Коваленко Константин: другие произведения.

Чучело

Журнал "Самиздат": [Найти] [Рейтинги] [Обсуждения] [Новинки] [Обзоры] [Регистрация] [Помощь]
  • Комментарии: , последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Коваленко Константин (roskovsh@mail.ru)
  • Обновлено: 31/10/2002. 15k. Статистика.
  • Рассказ: Проза
  • Аннотация:
    Приглашаю к обсуждению в "Тенетах".

  •   - Сволочь, сволочь, сволочь! – в бессильном бешенстве вопил Ильич, заламывал руки и колотил себя по розовым, мокрым от слез щекам. Поддетый нервной ногой Ильича рассохшийся табурет отлетел и прогрохотал по деревянной стенной перегородке. Застланный газетой дощатый столик, уставленный початой бутылкой "московской", банкой сардин, полудюжиной пива, вареным картофелем, крутыми яйцами, жестяной миской с нарезанным луком в масле от сардин, густо усыпанный поверх газеты картофельными и яичными очистками – этот столик Ильич предусмотрительно щадил от ярости.
      Ильич порывисто вышагивал по каморке вокруг стола, обхватив лоб рукою и бормоча себе под нос. Он то и дело выныривал из темноты в конус света пятисвечовой лампочки, чтобы злобно покоситься на Кобу, который сидел за столом и дочищал себе картошину.
      - Сволочь ты, Коба. – повторил он спокойнее. – Ну что тебе стоит? – Он вернул свой табурет и плюхнулся на него боком столу.
      - Ну, ну, - примирительно усмехнулся хитрый усач Коба. – чего разоряться почем зря. Сам ведь все понимаешь. Лучше, брат, выпьем по одной, - и налил в стаканы по пятьдесят граммов водки. – Тебе с пивом?
      - А мне можно, думаешь? – по-детски резчил слова Ильич.
      - Чудак. Тебе все можно. Ты же вождь мирового пролетариата.
      - Ага, вождь, - передразнил Ильич, принимая стакан, - а Надьку ко мне не пускаешь?
      - Снова за свое. – Коба выпил и поморщился. – До дна, до дна. О, молодец. Теперь сардинку. – он с удовольствием помогал Ильичу приходить в себя. – Не довольно повторять. Надька твоя растреплет все раньше времени. Раньше торжества социализма. Не возражай, пожалуйста! – Коба снова поморщился. – Я-то баб знаю.
      Некоторое время собеседники молча жевали.
      - Да, кстати сказать, завтра Надежда с пионерами придет – так чтобы ни-ни, никаких грязных намеков, как в прошлый раз. А то ее позоришь и меня позоришь. Мы же с тобой договаривались? – Коба перестал жевать и пристально посмотрел на Ильича.
      - Ну, договаривались.
      - И Надя, между прочим, одобрила. Одобрила или нет?
      - Ну, одобрила.
      - Ну вот. А ты артачишься, как малое дитя. Погоди брат еще немного. Мы так мировому капиталу нос утрем – век помнить будут.
      - "Погоди, погоди". Покуда годить-то? А, Коба? – Ильич тоже старался пронзительно заглянуть собеседнику в глаза. Что на уме у проклятого усача? По расчетам Ильича, вполне можно было воскресать, причем международная обстановка в результате только выигрывала.
      - Понимаешь, международная обстановка сейчас хреновая, – начал издалека Коба. – Рано провозглашать торжество социализма. Проклятые буржуи, чего доброго, не поверят. Не-ет, нам надо наверняка действовать. Помнишь, как ты здорово в "Правде" об этом написал? Почитай мне сейчас. Как друга прошу! – Коба знал, чем польстить другу.
      Опьяневший расстроенный Ильич широким движением смахнул с газеты шелуху с несколькими картофелинами и стал монотонно читать с середины:
      - Уже близок и близок час нашего последнего, решительного плевка в отталкивающую гримасу этой всеевропейской, говоря несколько по-французски, – он поскреб ногтем строку, – анфантерибли. Хотели бы мы тогда посмотреть в ее неправедно пялимые мутно-серые буркалы. Чуть и чуть – и не отвертеться ей от своих прямых обязательств!
      Хорошо у него, у лысого черта, получается, – без зависти думал во хмелю Коба. – Сладкогласец. Златоуст.
      Заметив, что Коба не слушает, Ильич схватил через стол борта его френча и забубнил:
      - Коба, друг! Леший с ней, с этой обстановкой, выпусти меня отсюда, дай воскреснуть, как есть, ложили мы на буржуев, не могу больше!
      - Рано, Ильич, рано, - уклонял взгляд Коба и отдирал скользкие замасленные пальцы Ильича от дорогого сукна. – Ты пиши лучше, пиши. Тебе писать надо.
      - Писать?! Вот! На! – Ильич выпустил френч, но удержался на ногах. Он метнулся к серой койке, неверной рукой выдернул из-под подушки несколько желтоватых исписанных листков и швырнул Кобе. – Читай! Последняя! Последняя, слышишь?
      Коба невозмутимо принял листки, перевернул, разгладил края, отпрянул в прищуре, стремясь прочитать.
      - Так сколько еще? – глухим голосом допытывался Ильич.
      Коба поднял взгляд. Перевел его на дверь, снова на Ильича, тяжело поднялся и твердой полной стопой двинулся уходить.
      - Сво-олочь! – взвыл Ильич, снова бросился к койке и схватил с тумбы чернильницу. – Вот тебе! – но Коба уже затворял за собой. Чернильница безвредно грянула о плохо пригнанные доски, сотрясла их и оставила большое, густое, поблескивающее в нижней части безобразное пятно. - Скажи Яшке, пусть чернил принесет! – в отчаянии Ильич форсировал фальцет, отчего последнее слово едва не разодрало ему глотку.
      Наутро к Ильичу пришла Надя с пионерами. Детишки боязливо смотрели из-под тонких ручонок на прозрачный саркофаг и спешили выскользнуть на весенний божий свет. Надя тем временем пыталась не допустить слезу до больших влажных глаз. Это было трудно. Она близоруко вглядывалась в знакомые черты под толстым стеклом. Живой, совершенно живой, только молчит. Как будто прозрачная броня, губя, останавливая звук, еще заново отчуждила тело Ильича.
      Зачем она согласилась на их омерзительную аферу! Своим согласием она и Володю, и себя погубила, вырвала из жизни, возможно, на годы. Его-то воскресят, а кто ее воскресит? Кто вернет утраченное время? Когда, наконец, чертовы большевики провозгласят свой социализм? Проклятый Коба, хитрит, хитрит, держит наготове очередную адскую пакость, а потом поднесет ее в последний момент на блюде, когда ни отплеваться, ни откупиться. Бедная, бедная Надя. Бедный, бедный Ильич. Ну подай, молю, хотя какой-нибудь знак, явись, что ли, во сне, возвести несчастной Наде, сколько ей страдать. Ведь являлись людям святые до революции. Сотвори, молю, знамение во славу твою, сукин ты сын.
      С такою немою мольбой Надя вглядывалась в искусно подсвеченный желто-розовый фас и сама начинала верить в действенность своей мольбы.
      Вдруг она отчетливо увидела, как правый глаз Ильича приоткрылся. Зрачок в этом глазу совершил кругообразное движение и остановился, указывая куда-то в сторону, в темноту, куда не достигало мерцание подсветки. У Нади не хватило мужества проследить направление, в котором скосился зрачок. Она в оцепенении не могла отвести взора от когда-то дорогого ей лица. Неужели опять показалось? Нет, не может быть. И не верит она в поповскую дребедень: явления-знамения. Какие к черту знамения? Моргнул, явно моргнул! Вот, снова! Она с тоской припомнила, как сто лет тому назад, в Шушенском, в точности таким же полувзглядом-полунамеком Ильич впервые позвал ее в тот их чуланчик, и Надины щеки залила краска.
      А в прошлый раз – какая же она была дура! Позволила убедить себя этим негодяям, Кобе с Яшкой, что ей всего лишь показался этот бесконечно милый трогательный взглядик. Нет! Большевики Надю явно недооценивают. Они еще узнают, каково ее дурачить. В Кремль, немедленно в Кремль! Забыв о пионерах, Надя ринулась устраивать начавшую определяться свою с Ильичом судьбу.
      А Ильич, наблюдая через стекло Надино бегство, мысленно плюнул. Да, трижды прав Коба. Какие, однако, бабы дуры. Всего-то требовалось от нее заметить маленькую, скрытую драпировкой дверь. Нет, выпучилась, как жаба. Ильича передернуло при воспоминании о том, до каких пределов способны раскрыться Надины глаза. Дура проклятая. Только и годна для… Да, надо решаться, страшно, а надо. Насупленный Ильич накануне решения погрузился в думы.
      Тем временем Надя ворвалась к Кобе.
      - Всё, Коба! – объявила она, сияя.
      - Что – всё? – весело спросил Коба.
      - А то – всё! Можно провозглашать социализм.
      Коба поморщился:
      - Какой, ко псам, социализм? Не с Луны ли ты свалилась?
      - А такой, ко псам. – Надя упивалась своей смелостью. – Какое, по-твоему, должно быть первое величайшее событие социализма?
      - Ах, ты об этом. Не довольно повторять. Пойми, далековато еще молодой советской науке до воскрешения Ильича. Кроме того, международная обстановка…
      - Накласть на твою международную обстановку! Ильич ожил!
      У Кобы отвисла челюсть. Он с минуту ходил по кабинету, затем сделал загадочное лицо, усадил Надю на стул и, взяв ее руки в свои, попросил:
      - Ну-ка, ну-ка. Расскажи-ка, Наденька, как это – Ильич ожил?
      И ликующая Наденька рассказала Кобе про свою мольбу, и про отчаяние, и про нежный полувзгляд-полунамек, словом, всё-всё.
      Коба внимательно дослушал до конца и поинтересовался:
      - А не читала ли ты, Наденька, Маркса?
      - А в чем дело?
      - А в том! – заорал Коба. – Где у Маркса сказано объявлять социализм, когда первой попавшей дуре померещится невесть что?!
      - Мне не померещилось, - глаза Наденьки заволокло. – И тогда не померещилось! – она тоже хотела возвысить голос сквозь перехватившееся дыхание, но не выдержала и разревелась. "Почему ты мне не веришь" - было только разобрать.
      - Верю, - давал ей наплакаться Коба, - но историко-материалистической комиссии верю больше.
      - Кы-какой кы-комиссии?
      - Не смей дразниться! Комиссия, которая свидетельствовала факт нетленности. Как научное достояние. Постой, а ты, кажется, и не материалистка?
      Надя поперхнулась слезой от неожиданного, несправедливого обвинения.
      - Да? Смотри. Так вот, и факт воскрешения способна свидетельствовать лишь историко-материалистическая комиссия! Разве непонятно?
      Она часто закивала.
      - Спасибо и на том. – Коба уселся за письменный стол. – Иди! Работы по горло.
      С прерывистыми вздохами Надя досеменила до двери.
      - Что же мне делать, Кобочка, если я вправду видела? – набралась она духу спросить.
      - Мемуары напиши. А мы издадим потом.
      Немигающие выцветше-желтые глаза Кобы не шутили. Наденьке ничего не осталось, как убраться восвояси.
      - Слышал? – Коба полуобернулся к тяжелой малиновой портьере, когда плотная дверь закрылась. Из-за портьеры, иронически посмеиваясь, показался Яшка.
      - Что делать будем? – начальственно вопросил Коба.
      - Да что ж поделать, - посмеивался тот.
      - А морду ему набить! – рассвирепел Коба и хрястнул ладонью о стол. – Подонок! Ему партия, – слово "партия" он произнес с надрывом, – партия доверила, а он. - Коба гневно сплюнул.
      - Набить, ага. Соломой.
      - Что-о?
      - Морду ему нельзя набить, - Яшка обновил свою кривую улыбочку. – Он ею того… Она у него подсвечена!
      - Набей ему что хочешь, но если его игрушки не прекратятся, то спрошу с тебя, понял?! И убери свои дурацкие смешочки! – разошелся Коба не на шутку.
      - Ладно, Коба, не кипятись. – пугливо потемнел Яшка. – Попросил бы раньше, я и сделал бы раньше. Не впервой.
      Согнав с Яшкиной рожи ухмылку, Коба остыл.
      - Значит так. Твоя когда очередь с Ильичом лакать? Сегодня? Хорошо. Тряси его, как попало, но чтобы я больше не слышал: "Ильич ожил". Бордель в мавзолее! Чуланчик ему подавай! Донжуан кошачий.
      Возмущенную тираду Кобы прервал вбежавший в кабинет комендант Кремля. Белый как мел, он доложил:
      - Това-ва-рищ Коба! Та-там Ильич пропал!
      Коба и Яшка многозначительно переглянулись. Взгляд Кобы помутнел, а Яшкины глаза распахнулись не хуже Наденькиных. Наконец Коба процедил:
      - Когда?
      - Не более часу. – Комендант стучал зубами. – Предатели знали про подземный ход. - Мера ужаса произносимых слов отражалась на его лице. Пропажа драгоценного трупа рождала догадки одна страшнее другой.
      - Посиди пока в приемной, - бросил Коба коменданту, а когда тот вышел, надвинулся на Яшку, вобрал горстями полотно его гимнастерки так, что Яшке не хватило воздуху, и притянул к себе:
      - Бери Феликса и этого, - Коба кивнул на дверь, – и быстро мотай к Надьке. Чтобы через полчаса Ильич был у меня! То есть, у себя! – он разжал руки.
      Яшка, слегка осевши, потер грудь.
      - Полагаешь, он у нее? – он не переставал поражаться.
      - Нет, он в публичной библиотеке имени КПСС! Одна нога… – но посланец его уже умчался.
      В эту минуту в квартире Наденьки раздался звонок. Это пришел Ильич. Не давая Наде опомниться, он втолкнул ее в переднюю, закрыл дверь на замок и цепочку и облегченно вздохнул.
      Надя всплеснула руками:
      - Ильич, родимый, ведь я знала! А Коба не верил! И Яшка не верил! Говорили, мне померещилось!
      - Помолчи, дура, - озабоченно перебил Ильич. – И трепливый вы, бабы, народ.
      - Да, но зачем ты в таком виде?!
      Ильич заглянул в зеркало. Надвинутая на глаза кепка и пиджак экспозиционного костюма были вываляны в грязи. Из-за поднятого воротника виднелись нарочно испачканные чернилами щеки. Странность довершали взятые шпагатом явно чужие очень ветхие рыжие ботинки.
      - Не обращай внимания. Это для… не твое дело. Пришлось там с одним. Пускай теперь собак! Идем скорее в комнаты.
      Он потеснил Надю в гостиную. Им надо было так о многом сказать друг другу. Они уселись на диван и взялись за руки.
      - Дурочка моя! – добродушно щурился Ильич.
      - Чучельце мое! – елейно вторила ему Наденька.
      Но своих рассказов им спокойно докончить не довелось. В дверь снова позвонили. Открыв, Наденька увидела Яшку. За его спиной с серыми гранитными лицами стояли Феликс и комендант Кремля.
      Секунду Яшка и Надя смотрели друг на друга круглыми глазами. Внезапно Надя сообразила: то-то Яшка удивится новости! Она решила обрадоваться:
      - А напрасно вы с Кобой не верили. Ильич-то наш ожил-таки!
      - Он… у тебя? – сдавленно проговорил Яшка и протиснулся со своими спутниками в переднюю.
      - Да, проходите. Феликс. И вы, товарищ. В гостиной он. Будьте свидетелями!
      Вошедшие очутились мгновенно в гостиной.
      - Где же он? – в недоумении обвел глазами Яшка.
      - Только что был, – пробормотала хозяйка. – О, вот он! – она заметила колебание скатерти. – Зачем, глупенький, спрятался? Вылезай, у нас гости! Видите, ожил, а вы не верили!
      С торжеством Наденька откинула скатерть.
      - Вылазь, чучельце мое. На кого ты похож? – шутливо укорила она Ильича.
      - Ожил? – Яшка искривил рот. – Ильич, ты что, помирал? Ладно, собирайся быстрее. Коба ждет.
      - То есть как это – не помирал? – в ужасе пролепетала Наденька.
      - А так. Ильич, расскажи ей.
      Ильич густо покраснел под столом. Надя тоже вспыхнула и отвернулась к окну.
      Яшка распоряжался:
      - Давай, братва. Он добром не хочет. Ну-ка, взяли!
      Стол с грохотом опрокинулся, и братва – да снимите с него дурацкое шкарье! – уволокла отчаянно отбивающегося Ильича вон из квартиры.
      Через полчаса ухмыльный Яшка докладывал Кобе:
      - Всё, Коба!
      - Что – всё? Водворили?
      - Нет, пока. К вечеру обещали.
      - Как – к вечеру? – настал черед Кобы изумляться. – Он сейчас где?
      - Так ведь… отдали мы его.
      - Как – отдали? Кому – отдали? А если сбежит? – Коба грозно надвинулся на Яшку.
      - Не кипятись, - Яшка отступил спиной к двери, - не сбежит.
      - Куда, черти тебя дери, вы его отдали? – начал догадываться Коба.
      - Так ведь, - повторил Яшка, - в набивку. И тебе спокойнее, и мне. И ему. Тихонько будет лежать, а не Надьку пугать.
      Не в силах долее выслушивать от мерзавца его хамские рассуждения, Коба со стоном запустил в него чернильницей. Но Яшка ловко увернулся и был таков. А Коба долго еще ходил по кабинету, разглядывал на двери большое чернильное пятно и бормотал: - Спокойнее? И впрямь! Ах, Ильич, Ильич.
  • Комментарии: , последний от 11/10/2002.
  • © Copyright Коваленко Константин (roskovsh@mail.ru)
  • Обновлено: 31/10/2002. 15k. Статистика.
  • Рассказ: Проза

  • Все вопросы и предложения по работе журнала присылайте Петриенко Павлу.
    Журнал Самиздат
    Литература
    Это наша кнопка

    MAFIA's
Top100