Снежные люди.

(День любви)

 

Ночью на город обрушилась беда. После затянувшегося с начала декабря бесснежья небеса разразились теперь, в середине февраля, мощным зарядом снежной бури. Утром, застигнутый врасплох, город слишком поздно осознал, что улицы, его вены и артерии, закупорены тромбами пробок из буксующих, вязнущих, скользящих и бьющихся друг о друга машин. В бессилии вырваться из западни,  отбрызгав снежной слюной, нарычавшись моторами, погасив  все, до этого бешено мигавшие, огни, люди бросали машины, оставляя их остывать в этой крутящейся бледно-серой мгле. Люди спешили под землю. Здесь кровь города была еще горяча, она билась в тоннелях и на платформах более напряженным, чем обычно, но все же устойчивым пульсом, согревая замершие души своим  надежным теплом. Плотным потоком, горячими струями, клубами пара тепло города поднималось вверх, вырывалось из всех отверстий на поверхность, стремительно растекаясь во все стороны.

 

И я был в потоке, и я был в струе. Но…

 

Было одно но. На пути моих устремлений встало препятствие - незаметное, но не преодолимое - я вдруг понял: мне некуда идти. Некуда и незачем. Оттолкнувшись от этого, повернул назад, возмутив тем самым встречный поток, с кем-то столкнувшись, встал поперёк дороги.  Возвращаться по большему счету тоже было некуда. Уворачиваясь от новых столкновений, я топтался на месте, собираясь с мыслями: куда же теперь деваться? В этом огромном городе легко быть одиноким: надо только двигаться, нельзя стоять, если ты остановишься - одиночество возьмет тебя за горло своими негибкими пальцами. Покачиваясь в переполненном вагоне метрополитена, ты ощущаешь себя неуязвимо свободным, осознавая, что ничто здесь не потревожит твою обособленность, ну, разве что кто-то прочтет через плечо несколько строк из твоей газеты. На поверхности, в центральной ее части, сделай всего лишь несколько шагов в сторону от шумных магистралей - и ты окажешься один в паутине переулков и скверов, притягивающих к себе неправдоподобной тишиной и убаюкивающим спокойствием. Не надо только останавливаться.

 

Я кружил, кружил, кружил по городу как неприкаянный. Готов был раскаяться, да не перед кем - никто слушать не захочет. Этот город ни слезам, ни словам не верит. Только делам. А дела мои были плохи. Я люблю этот город. Он мне по духу. Но теперь показалось, что ничто, кроме синего штампа в паспорте с устаревшими уже координатами обитания, не связывало меня с ним. Ничто и никто. После того, как, более десяти лет назад, я попал в этот водоворот, связи с другим миром постепенно слабели, а сейчас готовы были порваться совсем. К этому всё шло давно.  Чем отличаемся мы от снега? Ничем. Человек - снежинка. Каждая снежинка уникальна, но, что с ней делать-то, с этой уникальностью и неповторимостью, кто различит ее в метельном вихре или покое сугроба? Мы, как и эти воздушные создания, носим в себе всё, что было впитано, витая в облаках, а потом в падении, в холоде высоты, выкристаллизовалось бесподобным рисунком, но, соприкасаясь с теплом, тает на глазах и улетучивается. Но нельзя же без теплоты. Как же без нее? Я не могу без нее. Мне надо, чтобы кого-то касалось то тепло, что есть во мне, ведь оно есть. И мне нужно тепло ближнего. И ведь это всё было! У меня же было! Но все  испарилось, почти все ушло, и не с кем поделиться остатками. Никому не интересно. Что тут говорить, и кому?

 

Буран давно прекратился. Теперь небо посыпало город снегом ровно и спокойно, как хозяйка с сознанием скорого завершения трудов посыпает пасхальные куличи сахарной пудрой. Меня вынесло, прибило волной одиночества к холодному граниту набережной над никогда незамерзающими, грязными водами реки. За спиной остались платиновое на солнце, а теперь оловянно-простенькое кольцо бульваров, брусчатка площади, красные камни стен, рубины башен, алюминий, бетон и стекло гостиных дворов, пластик торговых рядов, разноцветье куполов, похожих на ёлочные украшения. Здесь я бывал и раньше, этот схваченный камнем берег и все, что осталось за спиной, было знакомо, но тот, другой берег, мне показалось, возник только сейчас: на моих глазах он медленно расплывчатым негативом проявлялся из воды и тумана. Взгляд скользил без остановки, ему не на чем было зацепиться среди обезличенной унылости серо-грязных стен с равнодушно-пустыми, немигающими, темными глазами окон. Благополучие кончалось на этом берегу.

 

И тут я увидел ее, а, увидев, оцепенел пораженный. Как же можно было не замечать этого раньше? Будучи не на много моложе своих соседок старушек, наряженных и накрашенных до вульгарности косметикой новейшей моды, она была, как и я, одинока. Ее покинули, оставили почему-то без опеки и внимания, забыли, но даже в своем простеньком бело-розовом и изрядно заношенном уже наряде, старше по возрасту всех этих каменных истуканов того берега,  она притягивала, звала к себе чистотой и строгостью неброской своей красоты. Немощная, немая  - все равно, она оставалась привлекательной, манящей, зовущей. Будто что подтолкнуло меня: иди к ней. Но я был на другом берегу. Изгиб реки стал вдруг крут и резок. Два моста, как две руки, положенные огромным каменным наркоманом, лежали над темным жгутом воды. Гигант-город, казалось, когда-то в раскаянии приник длинными тонкими пальцами  улиц к старенькому ее платью, прося прощения за свое беспутство и разгул, но, непрощенный, застыл в безнадежности. Мне нужна была переправа. Осмотревшись, я быстрым шагом двинулся вдоль набережной к ближайшему из мостов. Почему-то волнуясь, заспешил, засуетился, как всегда не к месту, за что тут же и был наказан: один неверный шаг  - и земля выскользнула из-под моих ног. Падение было стремительно быстрым, взмах руки и косой удар ребром ладони о камень - молниеносны, как разящий выпад в каратэ. Сначала я даже не почувствовал боли, кисть заныла после, когда, раздосадованный своей неловкостью, сообразил, что кроме всего прочего выронил перчатку. На моих глазах та медленно ушла в глубь свинцовых вод. Массируя ушибленное место, я взглянул на ладонь и удивился: она была серая. На парапете под горностаевой шкуркой свежевыпавшего снега лежала накопившаяся за недели снежного голода пыль города, она, как грибковая зараза, прилипла к коже моей ладони. Боже мой, сколько грязи мы пропускаем через себя! Взяв горстку снежной ваты, я принялся растирать ее ладонями - холод лечит. Оправившись от удара, никуда уже не торопясь, сделал несколько шагов вперед, но тут же остановился. Что это?

 

Кто-то, видно, тоже устав сотрясать воздух, решил доверить свои чувства манящей  чистоте утреннего снега, укрывшего парапет. На пуховой белой тесьме убористо, но жирно (видимо, пальцем в перчатке), было выведено:

ВОЗЬМИ МЕНЯ К РЕКЕ ПОЛОЖИ МЕНЯ В ВОДУ

            Вот тебе, на! В яблочко! Полное совпадение. С кем же это я на одной волне? Меня самого с утра не отпускала именно эта вещь, плюс еще "Время Луны".  Я посмотрел вперед вдоль берега, ища глазами фигуру человека, оставившего отпечатки созвучного до резонанса настроения явно недавно, - никого. Да, но вон немного поодаль, кажется, опять что-то написано. Иду туда. Мне почему-то вспомнилась большая аляповатая по краскам картина, висевшая на стене переговорного пункта моего родного городка: Железный Феликс, хотя причем тут Феликс - не понятно, стоит у аппарата связи (они, я знаю, очень шумно стрекотали), принимая лезущую из аппарата ленточку; на него заискивающе смотрит парнишка в гимнастерке, надеясь, очевидно, тоже узнать содержание сообщения. Так, вот оно новое послание:

ЕСЛИ ОЧЕНЬ ХОЧЕТСЯ,

СКАЖИ ТРИ РАЗА: "ХОЧУ" -

И ПРОДОЛЖАЙ ХОТЕТЬ ДАЛЬШЕ.

            Это ответ, это диалог. Случайный, независимый? Или они шли рядом, были вместе. Ответивший на цитату Б.Г., умудрился втиснуть три строчки в ширину парапетного камня. Те же печатные буквы выглядели более аккуратно, и написано теперь со всеми знаками препинания, похоже, ответчик - женщина, хотя это, конечно, не факт. Далее по белой эмали снега шла  длинная грязно-серая царапина. Здесь ничего не осталось: восковой слой сметен, слова рассеянны, сброшены, ссыпаны и даже успели растаять. Тайну переписки знает только рука хозяина - или хозяйки? Слова остались на перчатке (или варежке?), они хотели уже вырваться, но им не дали. Жаль. Но это еще не конец: вот, в нескольких шагах, похоже, продолжение открывшейся мне переписки. Да, это продолжение диалога, а не вставка третьего, лишнего:

ЛАПОТОК ДЕРЕВЕНСКИЙ.

Пять шагов нетронутой белизны и:

Я ТЕБЯ ЛЮБЮ

Ответ следует без раздумий, без отступа, на следующем шаге:

А Я ТЕБЯ НЕТ.

а через три добавлено:

 САШКА - ДУРАШКА!

Но тут же вывод:

  И Я ТАКАЯ ЖЕ.

Все. Конец. После жирной точки - клякса: кто-то шел, загребая ладонью снег, счищая его себе под ноги, нет, скорее, сбрасывая в темно-серую тушь реки. Дальше идти было бесполезно. Все было кончено здесь. Но ведь где-то должно быть начало. Я осмотрелся. Вот и колокольня рядом, прямо напротив. Ты для этого меня позвала? Оказывается, я прошел под мостом и даже не заметил. Но мост сейчас был мне уже не нужен. Я быстро повернулся и пошел назад. Слегка скашивая глазами направо, следил за обратным порядком жизни слов на снегу. Так, вот то место, с Б.Г. - точно! И дальше что-то есть! Кто же они, и с чего у них все началось? Есть! Это они! Не читаю, сдерживаю себя. Вот еще, еще, еще. Вдруг замечаю впереди компанию веселых парней с бутылками пива в руках. По-моему, они тоже читают эту снежную переписку, но им смешно, а мне тревожно. Только бы не тронули, не стерли… Слава Богу, свернули в сторону. Почти бегу вперед, чтобы кто-нибудь опять не помешал. Стоп. Вот он - конец, то есть начало того, что осталось. Самого истока не найти. Началось, как и кончилось, - с чистки парапета, с тире-царапины, а первые дошедшие, сохранившиеся слова оказались:

НЕТ НУЖНА НА САМОМ ДЕЛЕ

Он обращается к ней. Она надолго не задумывается, а может быть, он ее не отпускает, всего два женских шажочка и:

ПСИХ.

А парень тугодум: целых девять больших моих шагов размышлял над ответом:

ЭТО ТОЧНО

Я иду очень медленно, постепенно, буква за буквой,  -

КТО ЖЕ СПОРИТ?

- считывая  эти снеговые грамоты, -

Я

- эти снежные эпистолы, -

ЭТО ТВОИ ТРУДНОСТИ

- впитывая в себя их потаенный смысл, -

МУ-МУ

- который, тая, -

ПРОЩАЙ

- забирает -

ВОТ ЭТО,  ДА!

- остатки -

ЧЕГО  ДА?

- моего -

АЛЕНА

-          тепла.

 

Всё. Слов больше нет - только очищенный от снега и от слов гранит. Несколько шагов  каменного безмолвия и слова появляются вновь:

ДА ЗДРАВСТВУЮТ ЛЮБЕРЦЫ!

Черт, эти перцы с пивом все же вмешались, влезли, сбросили, растоптали то, что им не принадлежало, не к ним обращалось, а значит - было им не нужно, - самодовольно пометив места своего пребывания. Нет уж, никто кроме меня не узнает, плохиши люберецкие, что вы здесь нагло хозяйничали. Вот так, вот так - концы в воду! Иду вперед. Далее - Б.Г.

***

В эту реку можно было войти дважды, но он уже не хотел этого, ему это уже не было нужно. Он повернулся спиной к воде, к тому берегу, к своей спасительнице и поспешил под землю. Дети подземелья встретили его как родного, не заметив долгого отсутствия. Они спешили с работы, а он же, наоборот, спешил к работе. Он уже знал, что напишет сегодня слова, которым уже было тесно взаперти, которые жаждали крови - чернил, жаждали тела - рассказа, рвались к цели - к слушателю, к НЕЙ.

Под сегодняшним снегом

Вчерашнего пыль,

Под скучающим небом

Мегаполиса быль.

Остывающий студень

Покрывает жирок,

Город, скоро полудень,

Посыпает снежок.

 

Белоснежная мякоть,

Что накрыла гранит,

Любой отпечаток

Будто воск сохранит.

Я искал переправу,

Проходя вдоль реки,

Принимал телеграмму

Незнакомой руки.

 

Может быть, не по праву,

А, возможно, и прав,

Я, ища переправу,

Захватил телеграф.

Снега ленточкой чистой

Был укрыт парапет,

Как подручный связиста,

Получал я ответ.

И следил переписку

Не пытавшихся скрыть,

Напрягаясь от риска

Хоть бы слово забыть.

МОЖНО МОЛЧА СКАЗАТЬ

БЕЗ ЛЮБВИ МОЖНО ЖИТЬ

МОЖНО ЧУВСТВА СТИРАТЬ

МОЖНО - ЗАПОРОШИТЬ.

И скользила брусчатка

Под неверной ногой,

И осталась перчатка

Под свинцовой водой.

Как ушиб на ладони

Обезболил мороз,

Так слова, что запомнил,

Сняли грусти наркоз.

И свободен, как лист,

Ниспадая к земле,

Этой памятью чист,

Возвращаюсь к тебе.

 

Здравствуй, милая, здравствуй, никого не сужу, вот что завтра при встрече я тебе расскажу:

"Ночью на город обрушилась беда… Я кружил, кружил, кружил по городу как неприкаянный…"

***

            Вечером выпавший с утра снег уже почти растаял, а ночью в тот момент, когда авиалайнер с экспедицией по поиску снежного человека на борту преодолел полосу низкой облачности, и командир корабля с не ослабевшим за годы полетов чувством восторга встретил распахнувшуюся над ним звездную ширь, два снежных человечка на разных концах огромного города, этой пульсирующей, но затухающей сейчас звезды, наконец-то заснули, торопя во сне наступление нового дня.

 

Владимир Азарт.