Шла Саша по шоссе и сосала сушку...

 

Автор: © Николай Белозеров

 

          "Пути ее - пути приятные..."

           (Книга Притчей Соломона)

 

Шмотько гнал свой груженый под завязку "Камаз" с прицепной фурой из Ставрополя. За спиной растворились в полночной тьме сотни километров по разномордым краям необъятной матушки России, мимо понатыканных, как вторые ширинки на штанах, гибэдэдэшников, вверх и вниз, и во всю ширь, то, шалея от простора, то, напрасно пытаясь согнать скоростью тоску однообразной до одури лесной северной вдольдорожины. Рейс выдался нехилый - и по деньгам и по приключениям на задницу. Под Ростовом-"батькой" тормознули братки тамошние - дыры от "калаша" потом замазывал по всему борту, хорошо не по скатам били. У моста через Дон трое суток всякой шушере глаза мозолил, пока очереди на тот берег дожидался. Пару раз подваливали какие-то "быки", но отвяли быстро, едва он помянул свою крышу: с кавказцами и здесь связываться желающих не бывает. Хорошо - подельник много всякого про свою крышу порассказал - было чем отбрехаться. А так-то, Сема ни под какой крышей не ходил, бог миловал: пробавлялся случайными рейсами, дальними и не слишком выгодными. Изредка, пару раз в год, удавалось, правда, зашибить деньгу, вот этот раз таким и был: хозяин груза обещал отвалить пять кусков "зелененькими". Когда о таких бабках речь зашла, Сема Шмотько и спрашивать не решился - что повезет. В накладных указано: яблоки, значит, яблоки. От фуры, едва раскроешь дверь, и вправду за версту тянуло дурманом яблочным, аж слюнки текли.

 

До подмосковного Подольска оставалось сотня километров, а, значит, домой будет к утру и уже с деньгами. Мысль сама собой соскочила с трудовых забот на приятные мечты: как бросит он небрежно на потертый и скрипучий стол в кухне пачку баксов; как Тонька ошалеет от радости, а потом завизжит (она всегда визжит - от безделушки, какой, за полтинник, от шубки за штуку "зеленых", от траха... шальная баба, "за что и люблю" - пронеслось с теплотой вслед мелькнувшему щиту "Добро пожаловать в Московскую область") и броситься целовать; как от ласки забытой разгорится, одежу снимать начнет, ну, а после, понятно, по полной программе... Изголодается Тонька за месяц отсутствия, а с другими - ни-ни, баба правильная. А после (...траха ...ванной ...еще траха ...снова ванной, потом в ванной траха, наконец, завтрака-обеда с трахом вперемешку) - Сема будет сидеть по-хозяйски на обшарпанной кухоньке и милостиво кивать на манящие слова: "квартирку, хоть какую-нибудь, в Москве", "новую мебель, канадскую, ну, почти новую", "костюмчик итальянский, я присмотрела на рынке", "а, может, в Турцию на недельку?" - и со всем согласится, и на все даст добро, словно не пять, а пятьдесят пять штук получил он за бездельный и, в общем-то, легкий рейс...

 

Когда августовская изморось мазнула по, впол-неба, лобовому стеклу, он уже добрался в мечтах до теплой, чистой, мягкой постели и подумывал, не трахнуться ли еще разок, перед суточным сном. Этот последний трах был особенно сладостным (Тонька языком не только болтать может), поэтому фигурка идущей по разделительной полосе девчушки в ситцевом платьице возникла слишком близко. "Камаз" тяжко накренился на отчаянно скрежещущих тормозах и сковырнулся в кювет, смяв кабину, словно жестянку из-под пива и щедро разбросив веером налитые краснотой ставропольские яблочки...

 

Шла Саша по шоссе и сосала сушку...

 

Ленька Дохлый сжался за рулем своего мерсового джипа, пережевывая мучительную для него коллизию, вышедшую из-за задержки груза. Братки слов не поняли, да и по понятиям их правда была, потому как груз - не шмотки и не ошметки, а пара сотен кило "снежка" в ящиках с яблоками. А снежок, он и стаять может запросто, если "пригреет". Фура должна была прибыть еще вчера, заказчик нервничал, стекла в офисе выставил, поджег машину на стоянке у Ленькиного дома, потому что кордон ментовский ему обещали на границе продержать только сутки - дальше смена была некупленая. А платить по второму кругу - лишний раз свою задницу подставлять. И теперь Ленька, отчаянно матерясь, и шугая с трассы попадающихся на пути лохов-дачников, гнал свой мерс лично, чтобы разыскать пропавший в пути фургон и объяснить оленю долбаному, этому хохлу не из того места родившемуся, что он не прав по самые уши. "Гибдон" на посту тормознул жигуль впереди, а ленькин мерс, явно превысивший разрешенную скорость, проводил скучающим взглядом - брать с такого он чином не вышел. Но эта маленькая приятность была как ложка меда в бочке с дерьмом, хоть и мед, а на дух-то все равно дерьмом несет.

 

"Быки" из Тулы отзвонили, что фура прошла пять часов, как, значится, скоро они встренутся. Ленька потерся предплечьем о пристегнутый под мышкой ствол: кончить шофера он порешил с самого начала, но под Подольском и не лично, чтоб не засветиться случаем. Теперь, по нужде, планы поменялись - слухачи стукнули ему, что не в Подольск гонит свой "Камаз" хитрожопый хохол, что стакнулся он с Венькой Лягвой и тот ему больше пообещал. А если Лягва товар перехватит, то ему, Леньке совсем абзац выйдет: ведь если с беспредельщиками братва, в последнее время, смирилась, то лохов ставила раком исправно.

"У, суки кондовые, пидары подшестерочные, я вам очки-то ваши скобленые порастяну, мать-перемать..." - свет фар вспыхнул и погас на миг, а джип тряхнуло на выдолбине, и когда дорога снова вынырнула из непроглядной августовской теми, в десятке метров от черной стальной морды выросла худенькая, словно высветившаяся изнутри, фигурка - девчушка лет десяти с прижатой ко рту рукой.

 

Поганые слова, вымазавшие Ленькин язык, так и остались последними обращенными к этому миру его словами...

 

Шла Саша по шоссе и сосала сушку...

 

Иван Сергеевич вел свой старенький "москвич" на разумно предельной скорости (разумной и предельной одновременно) в семьдесят километров, когда сзади его окатил дальним светом и столкнул на обочину какой-то жлоб на черном джипе. В другие времена Свистунов бы не уступил, не из таковских он был. Но "другие времена" давно стали "светлым прошлым", да и не было в том прошлом ни жлобов с дальним светом, ни черных джипов. В лучшем случае, черные "Волги", но они хоть право на жлобство имели, да и не жлобство то было вовсе, а - государственная необходимость. За свои пятьдесят пять лет однообразно нелегкой жизни, Иван Сергеевич понял, что никогда не станет таким вот жлобом, никогда у него не будет такой машины (даже и мечты прошлого - белой "Волги", и то не будет уже), и, хотя уверял он себя, что всего этого не будет по идейным соображениям (Свистунов был коммунист), но в ворчливом пилении жены слышалась ему неприятная, а все-таки истина. И истина эта была, в полном согласии с марксистскими канонами, проверена практикой: Иван Сергеевич был "неудачником". Его родили не в то время, образовали не в той школе, поступили не в тот институт, распределили не на ту работу. Женила его на себе не та женщина, и даже этот "москвич", на котором он ехал сейчас на свою дачу (да, да, в такую именно рань, потому что спокойнее и дешевле, а у Ивана Сергеевича все равно бессонница), достался по лотерее "спринт", не ему вовсе, а его теще, которая тоже была "не той", потому что, проработав сорок лет контроллером автобуса, сохранила неиспорченным здоровье и в свои семьдесят пять собиралась еще жить и жить. Но, поскольку других машин в любом будущем Ивана Сергеевича не предвиделось, берег он своего "старичка", как зеницу ока, пуще, чем партбилет, сожженный ретивым внуком на лубянской площади в 91-м.

 

Когда придурок на джипе умчался вперед, Свистунов потихоньку вырулил на трассу и погнал себе дальше все на тех же семидесяти километрах. Перед постом он законопослушно снизил скорость до двадцати, хотя разрешенной была сорок, и улыбнулся искательно покосившемуся в его сторону "стражу порядка". Тот благосклонно обозрел тащившийся мимо его раритет и отвернулся - выяснять, "почему фара не горит?" с владельцем десятки, таким же жлобом, что и обогнавший Свистунова, только не столь "крутым". Свистунов улыбнулся в душе свершившейся, хоть и не по адресу, справедливости и удовлетворенно нажал на педаль, позволив себе небольшую роскошь в восемьдесят, и даже (где наша не пропадала!) девяносто километров. "Москвич" шел натужно, дребезжа стеклами и мелко вибрируя всем корпусом, но Иван Сергеевич чувствовал себя, по меньшей мере, за рулем той, остановленной "десятки". Столбики вдоль дороги зачастили радостной рябью, и когда на разделительной полосе возникла из ниоткуда маленькая фигурка в светлом платьице, у Свистунова еще хватило времени удивиться и сказать: "Не может быть!", прежде, чем его железный пегас взлетел над придорожной травой и опрокинулся вверх копытами, подтвердив, что не Икар, мол...

 

Шла Саша по шоссе и сосала сушку...

 

Пражский Петр Ильич, умещаясь в новое, приятно пахнущее кресло своей "десятки" был зол. Не чрезмерно, конечно (творцу не пристало выходить из себя по житейским мелочам), но все же достаточно, чтобы шваркнуть смачной чернотой  новенькими шинами по асфальту припостовой дороги. "Гаишник" раскрутил его по полной программе, содрав за все, за что только можно, и, как подозревал Петр Ильич, нельзя. Он не слишком хорошо разбирался в правилах, потому что музыканту его ранга некогда тратить драгоценное время на их изучение. Права были устроены через знакомых в Управлении, и до сих пор проблем на дорогах у Петра Ильича не возникало. Достаточно было назвать пару фамилий с фамильярно сокращенными отчествами, вроде "Сан Саныч", и это срабатывало безотказно. Но этот "мыш" (Петр Ильич так шутливо называл одетых в серое "гибэдэдэшников") оказался принципиальным.

 

Впрочем, когда за спиной остался десятый километр от поста, Пражский уже не вспоминал о мелкой неприятности: отданный стольник не мог разорить популярного музыканта. Пражский был дирижером (и владельцем) удачно вписавшегося в шоу-бизнес классического оркестра. Играли современные аранжировки "старцев" (благо все в могиле, и даже родственников не сыщешь, стало быть, авторский гонорар не потребуют) и зашибали неплохие бабки. Оркестр состоял из нестроптивых и нетребовательных выпускников филармоний (в смысле - тех, что свой десяток лет в филармонии в нищете оттрубил-отпиликал), которых вполне устраивал оклад в пятьсот баксов в месяц, потому что больше Пукин платил только своему администратору. Пукин - была настоящая фамилия Петра Ильича, по понятным причинам замененная (официально, в паспорте) артистическим псевдонимом. Сейчас уже в окружении Петра Ильича не осталось тех, кто помнил ее, а вот с пяток лет назад еще можно было попасться на фамильярно-покровительственное: "Пукин! Какими судьбами!", да еще и с противным прихахатыванием. Дело в том, что Петр Ильич был весьма посредственным студентом в "консерве", и сокурсники соревновались в шутках на тему имени-отчества-фамилии-таланта (в смысле отсутствия оного). Однако, выйдя из душных рамок консерватории, Пукин почувствовал себя в околомузыкальном бизнесе как килька в собственном соку, в смысле - в своей среде. И спустя семь лет вся Москва покрылась афишами с его Именем, а злопыхатели - где они?..

 

Десятка шла ходко, тихо, как и обещал предыдущий владелец, и перегоревшая лампа ближнего света была единственным серьезным эксплуатационным недостатком. Все остальные, несерьезные, по штрафу вытянули меньше ее в сумме, если бы не "наезд" на "гаишника". А так, лейтенантик почувствовал себя важной птицей, даже полтинник без квитанции не взял, а впаял штраф. Да и бог с ним! Пусть себе развлекается, как может - мелкая сошка.

 

Когда мелкое происшествие забылось, ровное гудение движка навеяло творческому уму Пражского новые симфонии из старых, но не устаревающих классиков: Чайковский-тезка "а-ля рэйв", Нико Паганини "а-ля метал", Шостакович "а-ля панк". Музон получался модный и "с эстетикой", критикам останется только злопыхать, что "все так могут", а денюжки в карман Пражского побегут, и чем громче злопыхание, тем больше денег. Забавно - в начале приходилось критикам платить, чтобы они хорошее писали, а оказывается, плохое-то дешевле и доходнее!

 

Когда в голове его зазвучала "Пятая Вань Бетховена а-ля рэп", одноглазая "десятка" зацепила краем луча призрачную, словно тень, но вполне реальную фигурку в светлом платьице. Крещендо тормозов, нарушившее стройный ритм дошедшей до "стучащейся судьбы" изрэпованой симфонии, вторглось в охваченный творческим экстазом дух, покоробив музыкальный (и обычный) слух Пукина. Зализанный лоб "десятки" снес зачесанную макушку Петра Ильича, выпустив в мир томившиеся и еще не слыханные этим миром "старые песни о модном"...

 

Шла Саша по шоссе и сосала сушку...

 

Служба не в радость и в обычные дни, а когда сверху накрапывает дождь и проедает плешь (даже сквозь фуражку) начальство, требующее плана к концу месяца, она и вовсе кажется обрыдлой. Десять лет без повышений, с мизерными премиями (потому что все равно взятки берет), но без взяток же! - высшя мера для обычного инспектора ГИБДД. Но старший лейтенант Михаил Круглов и не был обычным инспектором: он был честным. Такое иногда случается и с инспекторами ГИБДД. Если бы кто-то смог проникнуть проницательным взглядом жизнь и службу инспектора Круглова, он бы с полным основанием мог воскликнуть: "Аллилуйя!", настолько невероятным оказалось бы увиденное. А, поверив увиденному, оставалось бы лишь "оставить домы и машины своя" и идти за невзрачной фигуркой в серой форме, которая, впрочем, никуда, кроме замосковного поста и не увела бы - не тот крест на плечах ее был. Но даже и этот, скромный, человеческий крест - жена без работы и две дочки, - был не менее тяжек для старшего лейтенанта, чем Господен для Сына человеческого. Тем более что он не брал взяток, служил исправно и искренне полагал, что поставлен "на посту" и "на службе". И потому страдал тоже искренне, видя, как проносятся мимо поста "крутые" иномарки, глумясь над Правилами, но прикрытые мигалками купленными и разнополученными ксивами. И ведь не тормознешь. А, если и тормознешь, то распахнется дверь лениво, выскользнет нога в стодолларовом ботинке, а второй ботинок (тоже за сто долларов) так и останется в машине. И, небрежно косясь на подходящего инспектора этакая сытая харя снисходительно процедит сквозь масляные губы: "Что, служивый, зарплата маленькая? Семеро по-лавкам? Ладно, десять баксов хватит?" Ух, как ненавидел он этих мерзавцев, уверенных, что "все берут". Вот и последний - тоже из них, презрительно газанувший с поста на десятке, оставил в душе занозу тюкающую, а ведь, сколько он повидал таких!..

 

Темень, столпившаяся вкруг ярко освещенного поста, начала постепенно расходиться, когда на срединном развале дороги забелел в сотне метров от края светового пятна странный силуэт. Кто-то шел по шоссе, неторопливо и спокойно, словно прогуливаясь в городском парке. Инспектор Михаил почесал жезлом за ухом, дивясь на странное явление. Если бы фигурка качалась и отмеряла метры в разные стороны от разделительной полосы, все было бы ясно (даже в темноте) - перепил товарищ. Положил бы его инспектор в пост отсыпаться, а днем отпустил бы, с Богом. Но приближавшегося к посту посреди шоссе несли вполне трезвые и легкие ноги. Когда ножки эти ступили в освещенный круг, инспектор различил на них красные сандальки, а, подняв ошалелый взгляд вверх, окончательно решил, что перетрудился на посту: мимо него весело шагала девчушка лет десяти, в ситцевом, белом в цветочек (еще советских фасонов) платьице, негодном для холодных августовских ночей, и с копной пшеничных волос на ушастой, курносой голове. Пальцами правой руки девчушка сжимала желтую ("яичную", как называли их в советские времена) сушку и радостно обсасывала ее слюнявым ртом. Поравнявшись с Михаилом, девчушка кивнула, подмигнула правым голубым глазом (левый у нее почему-то был карим) и, не вынимая сушки изо рта, проговорила скороговоркой: "Шла Саша по шоссе и сосала сушку..."

 

Онемевший от изумления старший лейтенант Круглов проводил ее взглядом до противоположного края светового круга, и, когда светлый силуэт слился с сереющим предрассветным небом, чему-то безмятежно, по-детски улыбнулся. Потом крутанул полосатый жезл, словно меч (видел, как это делают в десятки раз смотренном "Горце"), перешел на противоположную сторону и, легким движением руки прижал к обочине роскошный джип "Тойоту" с синей мигалкой на крыше, пытавшийся проскочить пост на запредельных ста пятидесяти километрах в час.