ТЕНЕТА '2002, рассказы
На главную страницу

 

 
Сергей ГЛУЗМАН
 
 
 
 
 
Что наша жизнь...
        
             (Песнь еврея на морском берегу)               
 
- Если вы хотите послушать, что я вам скажу, так слушайте, - сказал старый Абрам Меерсон. - Только учтите, это грустная история. А много вы слышали веселых историй? Расскажите хоть одну, и я клянусь своей бородой, вам станет стыдно. Потому что смеяться можно только над несчастьями других. Не надо, не надо, не говорите. Я знаю, какую смешную историю вы хотите мне рассказать. Не мучайтесь. Я знаю, ваш сосед Мордыхай Резник пошел на базар и забыл дома деньги. Это все известно. А по дороге упал и вывихнул себе палец. Тот самый палец, который он слюнявит, чтобы считать деньги. А в то время к его жене пришел сосед Моня. И когда Мордыхай вернулся домой со своим пальцем совершенно не вовремя, Моня выпрыгнул из окна его спальни и тоже себе что-то вывихнул. Мне это известно. Я шел из синагоги и проходил мимо. В синагоге мы с раби Шейлохом решали вопрос, сколько жен было у царя Соломона. Несчастный был царь. Тут с одной женой не знаешь, как управиться, а если их триста?  А когда я шел мимо дома Мордыхая Резника, я видел, как он зашел к себе домой через дверь и как через окно его дома вышел колбасник Моня. Вернее, выпал. Или даже вылетел. Только человек же не птица. Бог не дал ему крыльев. Поэтому Моня упал и разбился. Он лежал  передо мной, на дороге и плакал от боли и обиды. И выплевывал изо рта песок. А если бы Бог дал человеку крылья, конечно такого бы не случилось. Об этом надо плакать, а не смеяться над Моней. Что? Вы смеетесь не над Моней? А над кем же? Над Мордыхаем? И что же тут смешного? Да, он забыл дома деньги. А затем вывихнул палец, будь он неладен, которым он эти деньги считает. И что же тут смешного? Что денег все равно не было? Видали, какая важность. И на базар без денег можно было не ходить вовсе? Ну это уж вы извините. На базар можно пойти и без денег. Просто поговорить с умными людьми. И поторговаться с глупыми. Совершенно не обязательно там что-то каждый день покупать. Можно просто поговорить, поторговаться и спокойно, не торопясь пойти домой. Но мы не об этом. А о женитьбе моего племянника Иосифа.
Я говорил вам, что это грустная история. Хотя, я как-то подумал, если бы эта история не была такой грустной, её бы не было совсем. Да, представьте себе, история должна быть грустной, иначе она никакая не история.
Мы жили в местечке Хомуты. Вот в таком месте мне угораздило родиться. Поэтому и жизнь моя - сплошные хомуты. Пятеро дочерей, дай бог им не видеть того, что видел я. Жена Циля, дай бог ей здоровья, и чтобы она была немного потише. Совсем немного. Чтобы ее голос не заглушал церковного колокола. Вы представьте себе, если в вашем доме все время бьет колокол. Прямо в вашей спальне. Или на кухне. Поэтому я и говорю, Циля, пожалуйста потише. У нас уже есть один колокол, скажи, зачем нам еще? Но я не об этом.
Итак мы жили в местечке Хомуты, недалеко от Одессы, на берегу Черного моря. Там всегда пахнет рыбой. Там есть православная церковь, маленькая синанога, кладбище и винодельный завод. Этот завод принадлежит господину Шапиро. А еще у Шапиро была дочка Сара. А у меня был племянник Иосиф. Вот с этого все и началось.
Иосиф был сыном моей сестры Рахили. Отца у него не было. Нет, конечно, я прекрасно понимаю, что отец у него был, только кто он - вот в чем вопрос. Об этом знает только сама Рахиль. Я очень надеюсь, что она знает. Но она об этом молчит. Наша Рахиль всегда молчит. Она всегда была тихая и печальная, как птица осенью. Когда птице надо улетать, и все уже полетели, а она ходит на своих тоненьких ножках, смотрит в землю и чего-то ищет. Словно потеряла что-то. А те, которые уже полетели, кричат ей, давай мол, собирайся. А она все ходит и ищет, но найти не может. Вот такая была моя сестра. Зачем она поехала в Одессу, с таким то характером, одному Богу известно. Тоже наверно что-то искала. Через месяц вернулась. А еще через девять родила. И когда Иосиф родился, она все его на руках носила, потому что до трех лет он не ходил. И молчал. То есть вообще ни слова. Все думали, так он так и останется. Но нет, потом словно проснулся. И заговорил. Но характером сначала совсем в мать был. Тоже молчаливый и задумчивый. О чем он там думал, не знаю. Все другие - дети как дети: дерутся, плачут, носятся как угорелые. А этот сидит и смотрит. Глаза умные, но молчит.
И вот однажды жена моя Циля и говорит. То есть, я сидел дома и перелицовывал сюртук господину Галахеру. И тут приходит с базара моя жена Циля и говорит. Только я вам уже говорил, что голос у неё, как церковный колокол. От её голоса я роняю сюртук на пол и вздрагиваю. Вы ведь знаете, что колокол бьет не только по праздникам, но и когда пожар. А была как раз среда, и праздников в этот день никаких не намечалось. Поэтому я сначала подумал, что пожар, но, слава богу, это была моя жена Циля. Что ты здесь сидишь, как приклеенный, - говорит Циля, - словно тебе тут медом намазано.
Ну я ей очень спокойно отвечаю, что меня тут вообще нет, потому что я на работе и перелицовываю сюртук Изе Галахеру.
Чтоб у твоего Галахера все отсохло с его сюртуком, говорит Циля. Твой племянник Иосиф сидит целыми днями один и тихо чахнет, а ты тут со своим сюртуком. Подождет твой Галахер, говорит она.
А дети наши с едой тоже подождут, спрашиваю я тоном главы семейства. Но вы не знаете мою Цилю. Она считает себя савской царицей. Поэтому я с ней не спорю. Считает так считает. Вообще-то она добрая, но знаете, с женщинами ведь всегда трудно.
- Короче, - спрашиваю я, - что я должен делать?
- Ты должен заняться с мальчиком как мужчина, - говорит Циля. -  Мальчик растет без отца, откуда он может знать, что такое мужчина. Поэтому, если ты мужчина, ты должен с ним заняться.
- Да, я мужчина,-  отвечаю я, - и было бы очень странно, если это было бы не так. Только скажи мне Циля конкретно, что я должен делать?
Тогда она посмотрела на меня и сказала, что хоть ты и мужчина, но ты совершеннейший остолоп. Ты меня, женщину, спрашиваешь, как надо заниматься с мальчиком, чтобы он стал мужчиной. Я, например, уже объяснила нашей дочери Марии, откуда берутся дети и как надо рожать. Понятно тебе? А про мужчин я ничего не знаю и знать не хочу.
- Так ты что же,-  удивился я, - хочешь, чтобы и я четырехлетнему мальчишке стал обьяснять, откуда берутся дети? Между прочим, я и сам в этом до конца не уверен. Наша вторая дочка Юдифь родилась тогда, когда ничто этого не предвещало. Ты же сама мне говорила, что два года хочешь отдохнуть после беременности. Но Юдифь родилась сразу через год после Марии.
- Все, - сказала Циля таким тоном, словно была земским судьей. -Поднимайся и отправляйся к своей сестре и займись с Иосифом. А этот сюртук ты будешь перелицовывать ночью. Мне жалко ребенка.
- Но ночью ты хочешь от меня совсем другого, - пытался урезонить я Цилю. Но она уже начала варить суп из потрохов. А когда она варит суп из потрохов, она вообще ничего не слышит.
Короче я пришел к Рахили. Рахили, конечно, дома нет. Она батрачит у Шапиро. Полы моет, еду готовит, детям носы вытирает и всё такое. А Иосиф сидит один дома и смотрит в окно. Молча. Нет, вы скажите, мыслимое ли это дело, чтобы мальчик четырех лет сидел один дома и смотрел в окно. Когда например сапожник Саул смотрит в окно, это понятно. Ему восемьдесят шесть лет. Он помнит погромы в тридцать шестом году и пятьдесят четвертом. Он помнит еще любавического раби Аарона, который знал Тору наизусть и мог цитировать её спереди назад и сзаду наперед. А сейчас он не может ходить. Я имею в виду Саула. Поэтому он сидит дома и смотрит в окно. Он ждет, когда придет домой его жена Саломея. Хотя она умерла уже как пятнадцать лет назад. Поэтому Саломея к нему уже не придет, а совсем наоборот, Саул скоро отправится к ней. Так вот он сидит у окна и ждет, когда за ним придет смерть. Но когда у окна сидит маленький мальчик, он становится похож на старика. А это, сами понимаете, - страшно. Я когда его увидел, я испугался. Но виду конечно не подал и говорю, Иосиф, мальчик, что ты тут делаешь. Посмотри, вон дети играют, может, ты пойдешь к ним?
А он смотрит на меня и молчит.
- Ладно,- говорю, - не хочешь играть, давай с тобой о чем-нибудь поговорим.
А о чем, скажите мне, я могу говорить с маленьким мальчиком. О ценах на базаре? Или о том, как Моня выпрыгнул из окна Мордыхая Резника? Странно, ей-богу. И тогда что я делаю. Я говорю себе, Абрам, ты полный идиот. Твоя жена Циля была абсолютно права. После этого я выбегаю во двор и начинаю искать. Как вы думаете, что я начинаю искать? Нет, не прошлогодний снег. Я начинаю искать кусок угля. Нет, не перебивайте меня, у Рахили дома было тепло, потому что было лето. И на улице стояла жара. Такой жары давно не было. От этой жары коровы перестали доиться, а петухи потеряли голос. А зимой Рахиль топила кизяком. То есть навозом. А уголь нужен был мне для другого. Углем можно рисовать. Так вот я его нашел. Недалеко от дома я нашел большой черный кусок первоклассного угля. И доску с двумя ржавыми гвоздями. Гвозди я вытащил вот этими самыми руками. И все это притащил к Рахили в дом. И на этой доске я нарисовал Иосифу... Нет, не петуха. И не полицейского. Когда я вижу полицейского, мне хочется, чтобы меня тут не было. Я нарисовал ему Адама и Еву. А затем подрисовал им змея в кустах. Мальчик же должен знать, откуда он произошел и кто были его предками. А потом говорю, может быть, и ты мне тоже что-нибудь нарисуешь? Он посмотрел на меня очень странно. Я сначала решил, что он меня просто не понял. Хотя это и понятно, ведь он никогда никаких рисунков не видел. Затем он взял у меня кусок угля и тоже начал что-то рисовать. Что именно я не понял, какие-то каракули. Хотя что вам может нарисовать четырехлетний мальчик. Вот так я учил его быть мужчиной. Да. Ну а потом пошло. Мальчишка пристрастился. Когда я приходил к нему, он показывал мне каких-то диковинных зверей. Или что-то еще, я уже не помню что именно. И я был доволен. Потому что затем он начал разговаривать. Ведь надо как-то называть то, что он нарисовал. А однажды мы взяли эту доску и пошли на улицу показать его рисунки детям. Потому что любому художнику нужна публика, чтобы оценить его искусство. Дети играли тут же, на улице. Они, знаете ли, самые беспристрастные ценители. Они вам тут же скажут все как есть. Если плохо, они так и скажут вам, что плохо. Они, знаете ли, еще не научились врать, как взрослые. Ну и дети посмотрели. Савик, сын Мордыхая Резника, сказал, что все эти рисунки - дерьмо, и Иосиф рисовать совсем не умеет. Так и сказал. А Иосиф, конечно, был рядом и все слышал. И что вы думаете сделал Иосиф? Нет, он не ушел. И уж тем более не заплакал. Он поступил как настоящий мужчина. Он взял эту доску и дал Резнику по спине. А что ему еще оставалось делать, если его искусство было не понято? Ну конечно, они подрались. И, естественно, Резник надавал ему как следует, потому что он был старше. Итак, сначала они подрались, а затем помирились, ну а после подружились. И после этого Иосиф стал торчать на улице, как и все нормальные дети. И я был этим очень доволен, потому что он перестал сидеть дома и смотреть в окно, как делает это старый Саул, который ждет свою смерть. Однако я ошибся. Да нет, Саул тут ни причем. Он как сидел раньше, так сидит и до сих пор, хотя вон сколько лет уже прошло. Я ошибся в том, что решил, будто Иосиф стал таким как все. Иосиф не был как все. Он продолжал рисовать. Хотя этого почти никто не замечал. До поры. То есть до тех пор, пока он не нарисовал на высоком заборе господина полицейского пристава какого-то страшного урода. Его, конечно, быстро нашли и выпороли. Я думал, на этом его упражнения закончатся. Но нет. Они не могли закончится. Ведь у мальчика был талант. А талант, это - сами понимаете. Это как шило в одном месте. Или камень в ботинке. Или заноза в душе. С этим надо постоянно что-то делать, потому что когда есть у человека талант, то у него нет покоя. Правда, когда у него таланта нет, у него тоже нет покоя. Как, например, у меня.
Почему у меня нет покоя, спрашиваете вы. Так я вам отвечу. А зачем он мне нужен? Чтобы сидеть, как старый Саул, у окна и ждать смерти? Так чтоб сто лет я её не видел. Пускай она живет себе тихо где-нибудь в другом месте. Я не возражаю. Но у нас с ней совершенно разные интересы. Это во-первых. А во-вторых, я вам скажу - что такое наша еврейская жизнь. Вы можете мне ответить, что такое наша еврейская жизнь. Нет, не надо, не отвечайте. Я старый еврей, и я знаю, что вы мне скажете. Мне это уже говорили сто пятьдесят раз. Мне это говорил землемер господин Стадный. Мне это говорил купец Терехин. И господин полицейский пристав Иван Петрович Кутехин тоже. Так вот, Кутехин сказал: - И везде-то вы есть, чтобы вы провалились. В Бесарабии был - евреи. В Молдавии был - евреи. В Москве тоже был - опять евреи. Но я вам скажу честно, Кутехина я уважаю. Когда он пьян. Когда он трезв, он тупой солдафон. А когда пьян, что-то человеческое в нем просыпается. Например, любопытство. Потому что когда он пьян, он говорит, Абрам, а вот хотел бы я посмотреть, какой он, этот Иерусалим. Увидите, говорю, все мы его увидим. Когда-нибудь. Я ведь его и сам не видел. Знаю, что белый город. А посреди белый храм. Какой он, не знаю, но знаю, что белый. И все мы там когда-нибудь будем. Может быть, и после смерти. Потому что где вы видели в этой жизни белый Иерусалимский храм, спрошу я вас. Нигде. Хотя мы уже всю землю обошли, и белый храм живет в сердце каждого из нас. Поэтому мы верим, что завтра будет лучше, чем сегодня. Я нисколько в этом не сомневаюсь. Когда ассирийцы разрушили наш первый храм, мы верили, что это еще не конец. Мы построили новый. Затем римляне разрушили наш второй храм. Была, скажу я вам, большая война. Мы ушли из Иерусалима и разбрелись по всему свету. Но мы надеемся  построить когда-нибудь третий храм. Не только для себя - для всех. И тогда все поймут, что мы не зря так долго ждали. Да, мы ждем, и это и есть наша еврейская жизнь. Мы ждем, когда кончатся войны. Мы ждем, когда кончатся погромы. Мы ждем, поэтому у нас и нет покоя. А вы видели кого-нибудь, кто может спокойно ждать?
Но я о Иосифе. Так вот, у мальчика был талант. Все, что я говорил вам про талант раньше, вы тому не верьте. Это не камень в ботинке. И не зуд в голове. Это совсем другое. Это когда все, к чему человек ни прикоснется, оно оживает. Да, представьте себе. И не смейтесь. Что? Зачем вам живой старый башмак? Или живое огородное пугало? Не хотите - не надо. Никто вас к этому не принуждает. Только Иосиф рисовал так, что когда ты смотришь на картину, она смотрит на тебя. Вот и все. Больше ничего и не надо. Только этот живой взгляд. А тут, как назло, у Сары Шапиро случился день рождения. Ей стукнуло уже восемнадцать. А она, между прочим, была почти ровесницей Иосифа. Да, ужасно бежит время. Не знаю, как вы, но я его не замечаю. Только листья были зелеными, а уже желтые. Только ребенок родился, а уже вырос. Только научился рисовать, а уже выпороли, потому что нарисовал что-то на заборе. Одно несчастье заканчивается, начинается другое. Вот такая жизнь.
Так вот, у Сары Шапиро был день рождения. Но никого из нас туда не приглашали. Почему? Странный, ей-богу, вопрос. У папы Шапиро был винодельный завод, поэтому и знакомые у него были другие. Чтобы с ними можно было поговорить. О винодельном заводе, например. Если у вас есть винодельный завод, вы можете прийти в дом Шапиро и говорить о винодельном заводе. А если у вас есть ипподром в Одессе, вы тоже можете прийти в дом Шапиро и говорить о своем ипподроме. Как, например, Соломон Шустер. У него есть ипподром в Одессе, поэтому он приезжает на все дни рождения Сары. И рассказывает о своем ипподроме. И у вас тоже есть ипподром в Одессе? Нет? Ну хотя бы вы работаете в таможне? Тоже нет? А может быть, у вас есть скотобойня? Опять нет. Тогда вам не надо ходить к Шапиро. Уверяю вас, вам там будет скучно. Поэтому и мы не ходили на день рождения Сары, потому что нам там совершенно нечего делать. Так считал папа Шапиро. Я не знаю, конечно, но возможно, он прав. А в этот раз Саре исполнилось восемнадцать.  Для еврейской девушки это уже возраст. То есть она конечно еще не старуха, но уже пора. Куда пора? Господи, замуж конечно, куда же еще. Но папа Шапиро не торопился. Да и куда ему торопиться, если у него такой счет в Одесском Кредитном банке, что я даже не могу сказать, сколько. Потому что, честно говоря, не знаю. Знаю только, что достаточно. Поэтому папа Шапиро решил, что с таким приданым Сара еще десять лет будет выгодной невестой. Он решил выждать и подыскать дочке выгодного жениха. Чтобы тоже с деньгами. Ну конечно, к ней уже сватались и до этого. Например Изя Шмулензон, без гроша за душой. Или старый мельник Рабинович с деньгами. Но уже совсем без волос и почти без зубов. Он тоже считал себя выгодным женихом. Говорят, что они с Шапиро уже почти обо всем договорились. Сару, конечно, никто и не спрашивал. Но тут вмешалась мама Сары Эсфирь. Вы знаете, я очень уважаю госпожу Шапиро, хотя она и влезла в эту историю, как портовый грузчик влезает в драку на пристани. Она спустила Рабиновича с лестницы. Ну не то чтобы совсем спустила, но указала ему на дверь. Рабинович сказал: - Вы меня еще попомните, - сел в свою кибитку и уехал. А папа Шапиро потом кричал целую неделю, что он в доме хозяин и теперь выдаст свою дочь за первого попавшегося босяка. И знаете, кто был этим босяком?  Вы никогда не догадаетесь. Это был сынок Соломона Шустера Наум. У мальчика были бакенбарды и штаны в полоску. Они жили вдвоем. Мать Наума умерла в родах, пусть земля ей будет пухом, и Соломон Шустер больше не женился. Он решил - судьба, так судьба. Хотя нельзя сказать, что в доме Соломона Шустера больше не было женщин. Еще как были. Причем разные. Но это были женщины Соломона, а матери у Наума не было. Ну и отец, конечно, держал его в черном теле. Просто чтобы он ему не мешал. Соломон не хотел, чтобы мальчик мешал его личной жизни. Потому что папа Шустер был мужчина активный. А если говорить по-человечески, то просто бабник. Так вот, а когда Наум первый раз увидел Сару, то, конечно, он в неё влюбился. То есть не просто влюбился, а влюбился по уши. Этими самыми ушами он краснел так, словно на голове у него росли два мухомора. Правда, папа Шустер на Сару тоже поглядывал. Только, сами понимаете, ничего сделать не мог, так как родители дитя сильно берегли. Короче, старик Шапиро решил женить Сару на первом попавшимся босяке Науме Шустере. А тут подоспел и день рождения. И  папа Шапиро решил сделать дочери подарок. Он заказал перед свадьбой её портрет. Конечно, у Иосифа. Ему уже было девятнадцать. Так вот, он заказал портрет у Иосифа потому, что, во-первых, это было гораздо дешевле. А во-вторых и в главных, потому что у Иосифа был талант. Я уже об этом говорил. А папа Шапиро в этом разбирался. Он вызвал мальчика к себе домой и заявил ему, что тот удостаивается большой чести написать портрет старшей дочери. Он говорил важно и торжественно, как будто он был первосвяшенником Синедериона и посвящал юношу в раввины. Наверно, он думал таким образом сбить за портрет цену. И он своего добился. Мальчик был очень рад. Он сказал, что он давно хотел ... и так далее. Только... продолжал мальчик, смутившись, я рисую углем и карандашами. А вот если бы красками... хотя я пробовал красками. Когда у нас, на берегу моря, писал этюды художник Стаканов. Он дал мне несколько уроков, и я уже могу...сказал он и покраснел. Шапиро купил ему краски, кисти и холсты. Это была его плата. Он думал, что дешево отделался. Но лучше бы он попросил Стаканова и заплатил бы ему хороший гонорар. Потому что с этого все и началось. Вот вы знаете, что это значит, когда художник рисует женщину. Красивую женщину. Вы знаете, как он на неё смотрит. Как он усаживает её перед мольбертом. Как он берет ее за руку. Как он поправляет ей волосы. Нет, конечно, Иосиф был наивен и чист. Но искусство, знаете ли, это искусство. Оно делает свое черное дело. Чтобы нарисовать женщину, надо проникнуть в нее. Да, да, не смейтесь, чтобы нарисовать женщину, надо обладать ею. Тогда портрет удастся. И никак иначе. А что чувствует при этом женщина?  Вы не думали об этом? И не надо, потому что я могу сказать, что она чувствует. Вы такого не почувствуете никогда. Словом, Сара отдалась ему. Правда, они были молоды и чисты, и конечно, они этого не знали. Как не знали Адам и Ева, что их соблазнил змей. Они узнали об этом от Бога. Но уже было поздно. Их выгнали. Когда Сара и Иосиф тоже все узнали, уже тоже было поздно. Но пока они еще ничего не знали. Им было просто интересно проводить друг с другом время. Они получали от этого удовольствие. Поэтому они ничего не знали. Но мы- то с вами знаем. Ведь мы давно уже взрослые люди. И как взрослые люди мы знаем, как мало у человека в жизни удовольствий. Даже у того, у кого есть винный завод. Поэтому, когда Сара получила огромное удовольствие от написания портрета, то ей понадобился сам художник. Причем понадобился как воздух. Потому что он пользовался её красотой ради неё же самой. Он делал её еще красивей. А это для женщины, сами понимаете, самое важное на свете. Словом, Сара влюбилась в Иосифа. Правда, сначала она еще ничего не понимала. Когда человеку хорошо, он совершенно не задумывается, почему ему хорошо. И слава богу. Эти ваши раздумья никому не нужны. Они еще никого до добра не доводили. Я знал, например, одного еврея, который получил наследство. Его звали Вениамин Рубинчик. Так вот, однажды господин Рубинчик получил письмо, что его троюродный дядя в Житомире отдал Богу душу и оставил ему, Вене Рубинчику, такую сумму, о которой бедный еврей никогда и мечтать не мог. И конечно, сначала Веня обрадовался. И его жена обрадовалась, и дети обрадовались, и теща обрадовалась, и все родственники и знакомые. Всю жизнь они ругали Веню, что у того никогда гроша не было за душой, а тут вдруг такая удача. И Веня стал строить планы, как он потратит эти деньги. Это были великие планы. Александр Македонский, никогда не имел таких планов. Юлий Цезарь, клянусь здоровьем моей жены Цили, не имел таких планов. И даже израильский царь Давид не имел таких планов, какие имел местечковый еврей Веня Рубинчик. Хотя царь Давид был мужчина умный и даже в чем-то мечтатель. И вот когда Веня был ужасно горд и доволен, он вдруг спросил себя, а почему мне так хорошо? Знаете, иногда в голову являются абсолютно глупые вопросы. Здесь я прошу вас заметить, что никаких денег у Вени еще не было. Он по-прежнему на ужин ел лук с хлебом, в доме у него вместо свечей горела лучина, а у его детей были дырявые штаны и чумазые физиономии. Деньги были у него пока еще в далекой перспективе. И как настоящий еврей, Веня стал искать, что плохого он может поиметь с этих денег. И, как водится, нашел. Для начала он спросил у умных людей, сколько налогов он должен будет заплатить со своего наследства. И когда умные люди посчитали ему налоги, Веня с горя чуть не заболел. Потом умные люди сказали ему, какой памятник на кладбище в Житомире Веня должен будет поставить своему родственнику, чтобы люди не считали его неблагодарным. Услышав эту сумму, Веня весь сник, потемнел лицом, и у него начал дергаться глаз. А когда к нему пришел раввин и сказал, что синагога уже старая, а он, Веня Рубинчик, теперь богатый, и вся еврейская община смотрит на него с надеждой в плане ремонта, то Веня сначала покраснел, затем побледнел, затем порывисто встал, затем тут же сел и уже больше не вставал никогда. Потому что его хватил удар. И когда деньги наконец пришли, то первым, что сделала Венина семья, она купила ему дорогую инвалидную коляску. И дети по очереди вывозят папу на улицу. А Веня сидел в коляске очень довольный и пускал слюни, потому что от переживаний у него напрочь отшибло всю память. И от этого он счастлив, потому что ничего плохого в его голову уже не приходит, так как в его голову уже вообще больше ничего не приходит. А это, дорогие мои, и есть, наверно, настоящее счастье. Но оставим Веню в покое. Он добился того, чего хотел. Что же касается Сары и Иосифа, то они еще ни о чем не задумывались и оттого прекрасно себя чувствовали. Они гуляли по набережной, они глядели на морские волны, они сидели на скамейке на липовой аллее возле синагоги. И наверно, они целовались. Я не знаю, конечно, но я, знаете ли, могу догадываться. И папа Шапиро, наверно, тоже догадывался. Но он думал, что все это так, детские шалости.

Продолжение...