ТЕНЕТА '2002, рассказы
На главную страницу

 

Владимир СИМОНОВ
 
 
 
 
 
Мимо острова Буяна
 
- Куда это ты его так накутала? - спросил я не то чтобы недовольно, но несколько нервно, поскольку был неизбежен еще один вопрос, который меня так и подмывало задать, но я все оттягивал этот момент, зная, чем он закончится.
Аннушка и Николенька стояли в дверях, взявшись за руки, и глядели на меня одинаковыми глазами.
Николенька действительно напоминал снеговика - в круглой меховой шапке и шарообразной дохе, которую Аннушка соорудила сама, расшив ее узорами народов Крайнего Севера.
- Куда собрались? - спросил я как можно небрежнее, на что последовало роковое:
- По делам.
Коротко и ясно. И это после десяти лет совместной жизни! Нет, я вовсе не кипячусь понапрасну, но одно дело, скажем, поэзия, которая вся специально непонятная, а за понятным всегда стоит что-то менее понятное, а за ним - нечто уж совсем непонятное. Но мы ж не в поэтическом цеху, так почему бы не выражаться по-людски и прямо не сказать - куда? С другой стороны, я понимал, что есть вещи, которые до поры нельзя трогать - судьба словно бы шепчет: "Замри!" - и только когда совершится нечто невидимое, о чем мы никогда не узнаем, можно будет "отмереть".
- Нам тут нужно сходить, - примирительно добавила Аннушка и, уже окончательно сдаваясь, выдохнула: - В общем, погуляем…
Они протопали в переднюю, снежные человечки, я запер за ними дверь (Аннушка снова потеряла ключи) и подумал, что вот теперь, никому не докладываясь, спокойно отправлюсь к Голлербаху за чемоданом.
Ключ пришлось оставить в почтовом ящике.
Накануне весь вечер шел снег, сыпались колючие мелкие елочные блестки, и было обидно, что завтра вся эта красота растает, превратится в мерзкую серую слякоть, покрытая которой Коломенская делалась особенно тошной. Не люблю Коломенскую. Голлербах, возможно, тоже (никогда не спрашивал), но отдал ВСЕ, чтобы выменять квартиру в доме № 33, где когда-то жил известный писатель-философ В.В. Розанов.
Дело в том, что и дед и отец Голлербаха тоже критики, всю жизнь занимались Розановым, и, похоже, в самом Голлербахе эти занятия достигли наивысшей точки, потому что даже жить ему приспичило в доме своего героя. И квартира была подобрана так, что окна ее выходили на окна бывшей квартиры Розанова. Думаю, Голлербах втайне надеялся, что в один прекрасный день он выглянет в окно и увидит дымящего папироской В.В., который помашет ему ручкой или покажет кукиш.
Самый многочисленный или, лучше сказать, самый показательный отряд критиков составляют те из них, которые считают себя умнее, точнее, гениальнее авторов, пишущих исключительно на потребу и растерзание им, критикам. Обычно они разговаривают преувеличенно громко, чтобы слышали все вокруг. Обычно при этом они встают в шокирующие йогические позы в отличие от блеющих авторов, не знающих, куда девать руки. Обычно они знают смысл даже таких слов, как "копрофагия" и "промискуитет".
Голлербах не принадлежал к их числу. Он вообще не принадлежал к числу, разве что какому-нибудь дробному. Человек он был не прыткий, домашний. И по внешности - тоже… Медвежьеватый, широкобедрый, он носил учительские очечки, бобрик, и уши у него были крендельками. И что замечательно - умел ими шевелить. Я часто пытался установить связь между этим явлением и явлениями внешнего мира, но так и не смог.
Еще у него жили кот и пес (обоих, натурально, звали Василиями Васильевичами), находившиеся в состоянии вечной погони, и когда я следил за их сумасшедшим спринтом, то понимал, что хоть отчасти это и спектакль, но псу кота все равно никогда но поймать, и в этом тоже было что-то философское и трагическое.
... - Ну, показывай, - сказал я.
Голлербах провел меня в комнату, зажег свет и вытащил на середину чемодан, дотоле скромно стоявший у стены.
- Вот.
Да, это надо было видеть! Чемодан был небесно-лазурный и такой огромный, что в него можно было уложить не только пожитки, но и самого путешественника. Впрочем, от этой мрачноватой мысли я поспешил отмахнуться.
- Хорош! - сказал я. - От Кардена?
- От Кардена, - ответил Голлербах и ткнул толстым пальцем в блестящую бляху.
Еще не легче. Терпеть не могу выставляться, предпочитая укромную скромность, но что оставалось делать, и я поплелся за Голлербахом на кухню. Чаепития у него полагались непременно, к тому же мне еще надо было расспросить его о "Приюте литератора", где он побывал прошлой осенью.
На кухне висела клетка с канарейкой, которая то и дело поглядывала на нас острым глазком.
... - В общем, пуританское местечко, - подытожил Голлербах и замолчал, уставясь в покрытый клеенкой стол и помешивая ложечкой в чашке.
Что ж, пуритане так пуритане. Не самый плохой вариант. Провести месяц в компании пуритан даже, наверное, приятно. В конце концов я и сам в глубине души пуританин. И этим горжусь. Пуритане - славные ребята, если, конечно, в меру. И если бы не пуритане, то кто в наше неуравновешенное время смог бы сохранить в неприкосновенности чистоту нравов?
Голлербах по-прежнему молчал, то ли невольно погрузившись в воспоминания, то ли ожидая наводящих вопросов. Вообще, молчать он умел. Наверное, поэтому от него ушла жена.
Во дворе быстро густели сумерки. Ровными рядами темнели окна. Только в одном горел тусклый свет, и в желтоватом этом свете, как в собственном соку, плавала баба в переднике - готовила.
- А лошади там есть? - спросил я. Дело в том, что, идя к Голлербаху, я заметил стоявший в луже фургон с надписью "Осторожно лошади". И теперь мне страшно захотелось узнать, есть ли там лошади - потому что и Приют, и остров казались одинаково потусторонними, невероятными и хотелось, чтобы там отыскалось хоть что-нибудь родное, пусть и странное.
- Лошадей не видел, - ответил Голлербах и сделал шумный глоток. - Бараны. Каменные - везде стоят. Символ.
Мне трудно было это себе представить, но бараны каким-то образом сочетались с пуританами, и я приободрился.
...Когда прощались в прихожей, чемодан мешал мне найти нужные слова, но повод явился сам собой. Сначала за поворотом коридора, изогнутого "буквой гэ", послышался оглушительный шум, топот, скрежет когтей по паркету, еще более оглушительное падение чего-то, и мимо ураганом пронеслись кот, а вслед за ним пес, делая вид, что вот-вот вцепится в вожделенный хвост.
- Слушай, - сказал я. - Ему ведь его никогда не поймать.
- А он знает, - ответил Голлербах и пошевелил ушами.
- Владимир! О, Владимир! - стенала директриса, прижимая меня к своей впалой груди. В глазах ее стояли слезы. Отчасти от растроганности, отчасти оттого, что через несколько дней ей предстояло оставить пост и отправиться советником по культуре в негостеприимную Ригу. Стоявшая в почтительном отдалении заместительница фотографировала. Так полагалось.
Да, но перед этим была дорога. Был заплеванный аэродром с мелькавшими по нему входящими и исходящими тенями, декларации (а что в них писать, если чемодан даже полупустым назвать было бы преувеличением?). Была молчаливо следовавшая за мной по пятам Аннушка, смотревшая так, будто мы не знакомы вовсе, и вместе с тем с некоторым беспокойством, будто я болен.
Вообще я смертельно боюсь летать. Все всегда сочувствовали, жалели и советовали разное. Большинство - "принять на грудь" (не помогало), некоторые, отъявленные трезвенники, взять с собой интересную книжку (интересно, какую?). Но я, избегая даже дружеских советов (дело все-таки сугубо личное), предпочитал прибегать к "закону подлости". Если внутренне зажмуриться и очень захотеть разбиться - ни за что не разобьешься. И все-таки меня била дрожь, пока ремни не были наконец пристегнуты, над входом не загорелась табличка и мы вдруг остались на месте, а все остальное медленно не поплыло назад.
Ну а по прибытии, выяснив, что никто ничего не знает, я сдался на милость румяного старичка таксиста, который безбожно меня обобрал, окончательно спустив с небес на землю.
- Владимир! - последний раз простонала директриса, отстранилась, держа меня за плечи вытянутыми руками и глядясь, как в зеркало.
За ее спиной, на стене заставленного компьютерами офиса, где все происходило, висели две доски. На одной были мелом написаны фамилии ныне проживающих в Доме - поверх других, полустертых, так что все вместе напоминало сваленные в кучу кресты порушенного кладбища. На другой красовались фотографии гостей в объятиях директрисы.
- Ну а теперь отдыхать, отдыхать! - устало произнесла она. - Клаус вас проводит.
Гости жили во втором принадлежавшем Приюту доме через улочку.
Клаус, рыжеклинобородый немец с лицом козодоя, если такое можно себе представить, работавший в Доме по контракту, с комичной натугой нес вслед за мной чемодан, поджимая губы и отдуваясь. Что бы он ни делал (когда позднее объяснял мне, как управляться со стиральной машиной, пройти в городской музей или включить видео), у него постоянно был вид самолетного стюарда, знаками и улыбками показывающего, как надевать спасательный жилет.
Немного повозившись с замком, прихмыкивая, он внес чемодан в комнату, поставил и тут же принялся демонстрировать, где и что, поочередно распахивая двери в блистающий сортир, дверцы пустых шкафов, выдвигая пустые ящики письменного стола. Я кивал и напряженно думал, как буду заполнять всю эту пустоту.
Когда Клаус ушел, я присел на кровать и закурил, положив сигаретную пачку на стол и таким образом начав заполнять пространство.
Маленькая и светлая, комната полюбилась мне с первого взгляда своим уютным аскетизмом. Все в ней было светлое - от стен и млечных светильников до большого, жадно вбиравшего скудный северный свет окна. За ним я мельком подметил море и молча и строго взиравшую церковь.
Единственным украшением служила угольно-черная афиша, на которой, словно опаленные, слились двуликим Янусом смятенные профили - юношеский и девичий. "Ромео и Юлия" значилось крупными белыми буквами, а пониже - "постановка Анджея Вайды, сценография Сары Полонской".
Остальные мелочи: пепельница, рождественский семисвечник -  горкой, электронные часы с приемником и непонятная книжка в сером матерчатом переплете на пустой стеллажной полке на первый взгляд казались аккуратно брошенными, заботливо забытыми прежним жильцом, но, конечно же, относились на счет благорасположенности хозяек Дома.
Что ж, пора обживаться!
 
Очевидные вещи
 
После отвлеченностей духовного опыта и искусства (иного не дано и все - сплошь противоречия) как благодатно оказаться в самом себе понятном и привычном мире.
Но это потом. Вначале труднее всего вернуться к себе.
Казалось бы, ничего необычного. "Мимо острова Буяна..." А он как нарочно почти посреди моря и вовсе не буен.
Вначале как раз и трудно справиться с чувством брошенности в этом маленьком мире, на несокрушимом острове, посреди моря, которое либо буянит, либо молчит. Тогда за него голосит ветер - эхо невидимого прибоя.
За окном - церковь, и каменный Христос, осеняющий знамением, смотрит прямо в него, как и примостившаяся под ним химерическая тварь, ухмыляющаяся, но лишенная дара речи.
Чужая речь - потемки. Но есть смех, тоже принимаемый не сразу. Но постепенно замечаешь, что здешние люди смешливы и себе на уме. Как та тварь.
Звон церковных курантов - трещина на стекле.
Но сегодня ветер, и мы не пойдем гулять к морю.
- Бон суар, - мягко сказала спускавшаяся мне навстречу старушка с открытым православным лицом, гладко зачесанными седыми волосами и в расшитых бисером тапочках.
- Хей! - ответил я традиционным местным приветствием и помахал рукой, польщенный тем, что соотечественница приняла меня за иностранца.
На кухне в тот вечер было многолюдно.
Стоя у большой плиты, Хендрик жарил бифштекс. Лицо его, лицо викинга, поражало правильностью черт. Узкие губы всегда были плотно сжаты, а над серыми в крапинку глазами протянулись сросшиеся пушистые брови. Он был родом из маленького, но знаменитого городка Хельсингёра, воспетого классиком: "Там, где о мрачные скалы бьются угрюмые волны..." Обычно он ел спагетти и, перехватив мой недоуменный взгляд, пояснил: "Сегодня пятница. Надо есть мясо и пить вино".
Обаятельно некрасивая Бёйль, писавшая детские романы, уписывала рыбные палочки и читала газету. Она уверяла, что чтение за едой взаимополезно.
"Графиня Эмилия - белее, чем лилия..." писал Лермонтов, но это ни в коей мере нельзя было отнести к Эмилии Иосифовне Кундышевой, смуглой, темноволосой, которая хищно поедала салат из крупно нарезанной паприки с помидорами и о чем-то увлеченно беседовала со старушкой в тапочках.
Незнакомый мужчина с седой шевелюрой (как позднее выяснилось, Михаил Ефимович - муж Анны Ивановны), рассеянно тыча вилкой, сосредоточенно жевал нечто желто-бурое.
Странный человек Кястутис ужинал позднее.
"Здрасьте!" - брякнула Эмилия, поворачиваясь ко мне всем  своим увесистым корпусом. Сохранять инкогнито и далее было нелепо. Мы познакомились с Анной Ивановной и Михаилом Ефимовичем, посмеялись над встречей на лестнице и быстро разговорились.
Старички приезжали в Приют уже третий раз и знали сам Дом и город как свои пять пальцев. Анна Ивановна, врач-кардиолог на пенсии, никогда не расставалась с прибором для измерения давления и повсюду сопровождала супруга, историка-скандинависта и великого знатока городской стены - основной местной достопримечательности.
Свойственный старичкам практицизм, с прагматично-пищеварительным уклоном, отлично уживался в обоих с неистребимой страстью к перемещениям, передвижениям, походам, прогулкам, вылазкам и тому подобным.
Вот и сегодня (а прибыли они только вчера вечером, поздно) они уже успели обежать все свои излюбленные места. Накануне выпал снег, и "Вы представляете, ребятишки, малышня еще совсем, катаются с такой огромной горы на салазках! - возбужденно рассказывала Анна Ивановна. - Прирожденные спортсмэны!" "Кстати, - заметил Михаил Ефимович, тщательно пережевывая свой омлет с омаром, - там раньше лобное место было. Сходите, посмотрите. Это недалеко, за Серебряной башней. Вы вообще много тут гуляете?"
Пришлось признаться, что гуляю я пока мало, потому что боюсь заблудиться. "Карту возьмите, - посоветовал Михаил Ефимович. - Впрочем, с картой еще скорее заплутаешь, - он рассмеялся, довольный своей шуткой. - А вообще, - добавил он неожиданно печально, - заблудиться здесь нельзя. Так и так - либо в стену упрешься, либо в море".
Анна Ивановна между тем возобновила разговор с Эмилией, обещая научить ее готовить суп из киви.
...Как все это было непохоже на первый вечер, когда Лена Пастернак, та самая заместительница и возможная преемница директрисы, взялась проводить меня до супермаркета!
Небо было чистое, темное, звездное. Гранитная крошка хрустела под ногами. Все кругом было безымянным.
- Вот, запоминайте, - сказала Лена, пока мы спускались по узкой железной лестнице с холма, на котором стоял Дом.
Потом, немного попетляв, мы снова стали подыматься вверх по улице, которая вывела нас к большой полукруглой арке в стене. Посередине ее, перегородив путь машинам, стоял смирный каменный баран.
 

Продолжение...