ТЕНЕТА '2002, рассказы
На главную страницу

 

Владимир ШПАКОВ
 
 
 
 
 
Лестница в небо
 
1
 
Там всегда было безлюдно. Полчаса на электричке, столько же пешком по лесу, а еще овраг и проволочный забор, отделявшие безлюдье от толкучки вокзала и глупых контролеров, что всякий раз цеплялись: "Опять билет не купил? И денег нет?! Тогда вылезай!" Он не спорил: провожал глазами поезд, а затем топал по шпалам, включив на кассетнике что-нибудь типа Love Me Do. Если высаживали в Хмелево, он успевал прослушать альбом, если в Отрадном - целых два, и только "Лестницу в небо" никогда не слушал на ходу, берег для своего Места. Он так и называл найденное в лесу поле: мое Место и, добравшись до него, долго стоял, вдыхая запахи иван-чая, ромашек, васильков и переживая свидание с трепетом первооткрывателя. Город, переполненная электричка - исчезали, растворялись в атмосфере покоя, столь редкого, что в него даже не верилось. Границу поля он не переступал, оставался в тени деревьев и нарушал тишину не без смущения - естественно, открутив громкость на минимум.
Мягкий гитарный перебор вплетался в шелест трав, перекликался с пением птиц, будто рожденный на этом огромном травянистом пространстве. Печальная мелодия идеально совпадала с Местом, что придавало смелости - повернем-ка ручку! - и трепет возвышался до восторга, до ощущения нежданной благодати. Тогда-то в центре поля, что волновалось под ветром, и возникало что-то вроде миража: полупрозрачная лестница, чьи ступени сгущались в воздухе, как в переохлажденной воде - кристаллы льда. Первая, пятая, двадцатая - ледяные ступени проявлялись в жарком струящемся воздухе, поднимаясь выше деревьев, а потом еще выше, к облакам... На большее он не решался и, когда песня кончалась, сразу нажимал клавишу. Людей здесь не попадалось, но какой-нибудь лесник - тоже контролер! - может услышать и прогнать с Места, куда однажды привели ноги во время сбора грибов.
Смутно помнилось, что в детстве, таскаясь ватагой по лесам, собирали в этих местах березовый сок. И когда с банками выходили к полю, видели, как посередине вырастают гигантские хлопковые бутоны: белые, как облака, и глухой звук катился над травами, пригибая их к земле. В то время здесь чаще встречались люди, и вокруг поля шла дорога, по которой ездили большие машины, а пацаны прятались от них.
Теперь дорога заросла и по ней можно было спокойно гулять, как по границе своих владений. Грибов тут росло видимо-невидимо, но он их не трогал, как и ужей, переползавших заросший тракт в направлении близлежащего болота. Пусть ползают, с ними можно разделять владения. А еще можно прилечь с краю, опершись затылком о дерево, и разглядывать высокую траву, на которую и хочется ступить, и - запрещено. "Не всем можно овладеть, - думал он, - ужи это понимают, и вон та белка на сосне... А люди - не понимают".
Люди окружали на обратном пути, когда садился в электричку на платформе "35 км". Усталые и раздраженные, они везли картошку и огурцы, с каждой станцией их набивалось все больше, и усталость перерастала во что-то другое. После Отрадного все места окажутся заняты, будут толпиться в проходах, и кто-нибудь завопит: "Че толкаешься?! Щас как толкну!" Потом залает чья-то собака, и наверняка найдется вредный, который заявит: "А ты чего шарманку свою врубил?! И так ехать нет сил, а он еще музыку гоняет!" И хочешь или нет, а надо будет выключить еле слышный Imagine и в очередной раз огорчиться за них, угрюмых и злых. Они же не знают про Джона Леннона, живущего там, куда уходит ледяная лестница посреди поля. И Фредди Меркюри, и Дженис Джоплин там живут, с жалостью глядя из поднебесья на убогих людишек, не знающих про Место. Один раз он пытался об этом рассказать, так обозвали придурком и еще потешались всю дорогу. И контролеры над ним потешались, хотя на обратном пути не высаживали, зная, что на платформе "35 км" нет кассы.
Контролеры в этот день не ходили, что расценивалось как удача. Зато явной неудачей были подростки, давно облюбовавшие скамейку у детского сада и тут же вскочившие с криками: "Гошка-битломан! Битломан идет, врубай наших!" Они всегда включали свою глупую музычку, если он шел мимо, и бежали следом до подъезда.
- Гошка, послушай "Спайс герлз"!
- И "Мумий тролль"! Наша музыка лучше, правда?! А твоя - говно!
- Мамонтово говно! Устарела!
Детский сад, песочница, а вот и подъезд, где можно скрыться от грохота мощных динамиков. Сегодня, однако, один из этих кривляк забежал вперед, встал у дверей и врубил такие децибелы, что с пятого этажа высунулся жилец. Тот что-то кричал, подросток корчил рожи, а Гоша, грустно улыбаясь, говорил, не слыша себя.
- ...они живы, понимаете?
Хвостик фразы повис, отсеченный автостопом. Можно было бы повилять этим "хвостиком": рассказать, КОГО видел на лестнице, но ведь тоже не поймут, свистуны.
Он вышел из лифта на седьмом этаже, открыл дверь, и в ноздри ударило жареным луком, что означало: пришла Воропаева.
- Ну, и где тебя носит?! Готовлю ему, ухаживаю, а он таскается! Тебе вообще дома надо сидеть: вот, опять джинсы в глине извозил!
- Это овраг... По дороге туда - овраг, а там глина.
- По дороге куда?! Свернешь голову в своем овраге, а я за тебя отвечай, так?!
Он смотрел в окно, где колыхались кроны тополей. Воропаева что-то раздраженно говорила об инвалидности, которую оформила, о пенсии, а Гоша старался расслышать шелест за окном: казалось, трепет листвы спасет, закроет от раздражения, от криков, они так надоели! Неожиданно ощутив голод, он двинулся в кухню, где увидел картошку на сковороде: она-то и пахла. Обжигаясь, он прямо со сковороды отправлял горячую пищу в рот, в такт воропаевской речи кивая: оформлю, подпишу, дайте только насытится.
- Нет, это животное, а не человек! Слышишь, что говорю?!
- Шлышу... - он сглотнул. - Слышу.
- Так вот я и говорю: часть пенсии я себе буду брать... - Воропаева понизила голос. - Ну, тебе ж много не надо. А мне за труды, так сказать...
- Хорошо. Может, вы и получать ее будете?
Вскоре он наблюдал из окна, как далеко внизу пухлая, словно колобок, фигурка Воропаевой катится вдоль ограды детсада. Гоша никак не мог вспомнить степень их родства - знал только, что по линии покойной матери. Их было много - и по матери, и по уехавшему в другой город отцу, но потом они дружно исчезли, оставив лишь эту толстую и вечно недовольную женщину… Ага, и ей сейчас достанется! Подростки окружили фигурку-колобок, тоже кривляясь, однако Воропаева замахнулась сумкой, и они расступились.
Гоша знал: если отойти от окна, двор исчезнет; а если присесть на тахту, то за листвой спрячется и противоположный дом, такая же серая коробка, как и Гошин. И аукнется Место, и недослушанный Imagine войдет в душу приветом оттуда, где нет людей, а есть небо и зелень деревьев. Вот что осталось в жизни: краешек тахты, откуда виднелись ходившие волнами кроны, музыка, а еще Место - жаль, что оно далековато. Впрочем, еще была кабина лифта, где оторванный пластик образовал замысловатое пятно, похожее на остров Мадагаскар. Подростки намалевали рядом надпись во славу группы "Аква", не догадываясь, что пятно в точности повторяет очертания родины лемуров. И Валька-Рябая с девятого этажа не догадалась бы, если бы не Гоша. Та ехала с ним в лифте, подхихикивала, приглашая на рюмочку "домашней", но тут вытянула лицо: "Какой еще Магадас... Тьфу-ты, и не выговоришь!" А Гоша воображал, как лифт проскакивает верхний этаж, пробивает крышу и выныривает вдруг на берегу океана, где к пляжу подступают джунгли и царит полное безлюдье.
Потом в дверь звонили, крича: "Когда будешь белить потолок?!" Гоша не открывал, с испугом слушая, как стучат кулаком, и опять: "Открывай, дебил! Мы знаем, что ты дома!" Гоша улегся на тахту, и под учащенный стук сердца замелькали картинки: переполненная ванна, вода через порожки, и такой же стук в дверь. Когда это было? Он не помнил, но тогда в дверь тоже ломились, и Воропаева, загородив проход, кричала: "Какие деньги?! Какой ремонт?! Чего вообще привязались к больному человеку?!" После, правда, она так же орала на Гошу, мол, к хренам такую опеку, поедешь в интернат, и дело с концом!
А еще через полчаса зазвонил телефон. Гоша не вставал, боясь услышать соседей, но на вторую серию звонков выдержки не хватило, и, отстранив трубку, он долго слушал нетерпеливое: "Алло! Алло!"
Голос был знакомый, от него всегда накатывал жар, будто догонял оставленный в прошлом огнедышащий паровоз. Жар, растерянность и смутное чувство вины, как и сейчас, когда трубка говорила: единственное, чего хочется, так это чтобы оставили в покое. Ни квадратных метров, ни пенсии, ни-че-го (трубка несколько раз повторила раздельно "ни-че-го") не надо; но тогда не надо и звонить, и подметные письма писать, потому что в школе уже думают, что она монстр какой-то, а не человек, хотя поставь их на ее место...
- Я не писал писем, - во время паузы пробормотал Гоша.
- Ты-то при чем?! Родственница твоя старается!
Неожиданно трубка заплакала, он еще больше растерялся и трусливо отодвинул ухо. Голос помнился больше, чем лицо; а еще помнилась синенькая жилка на шее и два упругих холмика чуть ниже - что-то из-за них произошло... Вика опять плакала, вот что. А перед этим отодвигалась и, схватив бронзовую статуэтку Лермонтова, кричала:
- Ты что слюни пускаешь?! Что смотришь?! Только подойди, я тебя этой штукой насмерть прибью!
И вновь - жар и стыд, потому что холмики всегда волновали, они упруго перекатывались под халатом или под блузой, теперь же их прятали, делали запретными, и виноват в том был он, Гоша. Слушая плач, он вдруг подумал: может, ей рассказать? Можно было бы вместе туда съездить, и его бы простили - еще бы, такое Место открыть! Но вместо этого он вставил кассету с July morning и поднес к динамику трубку.
- Выключи... Я тебя умоляю - выключи ты свою музыку!!
Он тут же выключил, схватил трубку, но там уже коротко пикало.
Лица вообще плохо помнились. Они всплывали в памяти рядом белых пятен вдоль длинного стола: вот одно пятно поднимается, и звучит речь: "Георгий и Виктория, вы - судя по именам, - победители вдвойне! Если родится сын, предлагаю назвать его Бонапартом!" Смех, звон бокалов, и человек по имени Георгий встает, чтобы поцеловать женщину в пышном белом одеянии. Это был другой человек: он преподавал в техникуме, бегал по утрам и был постоянно окружен лицами-пятнами. Или лицами-листьями? Их подхватило ветром и унесло; и имена унесло, так что, раз в полгода отвечая на чей-нибудь звонок, Гоша с трудом совмещал в сознании пятно и имя бывшего приятеля, который вежливо интересовался делами. Лишь два имени - Вика и Вася - учащали пульс, пробуждая вину, желание что-то делать, хотя Гоша плохо соображал: спрашивать про детский сад? Про школу? Сыну дали обычное имя - щуплый и низкорослый, мальчик был совсем не похож на "победителя". А впрочем, Гоша давно его не видел (не стоит, сказали, травмировать ребенка), и тот мог вымахать ого-го-го!              
Отчего-то вспомнилось слово "интернат", потянув за собой мысль: надо помыться. Гоша проскочил логическую цепочку, но, возьмись ее отследить, в начале бы оказалась Воропаева, которая время от времени поговаривала: ну и воняешь же ты, дружок! Гоша не чувствовал, что от него пахнет, мыться забывал, и тогда опекунша придумала загонять в ванну угрозой: "А ну иди мойся, иначе в интернат отправлю! Там с дустом будут мыть!" Насчет дуста Гоша опыта не приобрел, однако два месяца в заведении, где постоянно бьют и ходишь голодный, запомнил и боялся слова "интернат" много больше, чем слова "контролер".     
Неуклюжий длинноволосый человек в зеркале не отождествлялся с собственной личностью, лишь горячая вода, обжигавшая бледную рыхлость, подтверждала: это его тело. Порой в такие минуты в паху разливалась теплая тяжесть, и вспоминалась ванна вдвоем, когда Вика намыливала его тело (еще упругое и спортивное), окатывала из лейки, и... Ощущая тревогу, Гоша скривился и стал усиленно намыливаться.
Проходясь мочалкой по ногам и ребрам, он осторожно обходил костяные бугорки, выпиравшие кое-где, а бугорок на голове, спрятанный под нечесаной копной, вообще старался не трогать. Тело помнило не только ласковые касания - допроси его с пристрастием, оно поведало бы о позднем вечере, дороге с приятельской дачи и пустынной платформе, где отдыхали трое пьяных парней. Мозг, собственно, драки не помнил - в первую очередь ударили по голове, - но тело скрупулезно записало на себе, как на скрижалях, подробности происшествия, и эти "граффити" были второй причиной, по которой не любил раздеваться перед зеркалом.
С той платформы он уехал в другую жизнь, где имелись рок-н-ролл, Воропаева, поездки к своему Месту, остальное же испарилось. Временной промежуток, связанный с больницами и визитами заплаканной Вики, помнился слабо - очнулся, а уже оформлен развод, а на плите кастрюля борща на три дня. Несчастным, однако, он себя не ощущал, удивляясь шепотку дворовых старух за спиной: "Ах, беда-то какая... Такой был парень видный!" Странные люди, как и эта Люба, что подлавливала, гуляя с ребенком во дворе и набиваясь на разговор. После ванны Гоша опять смотрел во двор, надев наушники, и как раз показалась Люба с коляской. "Она живет, как во сне, ждет у окна, носит лицо, которое обычно хранит в шляпной коробке за дверью..." Песня из альбома Revolver была о той, что внизу, хотя она этого не понимала - недавно опять смотрела с сочувствием и говорила о школе. Мол, помнишь выпускной? Я тогда специально обесцветилась, ведь ты сказал, что любишь блондинок. И про гулянье в пойме реки, когда пили вино, купались, а потом... Что-то было еще, в прибрежных кустах, чего Люба не решалась проговаривать, а Гоша - вспоминать. Но главное, она, со шляпным лицом, тоже его жалела и даже предлагала у нее жить, мол, матери-одиночке не привыкать.
А Гоша не хотел ни с кем жить, он сам их жалел, идущих с утра на работу, играющих в домино, толпящихся в электричках, потому что - глухие. Старшие глухие, а младшие скоро оглохнут от своих "Спайс герлз" и никогда не услышат, как ползущий уж издает звук джазовой тарелки, которой едва касаешься "кисточкой". Или как на границе леса и поля возникает тихая мелодия; и прозрачную лестницу не увидят, они ведь вдобавок слепые. Если бы не боязнь, что опять засмеют, Гоша давно привел бы их на свое Место, ему же не жалко, и они хотя бы краем уха услышали и вполглаза увидели то, что им не дано.         
Он лежал, слушал знакомый до последней ноты гитарный перебор, когда тахта поплыла, просочилась сквозь окно и, плавно колыхаясь на воздушных волнах, опустилась на краю поля. Васильки сверкали голубыми звездочками, ромашки были размером с подсолнух, а посреди поля высилась лестница, и на ней стояли люди и махали руками: дескать, давай к нам! Гоша поднялся и, еще не веря, двинулся по территории, на которую никогда не ступал. Джон Леннон? Ну да, это он, а выше - Моррисон! Гоша побежал, боясь, что лестница исчезнет, но нет - успел, и вот уже поднимается вместе с Джоном выше, где приветливо улыбается Дженис Джоплин, и Хендрикс, оторвавшись от гитары, бросает: "Привет, Джордж!" А кто это наверху, в слепящем солнечном сиянии? А там Фредди Меркюри, он берет за руку, ведет по прозрачным ступеням, но те вдруг тают. Ноги зависают в пустоте, и Гоша с ужасом летит вниз со страшной высоты, чтобы прийти в себя на полу у тахты.
Они часто снились, хотя по лестнице Гоша поднимался впервые. Во сне, как положено, были дружеские объятия, восторг, а вот в жизни с классиками рока не везло, как в ту поездку в Москву, когда сорвался на концерт Ринго Старра.
Он услышал об этом по радио, и как раз пенсия подоспела, так что вечером Гоша уже сидел в вагоне. Однако билетов на концерт достать не удалось, а лишние - предлагали за сумасшедшие деньги. "Трансляцию давай! - орали нищие фаны. - Мы тоже хотим!" Какие-то динамики вскоре выставили (хотя обещали видео), но в пьяной орущей толпе кайф был не тот, да и запись не сделаешь. У него едва не сорвали с шеи магнитофон, потом кто-то обоссал джинсы, главной же глупостью было стремление пробиться к служебному входу, за автографом. Автографа он не получил, зато потерял деньги (а может, их вытащили), из-за чего обратно добирался на перекладных электричках.
Забравшись на тахту, Гоша наблюдал, как колышутся в рассветном сумраке тополя, и думал о том, что Воропаевой не будет три дня. Она оставила кастрюлю котлет, так что можно никуда не выходить - вот это кайф!

Окончание...