенных кукиша, взял и сказал:

— Книги… книги… Вот вам две фиги… Ничемушеньки вы меня не научили… Вот возьму и буду читать только наклейки на спичечных коробках! — сказал и ужаснулся:

— Да ведь Иван Федоров и Йохан Гуттенберг причислены к лику святых и сидят сейчас одесную Господа, они ведь могут проклясть меня и тогда!.. — Изя вскочил с дивана, схватил большой лоскут мягчайшего красного бархата и принялся стирать с книг несуществующую пыль, потому что на самом деле любил их и следил за их чистотой, как медсестра в отделении микрохирургии. Протирал и ласково приговаривал:

— Книги мои, книгушки,

я балбес, я дятел,

я показал вам фигушки,

потому что спятил…

Так он протирал их и успокаивал себя:

— Пустослову по делам его… пустослову по делам его… — но, водя бархаткой по старому почтенному изданию буддистских сутр “Дхаммапада”, он вдруг пробормотал:

— Дхаммапада, Дхаммапада,

на хера тебя мне надо,

то ли дело Библия!

Библии особа честь,

Библию я буду честь,

Дхаммападу выблюя, — пробормотал и снова ужаснулся:

— Да ведь я сейчас лишусь благорасположенности Будды, и тогда прости-прощай все мои рукопашки! Что делать? Бросает из стороны в сторону, — Изя упал на колени и искренне обратился:

— Заверяю Будду,

Будду Гаутаму:

я больше не буду, — и вдруг совершенно против воли закончил:

Так-то его маму!

— Да что же это такое! — захныкал он, как напроказивший шкет, и пошел в подвал вешаться. Но, не сделав и двух шагов, запнулся о двухтомный справочник для медсестер, разбил себе нос и немедленно полез в справочник за советом: как остановить носовое кровотечение. Нашел. Приложил мокрую тряпку к переносице, а чтобы было верней, взял большую черную красавицу-Библию и не заметил, как в полном составе ушел в декламацию 21-го псалма.

— Боже мой, Боже мой, для чего ты меня оставил?..

Прочтя псалом 27 раз подряд, он причмокнул языком, прищелкнул ногтем по переплету и сказал:

— Вот ведь умели же, черти, складать! Вот это — литература! Бля… — сказал и в испуге стал оглядываться вокруг, не слышал ли кто? Ведь это же кощунство, за которое шутить не будут, а зададут такого перцу, представить страшно! В этот момент на глаза ему попалась монография “Бог — миф или реальность?”. Там Изя быстренько вычитал, что Бога нет, и значит, можно говорить все, что угодно, а чтобы было верней, он по привычке взял “Словарь блатной лексики” под редакцией академика Д.Лихачева и давай чесать сочно, внятно, исключительно громко. Но когда голос достиг предельной силы, с полочной верхотуры на него, как бетонная плита, оборвавшаяся с кранового крюка, упала “Всемирная кулинария” в тысячу толстых лощеных страниц и своим падением привела его в полусознательное состояние с видениями кошмаров.

Вначале ему привиделся пожар Александрийской библиотеки, потом книжное аутодафе в исполнении геббельсовских книгогубов, потом явилась Книга размера весьма великого. Была она горизонтально расположена на двух прелестных женских ногах и хищно открывала и закрывала громадную беззубую благоухавшую типографской краской и высокосортной бумагой пасть.

Раз, и автор пожара “александрийки” попался в нее, был сплющен и превращен в сухой коричневый лист, лежавший между страниц. Эта же участь постигла испанских монахов и последышей доктора Геббельса. Уходя, “Кулинария” грозно и весело улыбнулась беззубой благоухавшей пастью и божественной красоты голосом возгласила:

— Вот так-то!.. — а потом исчезла в звездном космическом мраке.

С тех пор Изя не смеет даже подумать о книгах плохо, не то, что сказать, — тем более, что-то им показать!

…кроме мягкой бархатки, конечно.


РАССКАЗ 4

Изе очень нравилось его имя. Библейский Иосиф, Иосиф Сталин, Иосиф Броз Тито, Иосиф Бродский, Осип Мандельштам, Жозеф-Рони-старший, Джо Дассен, Хосеито Фернандес, Иосиф Флавий, Франц-... а все-таки тоже Иосиф”. Вряд ли кому не понравится принадлежать к такой компании тезок.

На втором перестроечном году Изя представлял собой двадцатишестилетнего молодого человека с деньгами, добытыми им тяжким официантством, и получившим из USA от неведомо откуда взявшегося родного дяди, совершенно одинокого успешного компьютерщика пять миллионов долларов! Но, будучи человеком торговли, Изя был все-таки, по преимуществу, человеком музыки и структуральной лингвистики, поэтому, в отличие от настоящей кабацкой души, он не осознал трезво и жадно того, какая благодать свалилась на него, какой козырь ему выпал, какая удивительная халява на него снизошла.

Его в то время занимало другое, а именно: каким образом люди не боятся летать на вертолетах и ездить на лифтах. Ведь каждому пользователю заранее ясно, что результат использования этих устройств единый и необратимый... Ведь даже при выходе из строя таких опасных механизмов, как самолет или парашют, есть достаточный шанс на то, чтобы выжить. Самолет может планировать, парашют имеется запасной.

Потом ему объяснили — когда у вертолета отказывает мотор, то, под воздействием восходящих воздушных потоков, винт начинает вращаться в обратную сторону, создавая момент зависания вертолета, и он безопасно приземляется.

Для предотвращения же падения лифта в лифтовой шахте предусмотрены специальные клинья, которые при обрыве выдвигаются перпендикулярно ходу лифта и фиксируют его движение.

Эта информация чрезвычайно вдохновила Изю, остановила его депрессивные раздумья и сподвигнула к действиям.

Насвистывая песенку “El condor pasa”* в обработке Джеймса Ласта, потому что обработка Поля Мориа из-за холодного звука челесты ему нравилась меньше, он поднимался лифтом на 24-й этаж высотного здания, где обучался в клубе летчиков-вертолетчиков.

Как только Изя получил на руки дядины пять миллионов, то немедленно купил вертолет, двойной комплект запасных частей, страховой полис, походную реанимационную камеру, пять цистерн топлива и полетел через горы Алатау напрямую к озеру Иссык-Куль. Даже в первый раз полет проходил нормально. Далеко внизу виднелись игрушечные горы, светило солнышко.

Когда Изя пролетал над обширной долиной с сочной зеленой травой, он увидел, что слева по борту его сопровождает орел. Летит и летит, и даже грохот винта его не пугает — только балансирует крыльями гигантского размаха.

— Ну и пусть летит — это его личное дело, — подумал Изя, последний раз глянул на орла и уже хотел сменить высоту полета, как вдруг орел подморгнул Изе своим ясным, зорким орлиным глазом. Изя глянул повнимательней, орел подморгнул еще раз. Изя глянул еще раз, орел подморгнул снова. Изя прошептал таблицу умножения на русском, английском и китайском языках туда и обратно по десять раз — получилось. Проговорил громко и ясно 24 формы согласования глаголов испанского языка 24 раза — получилось. Попробовал представить внутри шара диаметром в 10 единиц шар диаметром в сто единиц — не получилось.

— Нет, это не галлюцинация, — подумал Изя, он ведь не знал, что орлу попала в глаз копоть из выхлопной трубы Изиного подержанного вертолета, и решил выпалить в него из ракетницы, потому что орел ему уже надоел. В самом деле, что это за фамильярные подмигивания такие на высоте 3-х тысяч метров обладателю пяти миллионов долларов США на текущем счету! Но потом Изя вспомнил, что он дзен-буддист, и со стыдом отложил ракетницу в сторону. Орел же начал вдруг резко снижаться, а потом и вовсе вошел в крутое пике. Изя взял подзорную трубу и стал смотреть на землю, что там такое могло заинтересовать орла? А там большая красивая оранжевая лисица у камня сидит, на мышь-полевку глядит и не знает, что к ней сверху орел подлетает.

— Подождал бы немного — паровозиком бы пообедали: лиса — мышью, он — лисой. Так выгодней, полезного весу зараз взял бы больше. Однако пора и мне, — Изя отвинтил пробку от фляжки с водой, вытащил из кармана сухарь, включил магнитофонную запись из Ростовского дзенского монастыря “Буде, Буде”** и принялся за обед.

Пообедав, Изя набрал максимально возможную высоту, чтобы перелететь самый высокий пик и увидеть, наконец, с верхотуры великое киргизское море, но мотор вдруг дал сбой и, как ни пытался Изя его запустить, заглох окончательно.

— Ничего! Сейчас начнется реверсивное движение винта, и хоть на скалы, но приземлюсь, то есть, тьфу… прискалюсь, или как... прискалюсь, что ли? Но винт оставался неподвижным, как лопасти ветряной мельницы в засуху. Вертолет стал откровенно и страшно падать. Изя послал в эфир “SOS”. С горноспасательной станции немедленно откликнулись.

— В чем дело?

— Падаю, мотор заглох, а реверсивного движения винта все никак почему-то не наблюдается!

— Чего-чего не наблюдается? — в запредельно диком удивлении переспросили со станции.

— Реверсивного движения винта!

— Ты много раз падал?

— Это первый раз!..

— Да не на вертолете, а вообще, в жизни?

— Да много раз.

— Понятно, а сейчас с какой высоты ты начал падать?

— С трех тысяч метров.

— А сейчас у тебя какая высота?

— Пятьсот метров.

— Прыгай немедленно, козел, иначе тебе мандец! — испуганно спохватились на станции и завопили так истошно и повелительно, что Изя чуть было не прыгнул без парашюта, но из телефона, автоматически переключившегося на внешнее звучание, железно прозвучало:

— А парашют, недоумок?! — и это было сказано очень вовремя, потому что запаса высоты Изе едва-едва хватило, чтобы более или менее благополучно войти в соприкосновение с твердью.

Горы — это ведь не пашни, над которыми восходят крепкие, тугие спасительные воздушные потоки, на которых птицы часами висят, не шелохнув крылом, благодаря которым планеры пересекают вспаханную весеннюю Россию легко и свободно. Над снежными горами восходящих потоков нет. Есть только холодные, нисходящие. И если над теплой парящей землей пашни можно прыгнуть на парашюте с высоты пятидесяти метров и приземлиться, то, находясь над горами, можно прыгнуть из стратосферы и не успеть досчитать до двух, как нисходящим потоком расплющит о камни. Над центром же России, над Великим Черноземьем, в апреле и за стратосферу поднять может Великая страстная сила земли, желающей стать матерью, — подбрасывает жутко.

Изино прискаливание оказалось очень болезненным, избегнуть болевого шока ему удалось только благодаря дзенскому способу дезидентификации себя со своим телом. Или, как это в русской поговорке: “Я — не я, и лошадь не моя”, или в новорусской, которую народ сложил после того, как Изя стал всенародным любимцем: “Я — не я, я не тот! Не мой парашют, не мой вертолет”.

Дальше вертолетом Изя категорически лететь отказался.

Спустился к озеру пешком и месяц отдыхал на его берегах, снимая стресс.

Больше он вообще уже никогда на вертолетах не летал, лифтами и парашютами не пользовался, а если кто поблизости заводил разговор о реверсивном движении вертолетного винта или о системах защиты в лифтовых шахтах, Изя спокойно отходил в сторону.

РАССКАЗ 5

Когда Изе надоели рукопашные бои, деревенские хулиганы, книги, элечки, вертолеты и прочие радости светского мира, он ушел далеко в горы. Отыскал там редкостно ровное, словно специально сделанное аккуратненькое плато, поставил шалаш из дубовых, осиновых, еловых ветвей и стал творить первый майский покос.

Днем, когда высоко стояло уже жаркое слепящее горное солнце, он спал в своем шалаше, а вечером выходил смотреть, как быстро оно уходит за высокие горы. Сразу резко холодело. Из-за близких снегов прилетал нежнейший запах от высоких синих елей, на небе появлялись первые чистые крупные горные звезды, на травы выпадала богатая вечерняя роса. Изя возжигал костер из валежника и любовался. Ему была по душе именно ночная косьба. Тьма его совершенно не смущала, как когда-то давно не смущал пол с гвоздями в додзе, потому что площадь для предстоящего покоса была ровной, как поле стадиона, костер ярко горел, а деревенский опыт позволял ему косить с закрытыми глазами — так он лучше чувствовал и траву, и землю, и косу. Она была у него особенная, не с гнутым из толстого ствола лозы обоюдым держаком, похожим на два раздвинутых пальца, спущенных вниз, а южнорусская, казацкая, на ремне. Его можно было захлестнуть петлей-удавкой на любом уровне: на ручке косы, вокруг запястья, пропустить до плеча, вернуть к запястью, к ручке — в результате получался самовисящий инструмент, позволявший работать неопределенно долго. Сколь все-таки удобно и эффективно все, что выдумывают или присваивают военные, в отличие от светских! Вот и эта милитаризованная казацкая коса была необычайно удобна.

Ритмичные движения. Транс. Запах покошенной травы, елей, ледников, придвинувшихся силой своего холода во тьме настолько, что приходилось срочно надевать ватник, чтоб разгоряченное, беззащитное в благодати динамичного мускульного напряжения тело не охватило порывом ледяного ветра.

Радиоприемник, стоявший всегда невдалеке, празднично, как елка, поигрывал красными и зелеными огоньками и подавал новости со всего света, а главное — музыку.

В тот год в Изином восприятии жизни произошли такие перемены, которых он даже несколько испугался. Слишком радикальными они были. Такие перемены бывают перед психозом или еще чем похуже. Ему вдруг совершенно разонравились любимые им всю предыдущую жизнь быстрые, пронзительно-печальные, испано-португало-латиноамериканские напевы, баррочная классика, опять-таки пронзительно печалящие Вивальди, Альбинони, Корелли — все это вводило его теперь в какую-то опасно мощную скорбь, в слишком обильный слезьми катарсис. Всего такого не хотелось, не хотелось плакать, не хотелось слабеть от нежности. Хотелось наливаться силой, крепнуть всем своим здоровым молодым существом, впитывать в себя мир, тянуть жизнь.

Это подступил к нему рок. Нет, не судьба — направление музыки. Вначале “хард”, потом “хеви метал” и наконец “психоделика”. Теперь мучительно прекрасные мелодии не заставляли левую сторону груди неметь, не взбухали дрожно-давяще слезами в горле. Теперь в музыке был не исходящий слезным даром религионер, а легионер, мощно шагающий по земле. Теперь музыка сподвигала не плакать, а мажорно крепнуть, наливаться силой, которая ни-че-го не боится, ничем не может быть ввергнута в уныние.

Ночь за ночью на плато возникали и возникали стожки, оставались ряды умело скошенной для иссыхания травы. Светили звезды. Гудели бас-гитары. Заходились тягучими блюзами страстные гарлемские негритянки. Сверкало уже под июльской луной острие косы, тянуло ледниковым холодом от утративших синеву преддверий горных пиков, стояло ничем не нарушаемое безмолвие, тишина с далеким шумом тока крови в ушах.

Однажды Изя остановил косу, помыл руки, поднял их к высокому июльскому небу и своим мощным полетным голосом воспел: “О-о-оом-м-м! Ахам Брахма-асмити! Ахам Брахма-асмити!”.

Когда пение набрало силу, а вера — мощь, из-за гор появился низко летевший, хищно поглощавший пространство спутник. Его появление грубо ударило по влажному таинственному боговзыскивавшему взору Изи, ударило развесёлыми криками беснующихся советских трудящихся, которые с образом искусственного спутника Земли раз и навсегда соединили дебильно радостный атеистический восторг.

Изя, смущённо махнув рукой, рассмеялся. Резкий возврат в атеизм похож на трезвость от нашатырного спирта.

Однажды ночью трава кончилась. Изя дождался дня, сбил последний из еще не совсем подсохшей травы стожок, оглядел оголенное плато, стожки и свои огрубевшие ладони, усмехнулся: “Соломенный парикмахер”, — и пошел вниз.

© Вадим Гордеев

© “Аполлинарий”, 7 июня 2002 г.






Copyright © 2002, AПОЛЛИНАРИЙ. Прочтите.
Copyright © 2002, Фонд "Мусагет".
Спонсор проекта "HIVOS".

Главный редактор О.Б.Маркова,
корректор Н. Бутенко,
web-мастер С.Каргополов.

Мы ждем Ваших писем с отзывами, предложениями и
пожеланиями!

Наш почтовый адрес для Ваших произведений:
Казахстан, 480004, г. Алма-Ата, а/я 20.