САЛОН


Фёдор Чернин

Господин хороший


Последний раз мы виделись на похоронах криминального авторитета Злорадзе. Я – по заданию одной желтоватой газеты, в которой временно подвизался, а он, в прошлом мой однокашник, затем инструктор райкома, имел с покойным некоторые деловые контакты, о которых мало кто знал, афишировать их ни он, ни покойный авторитет не стремились, что и понятно. В моем досье имелось несколько вырезок, сопоставив которые можно было сделать вывод, что интересы покойного распространялись от игорного бизнеса до работорговли: поставок несовершеннолетних отроковиц в Европу под видом танцовщиц стрип–шоу. Какие функции при мафиозо исполнял бывший комсомольский вожак, можно только догадываться. Возможно, у него было окно на границе, в таможне, или знакомства в колониях для несовершеннолетних. Так или иначе, он присутствовал и даже сказал пару слов о том, как талант Злорадзе был не востребован эпохой, как много было у покойного врагов среди власть имущих, и так далее, что обычно произносится в этих случаях, при скоплении нарядной скорбящей публики.
Я знал его в других ипостасях. Сначала он был просто попутчиком: в метро, в вагоне, на арбе, дилижансе на Диком Западе, соседом по нарам или караван–сараю в Малой и Средней Азии. Со временем мы стали встречаться чаще: раскланивались, перекидывались необязательными словами, и одно время даже симпатизировали друг другу. Когда ост–готты ворвались в Рим, мы встретились неподалеку от Колизея. Я пас там овец, а он, одевшись в шкуру, наводил оккупационные порядки. Потом, в другой ипостаси, мы были странствующими рыцарями, только я, по наивности, свои подвиги посвящал прекрасной даме, он же больше интересовался золотом сарацинов.
Во время гражданской он подвизался в гоп–компании батьки Махно, где вместе с Левкой Задовым занимался организацией погромов. Сам Нестор Иванович восхищался его энтузиазму в этих делах. Когда красные стали одерживать вверх, он, как я понимаю, намеренно подставился под пулю, был похоронен, развоплотился и через некоторое время снова появился в Москве, на этот раз в образе чиновника от Агитпропа. В следующей ипостаси революционных романтиков сменили партийные функционеры, затем вновь капиталисты и домовладельцы (те же, разумеется, духовные сущности).
Он был, конечно, одним из них, а я, вечный квартиросьемщик, преследуемый, во всяком случае – презираемый при всех режимах. Если он был шинкарем, я приходил, голь кабацкая, без денег, в надежде опохмелиться. Если бы ему довелось подписывать расстрельные списки, первым в каждом из них непременно бы значился я. Такова была структура и диалектика наших отношений. Как трансцендентальные и транскультурные сущности (иной бы не побоялся сказать – архетипы) мы с самого начала (если можно так сказать о времени и пространстве, в которых не существует ни системы координат, ни точки отсчета) представляли две стороны одной медали, противоположные аспекты одного явления. В нашем веке это стало модно называть „альтерэго“, но это суть ярлыки, которые человечество привычно навешивает на явления, суть которых так и остается непознанными.
Прослышав со временем про некоторые его делишки, я стал уклоняться от контактов, потому что при всем желании не мог пожимать ему руку, как этого требовали приличия, избегал встреч, опускал глаза долу, находясь в общественном транспорте. Не знаю, заметил ли он это охлаждение с моей стороны, во всяком случае, стал реже попадаться у меня на пути. Я надеялся, что в конце концов потеряю его из виду, но жизнь рассудила иначе.
В нынешней ипостаси мы оба учились на Факультете, некоторое время соседствовали в общежитии. Потом я захипповал и задессидентствовал вкрутую, он же, наоборот, продвигался сначала по комсомольской, а затем и по коммерческой линии. Некоторое время я не мог понять, чем обусловлено сближение, какая задача этим должна была быть решена. Теперь я понимаю.
Он правильный человек. По сравнению с ним я, конечно, маргинальная личность. Я вечно не при делах: работать не люблю, воровать не умею, практически не имею профессии. Кроме того, я человек всепрощающий, что другие расценивают как признак слабости воли. Такие люди, как он, не воспринимают таких, как я, всерьез. Может потому, что ни в каком смысле не видят в нас соперников, что ли? Однако именно от, или „через“ таких людей, как я, им, таким персонажам, как он, скоро наступит пиздец. И вот почему.
В начале первой блокадной зимы я встретил его на вокзале. Он был, невоеннообязанным (очевидно помешало плоскостопие), впрочем как и я (давали знать о себе раны, полученные на гражданской). На общем фоне жителей города он выглядел щеголевато, по понятиям военного времени – неотразимо. Было видно, что и в этот раз жизнь его удалась. Новенькая офицерская шинелка голубого сукна доставала ему почти до пят, на голове справная неуставная ушаночка, сам розовощекий на морозце, усики щеточкой. Как выяснилось из разговора, он был назначен начальником одной из продуктовых баз (люди этого типа неизменно заведуют чем–то на базах, что характерно, не на военных). Он, конечно, ничего не рассказал мне о настоящей цели своего приезда, упомянул лишь, что добивался этого назначения, что само по себе, зная его в прежних ипостасях, было подозрительно.
Как я выяснил позже, истинная цель его приезда состояла в следующем. Выждав около года, когда голод и холод довел жителей города до последней степени истощения, он покупал за хлеб и тушенку живопись Серебряного века, иконы, старинную мебель и антикварию, чем конечно, позволил (своим высочайшим вмешательством) выжить нескольким десяткам петербургских семей, обладавших этими сокровищами и готовыми расстаться с ними за определенное количество пищи. Для чего, собственно, информированный о планах генштаба, и прибыл в город.
Как винить этих людей, ведь у них не было выбора. Нельзя винить, по большому счету, и его самого, или мы боги, чтобы судить?. Спасибо ему, правильному человеку. Он, конечно, спас массу произведений искусства, поскольку его клиенты, еще немного, и стали бы растапливать ими буржуйки. Он являлся на пороге петербургских квартир этаким всадником на белом коне, в сверкающих латах, как раз в тот момент, когда они готовы были бросить в топку первого Филонова, и спасал уникальные произведения искусства.
Читатель, не поймите превратно, я хорошо представляю, что происходило тогда в Ленинграде, и что за хлеб и консервы можно было приобрести не только картинки и антикварку, но и гораздо большие метериальные и духовные ценности. Я не об этом. Я о том психологическом типе людей, которые обделывали свои делишки среди сугрубов и тел умерших от голода граждан, в полумертвом блокадном городе, где случаи канибализма стали частью повседневной реальности. Уже в нынешней ипостаси я видел эти картины и другие сокровища на даче его родителей, в Комарово.
Сейчас он представляется в виде сущности положительной. И родители его неплохие, обладатели бесценной коллекции живописи, редких книг и антиквариата. Они знают толк в искусстве. Время от времени они приглашают искусствоведов, чтобы оценить размеры богатства. Он, вообще, душка, и папаня, и маманя, все их дружное семейство делают по жизни все правильно. Честь им и хвала. Именно поэтому я сожгу их в ближайшее воскресенье.
По выходным они обыкновенно собираются на даче. Такие семейные вечера, как и все остальное у них, происходят церемонно и чинно. Они поздно обедают, затем пьют чай на веранде и любуются своими картинами. Тут я их и застану. Достаточно будет одной „зажигалки“, молотовского коктейля.
Рецепт приготовления коктейля имени В. М. Молотова прост. Он такой:
В бутылку от пива „Балтика“, или аналогичную ей по размеру, на три четверти наливается керосин, вставляется пропитанный фитиль, так, чтобы внутри бутылки доставал до поверхности смеси и слегка торчал снаружи из горлышка. Фитиль поджигается, – и, вуаля!, – коктейль можно сервировать. Не следует держать его долго в руках, поскольку как только пламя соприкоснется со смесью, настанет то, ради чего его и приготовляли. Пока фитиль горит, бутылку необходимо бросить на крышу танка, под ноги человеку, в окно помещения или жилища, которое Вы решили таким образом уничтожить. Эффект разбивающегося при взрыве стекла доводит до логического завершения картину апокалиптического шухера, создающуюся в воображении человека или группы лиц, находящихся в доме.
Тепло и тихо в квартире. За окном глубокая ночь, там уныло и слякоть. А у меня праздник!. На душе хорошо. Я готовлю смесь. Вот бутылки. В двух из них еще находится пиво. Но это ненадолго. Теперь фитили. Нужно нарезать какую–либо тряпочку на ровные полосы, шириной примерно в десять сантиметров, пропитать и аккуратно заправив, заткнуть ими горлышко. Потом, через воронку, в бутылку вливается керосин. Закончив, я оборачиваю бутылки в газету. Строго вертикально, в спортивной сумке умещается полдюжины. Все не понадобятся, это просто на всякий случай. Если возникнет непреодолимое препятствие, одной из последних бутылок я планирую поджечь самого себя.
Сегодня на последней электричке я поеду в Комарово.
Я, конечно, не просто так задумал этот варварский способ расправы с ним. Дело в том, что только священный огонь способен остановить бесконечный цикл инкарнаций для сущностей вроде него. Подстрелив его, скажем, в момент утренней пробежки из винтовки с оптическим прицелом я, конечно, почувствовал бы некоторое удовлетворение, но по большому счету это ничего б не изменило. Развоплотившись и изчезнув из нынешней ипостаси, он непременно появится снова, естественно – в виде существа или сущности положительной, правильной во всех отношениях. Что он будет делать? Если в той следующей его ипостаси не будет войн, революций, социальных катаклизмов, на которых можно поживиться, он будет работать в полиции нравов. Однако пока мы находимся в одном измерении, у меня есть шанс прервать бесконечную цепь инкарнаций для него, а может и для себя…




Оставить отзыв
В Салон

TopList