Новости | Писатели | Художники | Студия | Семинар | Лицей | КЛФ | Гости | Ссылки | E@mail
 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Ирина БАХТИНА

 

ПРОЗРАЧНЫЙ МИР

 

рассказ

 

 

Свет из окна сгустился уже до светло-серого, оставались считанные минуты. Вельма отложила вязание и в нетерпении встала к окну. В доме напротив загорались окна. Проехала машина с включенными фарами. Но все же было еще слишком светло. Вельма видела предметы с жестокой четкостью. Она позвала слезы: огни выпустили длинные колючие лучики и на миг контуры предметов пропали. Но слезы, переполнив глаза, стекли по щекам, и мир вернулся в свои границы. Тогда Вельма закрыла глаза и стала считать. Чаю? – мелькнула пугливая мысль. Чаю, – была наложена мгновенная резолюция. Обернулась, а сумерки уже отъели у стола углы, Вельма провела рукой – они есть. Но их нет. Время, – сказала себе Вельма.

Она совсем недавно сделала это открытие: в сумерки мир становится прозрачным, сквозь сетку настоящего видно подлинное, видно придуманное, видно чужое, альтернативное, можно выпасть из сети своего, как спора и разветвиться в ином.

А вчера она видела своего двойника. Двойник бежал: вслед неслись полы плаща, болталась по спине выпавшая из под берета прядь, и стук (тк – тк – тк – тк) по плитам тротуаров. Вельма побежала за двойником: сначала она приняла его за себя. Опомнилась. Но все равно бежала. На каком-то повороте двойник еще раздвоился, а на следующем – разбежался в стороны. Вельма остановилась.

Вчера снова ездила в Герхаус. Это уж слишком часто

Двойник промчался мимо, чуть не свернув на бок кончик любопытно-острого Вельминого носа. Вельма подпрыгнула на месте и побежала следом. Двойник устремился через дорогу. В отсветах переливались мелкие брызги дождя. Вельма прорывалась уже через скрип шин по асфальту, хлопанье дверок и хлесткую ругань, ложащуюся упругими пластами на спину и сползающую оттуда на мокрый асфальт (ап – п – па). Главное – не потерять двойника из виду. Не потерять – твердила себе Вельма. Дорога осталась далеко за спиной. Двойник пропал в аллею. Летел, как падающий лист. Вельма извивалась следом по кривой дорожке: вверх, вниз, вправо, влево, влево и вниз… Перед собой, в дымном вечернем тумане Вельма увидела, как двойник подпрыгнул, ухватился за ветку и подтянувшись, пропал в кроне вместе с полами плаща и тенью. Вельма покопала носком дорожку. На всякий случай встала под клен, задрала голову. Просто расслоились – догадалась она – стало слишком темно.

Скучно перебирая ногами, Вельма пошла на автобусную остановку.

Автобус выехал за город и петлял по оврагам. Черные деревья мелькали, как ведьмы, спешащие на шабаш. А когда Вельма осталась в салоне одна, потух свет. Автобус съезжал с выключенным двигателем по узкой дороге и ветви хлестали в окна, оставляя рваные листья на тех сидениях, над которыми форточки были приоткрыты. В темноте и треске Вельма подумала – вдруг водителя нет? Но заговорить с собой не решилась – вдруг он есть? Автобус вынырнул из зарослей, лихо крутанулся на маленькой площади и встал перед сельским магазинчиком. Из под колес вырвались фонтанчики пыли и мелкой гальки. Вельма вспорхнула с сидения и сразу в первую дверь совсем бесшумно. Водителя в спешке не разглядела. Потом бежала до станции, взбиралась по насыпи, побледнела в резком свете фар электрички и села в вагон.

 

 
 

Это странное, такое забытое место, что почти не существующее. Так томительно тихо вокруг, и темно. С деревьев срываются крупные капли и падают оземь с гулким эхом. Позади отдаются шаги, но уж слишком устало. Герхаус.

Предок. Лежал на своем месте в углу. Там где крыша завершает скат и плющит с одного боку и без того плоскую постель. Пожалуй, он был какой-то бабушкой. Но Вельма никогда не называла его бабушкой, потому что он мог оказаться и дедушкой, да он бы и не услышал. Уши его буйно заросли мелкой черной травой, в полнолуние цветущей яркими белыми цветами. Сквозь пальцы рук, давным-давно сложенных на груди, тоже пробивается трава, высокая, ажурная. Предок был жив – он дышал.

Вельма села рядом, потрогала холодный сырой угол кровати, и заговорила сама с собой. Она привыкла так упражняться на тот случай, если когда-нибудь придется заговорить по настоящему.

– Это я, Вельма.

– Здравствуй, здравствуй, внучка, как твои дела? Я, вот видишь, жив еще, – ответила себе Вельма за предка.

– Видела сегодня свою проекцию, – сказала Вельма сама за себя. – Очень натуральную. Она даже отбрасывала тень. Я гналась за ней, но не догнала.

– Тень?

– Тень.

– Откуда бы тень? На небе один только ущербный месяц, да и тот прячется за бегущими тучами.

– Где ты видишь месяц?

– В окне.

Вельма посмотрела на маленькое окошко в крыше, встала, чтобы подойти к нему и споткнулась о старое “судно”. Оно отлетело с эмалированным бряцанием. Створка окна хлопнула на легком ветру.

– Тень доказывает проекцию, – сказала Вельма как бы себе в спину, – а проекция тебя. Ты живешь.

– Умозрительно. Как привидение.

– Привидение это я. И я умру в полнолуние.

– Полно. Ты уже не в первый раз обещаешь.

– В это полнолуние обязательно. Ты помнишь про чемодан?

– Чемодан лежит здесь, под твоей кроватью. В нем все документы.

– А свидетельство о смерти?

– Оно тебе ни к чему.

– Ты придешь со мной проститься? Хотелось бы посмотреть. Покажи как ты придешь.

– “Поднимите мне веки”, – глухо промычала Вельма. – Нет. Ничего не выйдет. Вот умрешь – посмотришь.

– Принесешь мне цветок?

– Причудливый цветок всех цветов неба. Он будет фиолетово-голубой. Золотистый. Фосфорно-зеленоватый. Розовый, как морская актиния.

– У меня глаза такого цвета.

– Просто они у тебя заплесневели, предок.

– Это еще называется “зацвели”.

– Даже веки зацвели. И ты видишь сквозь них?

– Я могу без глаз видеть – старость.

– Эх ты, кокетка… Ладно. Пока, предок, я пойду, а то поздно.

– До полнолуния?

– До полнолуния.

Палисадник ночью – настоящий лес. Вельма осторожно погружает ноги в траву и палые листья; там в глубине неожиданно трескает обломок старой ветки. Волнение эха долго застывает в прежнюю тишину.

На опушке – домик. Два маслянисто-желтых окна: в стене, и на земле – отражение. Вельма подкрадывается к окнам, обходит выпирающее крыльцо с омутом неплотнозакрытой двери, останавливается, клонится, прилипает, врастает в холодное стекло расплющенной щекой, косит глаза. За прозрачными занавесками в неуютном кубе кресла сидит мужчина. Он вяжет. Клубок упал на пол и остался лежать возле пушистых шлепанец с торчащими в разные стороны бледно-желтыми пятками. Вельма повела глазами: джинсовые колени, спадающее с них вязание, мелькание огромных спиц, волосы в разрезе джемпера, неровный шар склоненной головы. Вельма пропустила вдох; сердце – два удара. Мужчина исподлобья взглянул в окно, отложил вязание, встал и потянулся. Вельма пропустила выдох; сердце не в не в такт вздрогнуло. Мужчина пошел к окну, чтобы задернуть плотные шторы. Взгляд Вельмы уперся в изнанку гобелена. И сейчас же она поперхнулась ночным воздухом; сердце спохватившись заколотилось. Ну и что, решила Вельма, все равно он думает будто мужское одиночество отличается от женского. Вельма отвернулась и упала в темноту.

Скоро, пошатнувшись, далеко впереди встал рассвет. Из росистой предутренней травы маревом поднялось серое, колышущееся шоссе и пролегло перпендикуляром к условной линии горизонта. Наслаиваюсь, угадала Вельма и стала сосредоточенно смотреть себе под ноги, пока трава не растаяла и не испарилась из памяти, а шоссе не стало достаточно плотным. Тогда Вельма села в попутку.

Герхаус, заговорила Вельма сама с собой, захлопнув дверцу блестящего, облизанного рассветом автомобиля, это хоспис для умирающих от старости. Вельма не видела водителя, но на тот случай, если он ее видел, пыталась поддерживать разговор. Да, соглашалась Вельма после короткого молчания. Ей было не особенно интересно мнение водителя, поэтому она предпочитала не ввязываться в спор, а повторять – да. Если я вдруг отслоюсь, объяснила Вельма водителю, я окажусь невесть где, не в Вашей машине, а, например, в Атлантическом океане, или в чужом доме, или под колесами другой машины и мгновенно умру. Подумав немного, объясняла дальше. Помните детский калейдоскоп? Цветные стекляшки отражаются в зеркалах и представляются геометрической мозаикой. Если на все посмотреть сквозь зеркальную призму, выходит осмысленный узор, можно и не догадаться, что все это лишь несколько осколков цветного стекла, глупо болтающихся на дне трубы, и принять их за жизнь. Да, согласилась Вельма сама с собой, все зависит от того, через какое приспособление смотришь.

Индустриальный пейзаж искажался на выгнутом блеске машины, внутри которой говорила Вельма. Пейзаж бежал, принимая все более знакомые, а оттого кажущиеся малыми формы, пока не остановился на нужной картинке. Вельма вышла. Ноги коснулись подрумяненной утренним солнцем магистрали, машина исчезла с карбидным шипением – Вельма оказалась на том же месте на час позже. Запуталась, – поняла она. Стоило только осознать, что ты и есть мир, и что ты прозрачна, и подобно кальке можешь накладываться на чужую картинку, используя ее в своей игре, и даже, что чужой картинки нет – есть только ворох тонких контуров, неаккуратно ложащихся друг на друга (отчего все предметы на вид такие растрепанные), и сразу не понадобились сумерки, чтобы беспрепятственно наслаиваться или расслаиваться со всем остальным. Вельма рассуждала, а сама все шла и шла по шоссе. И потихоньку диспут усложнился до векторов перемещений в пространственно-временных координатах. Вельма перестала себя понимать, прекратила спор и начала дрессировать воображение. Начнем с воспроизведения в памяти… например, ириса.

Долго ли, коротко, но пришла Вельма в город. Стеклянно-бетонная труднодышащая машина краснела и переливалась в свете заходящего солнца. Вельма добрела до дому, чтобы уснуть на закате и проснуться с больной головой.

В руке она сжимала нелепый, махровый, яркий как синяк цветок, формой напоминающий ирис.

Двойник трусил шагов на двести впереди. Одна рука в кармане, в другой – цветок. Идет – посвистывает. Вельма преследует, соблюдая дистанцию. Двойник проходит в витрину и соскакивает на пол уже в магазине. Вельма спустя двести метров тоже вспрыгивает в витрину и стоит в звонком дожде осыпающегося стекла. Внизу перед ней охранники спорят с продавщицами: как будто уплачено было за пуленепробиваемое стекло, разве нет? Вельма спрыгнула на пол и прошла мимо персонала. Прошла, как прозрачная, как будто она полтергейст какой-то.

Двойник склонился над стеклянным стеллажом. Вельма встала рядом, наблюдала, дышала в затылок. Двойник поправил прядь за ухом, но не заметил чужого присутствия. Я невидимая? – сказала Вельма громко. Ноль реакции.

Возвращалась усталая: спотыкалась о борозды неоновых отражений на асфальте. В лифте глазастая девочка, сбиваясь и сглатывая мистическое опьянение, рассказывала о родах. Тогда и сама как бы рождаешься, заворожено глядя на свои пальцы, говорила она. Повторяла, как в трансе: это такое ощущение… Вельма жалась в угол. Лифт – ловушка… Ловушка.

Она проснулась в знакомой комнате, в кресле. С ее колен по пледу сползла раскрытая книга, как на сальных шкурках, скользя на мелованном покрытии четвертьформатных страниц, и упала с мнущимся шмяком. Вельма вздрогнула и проснулась. Эдгар По выгибал коленкоровый корешок, Вельма наклонилась, чтобы его погладить, подняла “Зачарованную страну” с заскорузлого от недостатка внимания и любви пола. Пора браться за вязание. Пить крепкий чай. И ждать…

Автобус петлял, Вельма читала, буквы дрожали в глазах. Электричка стучала, пахла мазутом. Быстро темнело.

Предок умер в полнолуние, как обещал. На чердаке, где вечно-сыро и холодно, открыто окно, но запах прелых листьев из парка не заглушает сладкого гниения, аммиака, пыли. Вельма подошла к кровати, разговаривая сама с собой.

– Предок? Ты еще здесь?

Она коснулась травы над кроватью. Трава росла из черной ямы, кололась, морозила пальцы. Вельма отпрянула и обернулась на шипение. На форточке висела летучая мышка; на подоконнике – котенок. Он исходился от азарта. Ему хотелось эту мышку достать, а форточка покачивалась, то приближая цель к настырной мордочке, то уводя далеко в темноту. Котенок балансировал на подоконнике, а за его спиной висела в черноте ночи мертвенно-желтая луна.

– Так вот ты где!

Вельма подошла к окну и положила цветок на подоконник.

– А вообще то, ты знаешь, ирисы осенью не цветут. И по ночам тоже…

Вытащила чемодан из под ввалившейся кровати. Чемодан оказался огромным фанерным ящиком с ручкой. Наверняка оклеенный переводными лицами забытых актрис. Они стерто улыбались в лунном свете. Вельма присела в пыль, затянувшую щели дощатого пола и сами половицы бархатной ряской. Вслед за электрическим щелчком замков и ахом крышки, из зева чемодана потянуло плесенью. Вороха гербовой бумаги слежались в прах. Вельма погрузила руку в чемоданную мглу. Прикосновения старых бумаг оказались нежными и мерзкими. Вельма втянула руку в рукав и уронила крышку. Хлопнули замки.

Встала, взяла чемодан, ушла навсегда. Затворилась дверь в истлевшем коленкоре. Комната продолжала глубоко и холодно дышать покоем.

В парке, поглотившем герхаус, хрустнула хрупкая ветка и открылись желтые окна, крыльцо с приоткрытой дверью… В проем скользнула Вельма, отбросив светлую тень. Встала под абажуром, опустила чемодан на пол, огляделась: на столике у кресла неоконченное вязание, раскрытая знакомая книга, чашка чаю… Вошел хозяин, уставился на чемодан, подкрался к нему котенком, потрогал зубы на сером лице актрисы. Вельма постояла еще на островке своей тени и тихонько вышла по коридору сквозняка на знакомое шоссе.

Она вошла в город со стаей бродячих собак. Стая прошла город насквозь, а Вельма выпала из созвездия собак на одной из тесных площадей и заблудилась в городе. Тщетно разыскивала свой дом с недовязанным платьем, недочитанным По, недопитым чаем… Плутала в паутине улиц, озвученных шагами недогнанного двойника…

И только у стены очень похожего дома, под водосточной трубой лежала записка “Прозрачность истончается в ничто”. Вельма сжала в кулаке клочок бумаги. Эти слова предназначались кем-то кому-то и значили не то, что важно для Вельмы. Она опустилась на колени у трубы, чтобы посмотреть в нее на луну. Там летел самолет… Нет, птица… Нет, сорванный с ветки лист. Он заслонил луну – провалился в трубу. Вельма подставила ладонь и лист лег в такую же легкую, тонкую, с просвечивающими жилками руку, как он сам…

 

октябрь 1999г.

 

 

 

Опубликовано впервые

голосовать

 

   

Редактор - Сергей Ятмасов ©1999