ТЕНЕТА '2002, рассказы
На главную страницу

 

Борис ИВАНОВ
 
 
 
 
Матвей и Отто
 
1
 
В октябре бомба, сброшенная ночью с английского "ланкастера", разрушила в Берлине дом на Бурггассе. Под его обломками были погребены две девочки и жена Отто Курца. В связи с этим ему разрешили краткосрочный отпуск - право постоять у руин дома, которые еще неизвестно, когда будут разобраны.
Из близких у Отто в столице никого не было. Некому было и написать письмо - два брата, один из которых жил в Гамбурге, а другой где-то в Боварии, он знал, с недоумением прочли бы письменное обращение к ним. Они подумали бы, ему что-то нужно. А что ему нужно от них?.. Он вернулся в часть, оглушенный тем полупьяным воодушевлением, которое царило на вокзалах, в ресторанах, в воинских поездах, ведущей победоносную войну Германии. Этот шум сопровождал его до самой Опочки, где он сошел с поезда в грязь и темноту этого не существующего на больших картах русского городка.
Здесь были у него товарищи, такие же, как он, шоферы. Они устроили ему что-то вроде поминального вечера, на котором пили шнапс и говорили, что они за это заплатят. Они за все отомстят. К началу ночи шнапс был выпит. Он вышел на улицу под проливной дождь. Даже пьяным он не решился бы сделать шагу в этой тьме, если бы не карманный фонарик. Он одновременно думал:
"Это струи дождя бегут по моему лицу".
"Это бегут мои слезы, до которых никому нет дела: ни людям, ни небу".
"Это слезы моих дорогих девочек".
- Я плачу с вами, мои крошки! - произнес солдат вслух, потому что произнесенные слова, казалось, превращали вымысел в действительность.
Старуха была похожа на привидение. Фонарик сперва осветил ноги в опорках, грязную длинную юбку, а потом что-то вогнутое, седое, безразличное. Отто подошел к старухе вплотную, посветил ей в глаза. Она подняла к нему нищее лицо и утерла кончиками головного платка мокрый рот. "Самогон", - произнес Отто слово русских, которое напоминало ему какое-то слово из Библии. "Самогон", - еще раз повторил он, потому что старуха думала слишком медленно. Когда он третий раз повторил "самогон", в глазах старой бабы он заметил интернациональное выражение догадки. Русская, размахивая длинным рукавом фуфайки, направила его к темному, неосвещенному дому.
 
Пелагея Мартынова перед иконой Божьей Матери поблагодарила Бога за то, что Он не дал ей пропасть от безбожника. Ее муж, бывший конюх райисполкома Урусов, терпеть не мог иносказаний своей бабы и спросил: "Кто это, безбожник такой? Не Колька ли шалопут?" Пелагея объяснила, что спаслась она от немецкого военного человека, который ее подкараулил на улице. "На ляд ты ему нужна, баба! - усомнился конюх, - ни военных, ни каких других действий с тобой не проведешь". Пелагея объяснила, что нехристь потребовал самогона. "Ишь ты", - оживился конюх, доже ноги с лежанки спустил. И выговорил своей жене за то, что она на дом Матвея Матвеева показала. - Ты же врагу пособничала. И Матвея подвела. Шлепнут тебя энкеведешники, когда вернутся. И правильно сделают. А тебя предупреждаю: я к этим делам никакого отношения не имею. Вот так".
Матвей Матвеев, до прихода немцев торговавший на базаре в керосинной лавке, а теперь человек без определенных занятий, пошел среди ночи проверять, кто беспокоит дверь его дома. За порогом он увидел немца - мокрого, грязного, пьяного. Дождь лил по его толстому, сердитому, но не злому лицу. Матвей не препятствовал пьяному войти в свой дом и хотел устроить его спать до утра на скамье. Но солдат требовал самогон и произносил длинные речи, в которых Матвей различал слова "фюрер" и "дрек".
Немец забавно выглядел в своем нижнем белье, поверх которого была навешана кацавейка из прошлых тряпок, и в опорках. Обмундирование оккупанта сушилось на печке.
 
Кто направляет нас, когда наш разум оказался словно в клетке и бьется о ее прутья с ожесточением и без надежды?
Кто встречает нас на этих дорогах тьмы, молчания и одиночества?
 
Ольга Захарова была задержана на улице города Опочка своим дядей Осипом Ивановичем. Он встретил ее такими словами: "Я-то думал, где это моя племянница! Небось далеко за Москву деру дала. А она тут уже. Задание получила - и назад. Пойдем в управу, расскажешь, где была, что делала, какое задание получила…"
Захарова набросилась на родственника с оскорбительными упреками: и иуда, и кобель, и жмот - до голодной смерти свою мать довел. Осип Иванович побагровел, как месяц на закате, запустил свою лапу подмышку племяннице. Есть там валик женского мяса - и стиснул, как между дверьми.
В управе Ольга увидела много знакомых лиц: и бухгалтера райпотребсоюза Коняева, учителя средней школы и поэта Устрекова, и еще двух-трех типов из бывшего мелкого местного начальства, и среди них - старшего агронома Лукаса. Отец Ольги хорошо знал Валентина Карловича, который не раз бывал у них в доме. Теперь, оказывается, он стал начальником полиции. "Сказалось немецкое прошлое", - подумала комсомолка Захарова.
Сперва она хотела умереть с высоко поднятой головой. За голенищами ее сапог была спрятана пачка листовок выданная ей в Калинине перед отправкой через линию фронта. Она сейчас вытащит их и - швырнет листовки в физиономии предателей. Но решила поступить иначе.
- A! - сказала она. - При советской власти вы мужчинами были, не заставляли женщину перед мужиками стоять. Теперь к женщинам можно относиться, как к скотине! Я про своего свояка Осипа Ивановича говорить не буду, он вам известен по судам. Я говорю это вам, Валентин Карлович, и вам, товарищ Устреков - помню, как вы в нашем клубе стихи читали о любви: "Красивая и легкая в лугах своей мечты…"
Знакомые лица зашевелились. Никто, мол, не запрещает ей сесть на стул, - вот и стул ей придвигают. Поэт высоко поднял голову. Лукас морщился в махорочном дыме своих подчиненных. Дядька попросил, чтобы допрос доверили ему. Возьмет ее с собой.
- Не-е-ет, у меня не убежит!
 
После управы, по дороге домой Устреков говорил своему другу Коняеву: "Я прожил пятнадцать лет в этом ужасном, забытом Богом городишке, где люди, самые интеллигентные, держат свиней, гусей, кур... Это же древний Рим! Это хуже древнего Рима, хотя и есть радио. Но я знал и другое! Да, дорогой. Я видел настоящих поэтов, настоящих женщин. Ну, кто в этом городе мог произнести: "Красивая и легкая в лугах своей мечты"? Смелой девушке мои стихи запомнились. И что-то в ней посеяли. А мы, в самом деле не джентльмены. Я, друг Владимир, засомневался, правильно ли мы делаем, определившись на службу в управу. Наше ли там место? И в такое-то время!
В десять вечера Лукас обязан по телефону докладывать майору Гарднеру, коменданту города: о действиях, направленных против вермахта, о действиях, направленных против имущества Германии, против достоинства и интересов союзнических кругов населения и служб местной администрации, о настроениях и слухах среди населения и, собственно, о действиях полиции. Лукас во время доклада чувствует себя как на заседаниях райкома ВКП/б. Его немецкого вполне хватает, чтобы изложить положение дела, но тем не менее он потеет и волнуется, как если бы могло вдруг выясниться, что он докладывает коменданту точно так, как недавно - главным коммунистам района, а нужно - как-то иначе. Сегодня он добавил к докладу фразу о том, что среди местной интеллигенции растет уважение к Германии и готовность ей служить.
В этом месте комендант его прервал:
- Господин Лукас, я вам скажу со всей откровенностью как немец немцу. Вы должны изменить свое представление о служебном долге. У нас нет обязанности заботиться о каких-то людях, не имеющих никакого отношении к нашей армии и Германии. У нас нет ни одного аргумента, который бы заставил нас это делать. Но мы обеспечивали и будем обеспечивать необходимым людей, которые нам служат и которые могут быть нам полезны. А остальное - это не та проблема, которая может нас волновать. Мы, немцы, сентиментальны, но мы не можем нашему недостатку позволить взять над собой верх в это суровое время. Что касается интеллигентов, то они, вероятно, начинают понимать, что если они не проявят лояльность нашему отечеству, они будут просто сметены. Я был комендантом города во Франции, не столь жалкого, как Опочка. Ко мне пришли учителя, журналисты, предприниматели уже на следующий день после того, как я повесил над комендатурой флаг Германии. Если индивиды носятся сами о собой и думают, что их возня что-то может для Германии значить, они ошибаются. Они ничего не значат. Или слишком мало. Спокойной ночи, господин Лукас. Патрулирование ваших ладей, надеюсь, будет организовано безупречно.
 
Осип Иванович допросить племянницу привел в свой дом.
- А в сортир, - спросила Оля, - родственник разрешит отлучиться?
В сортире Оля Захарова вытащила из-за голенища листовки и отправила их в кишащие червями экскременты. Туда же отправила список фамилий парней и девчат, с которыми собиралась в городке встретиться. Она вернулась в комнату, где ее дядька уже подготовил тетрадь и карандаш для ведения протокола допроса. Он положил толстые руки ни стол и, упираясь в девицу глазами, задал свой первый вопрос:
- Ты мне должна со всеми подробностями рассказать день за днем, где ты была и что делала три месяца. В деревне тебя не было, я знаю.
- Ты, дядя, меня спрашиваешь, а я прямо засыпаю! - и Захарова зевнула натурально родственнику в лицо.
- Ты у меня не отвертишься. Ты мне все выложишь!
- Выложу, выложу, дорогой дяденька, но не сегодня - утром. В это время я дома давно уже второй сон вижу. 0-хо-хо...
По лицу Осипа Ивановича было видно, что какая-то мысль пришла ему в голову. И Оля знала, какая мысль ему в голову пришла. И когда ночью он полез к ней в кровать, она двинула ему в лицо локтем. Встала, оделась и вышла из дома. Дорогу освещала луна, из окрестных деревень доносился лай собак. "Красивая и легкая в лучах своей мечты, - улыбалась секретарь подпольного райкома ВЛКСМ. - Твоя тоска сердечная, как облачко летит…"
 
2
 
Второго декабря капитан Мясоедов получил инструкции от штаба партизанского движения. Машинописный текст был сильно затерт. И лампа у хозяина избы одна, и та дохло светит. Мясоедов побегал глазами по бумажкам и лицам своих подчиненных - комиссара Попкова и лейтенанта Чубая - и объявил:
- Вот что, товарищи, выясняется: "партизанское движение в тылу врага является всенародным движением…" Как это надо понимать? А очень просто. Все от мала до велика мобилизуются в партизаны. И чтобы никаких "я не могу", "у меня глаз косой", "меня жинка не пускает…"
Разбор инструкции затянулся до середины ночи. Месяц поднялся и вышел из-за леса. Двое часовых скучают на околице деревни. Не видно сейчас войны. Хозяин дома Рыжов на печи сквозь сон слышит голос въедливого комиссара:
- Вишь, как здесь говорится: "партизанские отряды должны организоваться в каждом административном районе". А дальше пишется, что отряды могут объединятся и действовать на территории "двух-трех районов". Не понятно, товарищи, можем ли мы нарушать границу соседнего района, скажем, новорожевского, или мы только у себя орудовать должны? Не ясно, товарищи.
"Пожалели бы свои головы, отцы-командиры, - думает Рыжов, - и керосин тоже. Его же не прибавляется…"
 
Военный инженер Ганс Вернер слышал, что у шофера Отто погибла в Берлине семья. Далеко не все люди нуждаются в соболезнованиях, это растравляет горе. Почему не позволить человеку переживать свое несчастье так, как он переживать умеет? Вернер считает, что Курц водит машину по русским дорогам лучше других шоферов гарнизона. Его симпатии подкрепляются еще тем, что когда он с заднего сидения смотрит на шофера, его каждый pаз занимает мысль о своем внешнем сходстве с Отто Курцем; он так же коренаст, головаст и они оба относятся к "клубу лысых".
 Шофера хорошо знает многочисленная тыловая мелочь. ("Отто, отвези этот сверток моему земляку в Остров", "Курц, отправь мое письмо из Пскова, я не хочу его посылать из нашей дыры…") Но он не сошелся ни с кем. Он лучше будет мерзнуть в машине, чем набивать свои уши куриным пухом писарских новостей. Когда, наконец, они устанут от своей глупости? Если ожидание начальственного пассажира затягивалось, он задремывал или вытаскивал Библию. Он отыскал в Библии то слово, которое напоминало русское слово "самогон". "Аввадон" - не очень похоже на "самогон". Но он не может теперь произнести одно из этих слов, не вспомнив второе и вдобавок - свою юношескую конфирмацию: торжественный голос пастора, солнечные лучи в окне церкви и вопрос, который задал он тогда себе: "Чего бы я хотел больше: чтобы меня все любили или чтобы меня все оставили в покое?"
Еще он изучал армейский немецко-русский разговорник. Первые фразы в разговорнике были такие: "Как тебя зовут?", "Меня зовут Иван", "Прошу показать паспорт", "Пожалуйста, господин офицер".
Немецкие патрульные часто задавали вопросы по справочнику, но Отто ни разу не слышал, чтобы Иван по справочнику ответил: "Пожалуйста, господин офицер".
 
От немецкой казармы до матвеевского дома пять минут ходьбы. Отто много бы потерял, если бы однажды Матвей сказал ему: "Солдат, что тебе от меня нужно? Не приходи ко мне больше". В доме русского тоска Курца размягчается.
Матвей видит, как Отто входит во двор, как на крыльце обивает снег с сапог. Они улыбаются и кивают друг другу через стекло. Отто говорит по-русски "здравствуй", Матвей отвечает "гутен абенд". Шофер поправляет: "не гутен абенд, а гутен таг". Матвей знает, что говорить нужно "гутен таг", но исправляться не будет. "Я знаю, - говорит Отто, - ты не хочешь говорить по-немецки". В ответ Матвей говорит, что когда он приедет в Германию, как Отто в Россию, он будет учиться говорить по-немецки. - "Матвей, ты очень хитрый дипломат".
Шофер выкладывает на стол хлеб, маргарин, сахар - это лично для Матвея, а соль, нитки, аспирин, спички - для торговли. Немецкие солдаты дают заказ на вязаные рукавицы и носки. Они не знали, что в России такая холодная зима, они думали, что тридцать-сорок градусов мороза бывает только на Северном полюсе. Некоторых интересуют еще свежие яйца, шпиг, самогон.
У Матвея валится на бок сарай. Все хозяйство на гвоздиках, веревочках, подпорках. Он содержит козу, которая не дает молока, но русский верит, что молоко появится, как только война закончится. Иногда Курц произносит длинные наставительные речи. Матвей их плохо понимает, но соглашается. Курц говорит о том, как важно иметь во всем порядок, фразу "Матвей, ты совсем плохой хозяин" произносит так часто, что Матвей может произнести ее целиком: "Ду бист ганц шлехт вирт".
Отто радует, что Матвей научился произносить эту фразу. Поэтому он верит, что со временем Матвей может стать хорошим хозяином.
 
Отто - большой философ. Он понял, что в этом дрековом мире нельзя иметь семью, заботиться о доме и думать о будущем. Даже здоровье нельзя иметь, потому что тебя сразу куда-нибудь мобилизуют, а потом спишут, когда станешь инвалидом или трупом. У власти стоят люди, которым нужно, чтобы все остальные были идиотами, и эти идиоты - его товарищи по службе. Они относятся к службе, как молодые священники. Они хотят, чтобы райх победил, как будто они сразу станут важными птицами. Но никогда не было так, чтобы солдаты с войны возвращались важными господами.
Берлинский шофер уже знал: на этой войне он относится к числу ее жертв, а не героев.

Продолжение...