Словесность
win      koi      mac      dos      translit 
Rambler's Top100 Service



Рассказы:
Александр Грановский



АНЖЕЛЮС


"Это был он - Сальвадор Дали"
Из гипнотеки Е.Никифорова 


В те годы я работал художником оформителем и оформлял комнату отдыха в богатом санатории. В этой комнате все должно было располагать к покою и расслаблению, чтобы любой сотрудник в промежутках между делами мог зайти и снять стресс.

На всю стену был сделан огромный аквариум, где средь зеленых водорослей, лениво шевеля красновато-золотистыми плавниками, прогуливались красавицы рыбки. Они жили в подводном замке с башенками и подсвеченными изнутри окнами, которые бдительно охраняли черные стражи ночи. Иногда они, придерживая под плащами шпаги, устремлялись вслед за фланирующими мимо красавицами, но лишь взметнув в водорослях облачко мути, тут же спешили обратно на боевой пост. Были там еще диковинные раковины и черепашки, и даже запрятанный в лесных зарослях водорослей грот свиданий.

Посреди комнаты успокаивающе журчал фонтан, а на ветвях живых деревьев на своем языке щебетали птицы.

Я уже почти закончил расписывать стены, которые по замыслу должны были органически соединять аквариум с рыбками, фонтан и зеленые деревья с живыми птицами в одно целое, и устроился в кресле передохнуть. Наверное, я даже прикрыл глаза... и теперь слышал только журчание фонтана и голоса птиц, которые постепенно удалялись... и тогда, словно из какого-то потустороннего мира в уголок рая, нагло вторгся мой старый друг детства - слесарь Гаврилюк, который был, как всегда, пьян, но в этот раз он был пьян как-то по особенному. Будто он уже испытал праздник и сейчас спешил поделиться этим праздником с другом, потому что такой праздник бывает всего лишь раз в жизни. Или не бывает вовсе. Но это был настоящий праздник, на котором пьянеют без вина.

- Он здесь! - Выдохнул Гаврилюк и обессилено рухнул в кресло рядом.

- Кто?.. Кто здесь? - испуганно взвился я.

- Сальвадор Дали!.. - казалось, ради этих слов слесарь Гаврилюк и влачил все эти годы свое унылое существование. И сейчас был его звездный час, его смертельный марафон, после которого жизнь теряла всякий смысл... - Сальвадор Дали...

Я конечно приготовился дать пьянству бой, но по каким-то неуловимым признакам сразу знал: Гаврилюк не врет. Слесарь еще соврать смог бы, но Гаврилюк... Нет, что-то должно было случиться в мировом масштабе, эдакий бермудский завихряж, чтобы Сальвадора Дали занесло в наш курортный городок, где, правда, хоть и бывал когда-то царь, а потом даже космонавты, но чтобы Сальвадор Дали... и чтобы его увидел именно слесарь Гаврилюк... который в тот момент находился только в самом начале своей астральной дозы, и чтобы... Да мало ли сколько должно было совпасть этих "чтобы", чтобы именно здесь и сейчас оказался Сальвадор Дали...

- У него, понимаешь, правую руку прихватило, не мог даже кисть держать, - горячечно нес слесарь Гаврилюк, почему-то опасливо оглядываясь по сторонам. - Самые лучшие светила смотрели, "Будем делать операйт", - твердят. Слава Богу, жене хватило ума послать их всех подальше. А подальше могут быть только наши Мойнакские грязи, на которых его жена, Гала, которая, кстати по происхождению русская, была когда-то еще ребенком вместе с бабушкой. Сразу их король Хуан связался с нашим Хуаном, (чтобы все, конечно, инкогнито), и в санаторий для космонавтов. Там ему и грязь и секретная аппаратура для лечения. С такой аппаратурой могут и мертвого на уши поставить. Через несколько сеансов уже снова взял в руки кисть... А сегодня меня в срочном порядке вызывают, сантехнику в люксе заклинило... говно или как это по-испански будет - гуано, полезло обратно... По этому делу я у них, в космосе, главный специалист, чуть что - сразу на амбразуру... А тут смотрю - и глазам своим не верю - неужто он!.. Чемодан укладывает, а у меня руки грязные, хотел еще подойти автограф взять...

- Так что же ты молчал, - словно сквозь бред какой-то только сейчас до меня дошло, что Сальвадор Дали собирается уезжать.

- А я и говорю...

- Во сколько он уезжать должен?

- Скорее всего московским, а это... где-то через полчаса.

От этих слов меня, словно катапультой, выбрасывает из кресла. Срываю рабочий халат, ловлю частника и на вокзал. Уже началась посадка. Загорелые мамаши, увешенные сумками и плетенными корзинами с дарами юга, орущие дети на руках и просто, закаленные санаторской жизнью, маленькие Рембо, серьезные и молчаливые, с компактными спецназовскими рюкзачками и с цветастыми фенечками на запястьях, под музыку "Прощание славянки" спешили растратить последние нерусские деньги в знойном городе с загадочным названием любви.

Еще успел забежать в привокзальный буфет и на чудом оказавшиеся в кармане деньги купить бутылку "Портвейна таврического" судакского разлива. Бегу с бутылкой вдоль вагонов, вместе с какими-то воспитанными не то эстонцами, не то литовцами, вскарабкиваюсь в вагон, который на поверку оказывается плацкартным. Но возвращаться и начинать все сначала... Бегу по вагонам, расталкивая потные, горячие тела, которые обсыпают меня ругательствами, но я словно уже не принадлежу ни этому времени, ни этим людям, а по вагонам как бы поднимаюсь все выше и выше... меня даже нисколько не удивляет, что с какого-то момента и поезд и вагоны стали располагаться вертикально... В этом мире и не такое возможно... раз даже возможно, что в нашем Богом забытом городишке вдруг оказался Сальвадор Дали.

Наконец, за спиной стало тише. Это пошли купейные вагоны. Но и скорость продвижения замедлилась, так как приходилось заглядывать в каждое купе. Со словами: "Экскьюз ми!.." в каком-то вагнеровском ритме распахивал одну дверь за другой... Какие-то голые до пояса герлы, с хохотом обливаясь холодным шампанским, даже попробовали затащить внутрь. Успел только слизнуть несколько сладковатых пузырьков с прильнувшей на секунду не загоревшей груди. В другом купе меня даже хотели обидеть... Но все это мелочи, над которыми я смеюсь.. с каждым купе все выше и выше подбираясь к своей цели... Я смеюсь от восторга и наполняюсь ликованием... Ведь кто такие все эти люди-людишки и кто такой Я... Они рождены, чтоб сказку сделать былью, я же - наоборот - самую невероятную, почти немыслимую быль - сделать сказкой. И от осознания всего этого я вас даже готов любить, люди... Даже если никто из всех так и не догадается, что вот он, Бог, совсем рядом... в соседнем, возможно, купе... возможно, соседнего вагона... а вы, не разобравшись, готовы его вот обругать и вытолкать... или мокрой сиськой прямо по фейсу... Но даже за это все я вас готов любить, люди... И, проваливаясь в очередной вонючий тамбур, уже каким-то образом наперед знал - он здесь. Прохладный ветерок кондиционеров, ковровая дорожка и комфорт тишины. Это вагон СВ - вагон для знати, вагон для избранных. Здесь хочется ступать на цыпочках и говорить вполголоса, желательно на английском или на плохом русском с акцентом. На мое "экскьюз ми" ответили "нот эт олл".

Его я, конечно, узнал сразу - тот же царственный лоб, те же пронзительные лучистые глаза (слегка на выкате), те же лихо подкрученные вверх кончики усов (как у немецких кайзеров), та же загадочная (как у Монны Лизы) улыбка на аристократически тонких и нервно подрагивающих губах. И было еще нечто... о чем я подумал лишь потом, а сейчас просто знал - он меня тоже ждал! Даже не удивился, только кончики усов на секунду замерли, когда заметил бутылку "Портвейна таврического" на столе.

- Мишель, - не в силах скрыть своего восторга, я пожал ему руку, с удовлетворением про себя отмечая, что рука у него хоть и худощавая, но пальцы крепкие. Значит, в них и в самом деле вернулась сила... "Наши грязи - самые лучшие в мире грязи", - просто просилась в голову реклама.

- В вашей книге "Метаморфозы Нарцисса" описывается параноидально-критический метод творчества, который разделяю не только я, но и мой друг слесарь Гаврилюк, - мы как-то сразу перешли на испанский, который, как оказалось, я откуда-то знал раньше.

- Гениальность параноидально-критического метода в синтезе жесткой критики и вязкой паранойи, кристалла и слизи, жизненной силы и духа. Итог - интуитивное прозрение, - мягко, почти растрогано заговорил он.

- ... Кристалла и слизи, - словно завороженный повторил за ним я. - Правда, слесарь Гаврилюк считает, что паранойя все-таки главное.

- Дали - наркотик, без которого уже нельзя обходиться, - сказал Дали с обезоруживающей улыбкой гения. - Пикассо говорил мне: "Искусство - дитя сиротства и тоски. В вашем городе сиротство сплетается с искусством в некий причудливый узор востока и запада, где фаллосы мечетей утоляют похоть вечности".

В эту секунду поезд тронулся и я пришел в ужас, как много еще мне нужно было спросить и сказать, а сейчас меня придут выгонять. Но на счастье никому до нас с Сальвадором Дали не было никакого дела. Поезд плавно набирал скорость, вагон СВ мягко покачивался, словно на волнах. "Эх, была не была - такой шанс один раз в жизни случается - буду ехать, пока возможно. Наверное, проводницу предупредили, чтобы не слишком беспокоила". Стараясь не показывать, как трясутся от волнения руки, откупорил бутылку портвейна и налил по, словно приготовленным для такого торжественного случая, стаканам.

- За ваш гений, дон Сальвадоре! - кажется сказал я или просто успел подумать, поднимая свой стакан.

- Если все время думать: "Я - гений", в конце концов станешь гением, - сказал Дали, рассматривая меня сквозь призму стакана. Не знаю уж что он там в эту минуту видел. - Люблю мух! Это самые параноидальные насекомые мироздания. - Неожиданно заключил он.

- Мой друг, слесарь Гаврилюк, тоже любит мух. А вот комаров не любит. Говорит, что в природе произошла какая-то ошибка, и если муху увеличить хотя бы до размеров голубя, жизнь человека сразу стала бы интересней. Часто проблемы плохого и хорошего - это прежде всего проблема размера. Он даже умудрился одну муху сфотографировать и увеличить. Зрелище, конечно, не для слабонервных. Но слесарь Гаврилюк считает, что мир насекомых это такой сюр, что и придумывать ничего не надо. Все уже придумано творцом.

- Идиотизм - вот что следует взращивать и пестовать. Вы посмотрите на идиотов Веласкеса - все они, словно знают какую-то тайну. Такие же идиоты делают и искусство, но за их искусством нет никакой тайны. И вообще мне почему-то кажется, что у вашего мэтра Гаврилюка должны непременно быть усы.

- У него действительно есть усы, - еще подивился я. - Только они у него... каждый раз разные.

- Мне ваш слесарь Гаврилюк все больше и больше начинает нравиться. А усы - это средство связи между мирами: внешним и внутренним. У художника кончики усов улавливают флюиды модели. Форма усов исторически обусловлена. У Гитлера не могло быть никаких других усов - только эта свастика под носом. Наверное, ваш Гаврилюк художник?

- Нет, это я художник... - и зачем-то стыдливо добавил, - оформитель.

- И Пикассо, и я тоже оформители. Только мы оформляем в свои картины свои сны. Это все равно, что красиво упаковать какую-нибудь вещь. Тогда она станет товаром и кто-то выложит за нее деньги.

О чем-то подумав, Дали извлек из своей сумки папку с листами бумаги и карандаш.

- Вот, прошу. В вашем распоряжении одна линия... Одной линии достаточно, чтобы изобразить женщину. Одной линии достаточно, чтобы узнать о художнике все...

От его слов на меня что-то и в самом деле нашло. Руки стали легкими и бесплотными. Расположив под удобным наклоном папку с бумагой, одним немыслимым движением завернул, словно в кокон линию и лишь потом увидел девушку - прекрасную обнаженную девушку с запрокинутой за голову рукой. Ее тело было полно неги и влекло к себе. Я даже не успел толком рассмотреть...

- Это Веласкес... Что-то из ранних набросков, - в каком-то странном возбуждении он просто выхватил у меня папку. Таким же быстрым движением из небытия появилась еще одна девушка. Она бежала. Ее тонкая талия и упругие бедра были, как натянутый до предела лук. Казалось, что может быть лучше совершенства. Но Дали был почему-то недоволен. Тут же скомкал листок своими тонкими, нервными пальцами.

- Еще! - требовательно и в то же время просительно воскликнул он, возвращая мне планшет.

Еще - так еще. Я тут же, не долго думая, набросал голову какого-то бородатого мужика, которого даже никогда не видел прежде.

- Веласкес... "Голова Вакха"! - Дали пришел в неописуемый восторг. Его подвижные глаза сверкали, как у ребенка. Его заостренные кончики усов были сейчас, как минутная и часовая стрелки, и показывали без четверти три. Я даже оглянуться не успел, а он уже протягивал мне свою очередную работу.

- Я ведь тебя, Родригес, узнал сразу, - с простодушной хитрецой подмигнул он. - Ты думал, Дали кончился и пришел проверить мою руку. А я снова могу - могу как никогда прежде. Эти русские грязи сотворили чудо. И сейчас ты увидишь не просто Дали, а нового Дали. Искусство кончилось, потому что Бог всего один, и с этой минуты этот Бог - Я.

И он в каком-то приливе безумия начал выхватывать из папок и раскладывать передо мной одну за другой свои божественные работы.

- Я всегда знал, предчувствовал, что рано или поздно мы должны встретиться. В сущности, ведь кто такой был Дали? Дали вчера - это Веласкес сегодня. Тот самый Родригес де Сильвио Веласкес, который был когда-то моим Богом. Но сейчас этот Бог - Я. И кто-то, возможно, придет завтра, чтобы сказать, что Я - это Дали вчера. А вместе мы как бы один художник. У нас даже мазок один и тот же. Вот, смотри - это мои последние работы. Я их еще никому не показывал. Я снова начал писать, как когда-то в юности. Пьянея от собственной смелости и новых красок. Это мой друг Пикассо в образе Бога, за которым скрывалась девушка, я даже помню ее имя. А это - "Анжелюс Гомера перед стенами Трои"... "Антропология русского фаллоса"... "Дитя запретной любви"... "Людовик 14 после знакомства с Сальвадором Дали"... А вот и наша с тобой совместная работа, которой я придумал название: "Укрощение розы"... Ты как никто другой умел передавать оттенки красного, а я голубого, и здесь мы достигли совершенства. Но сейчас, когда мы наконец встретились, я хочу, Родригес, чтобы мы с тобой вместе нарисовали Бога! Это моя такая давняя мечта. Мне даже снился когда-то сон, как ты с Бонюэлем и Галой первый раз приехали в Кадакес, и в этот день пошел снег, словно покрывая всю землю нетронутым холстом. А потом мы все отправились на море встречать возвращающихся с лова рыбаков и услышали эту чарующую музыку... Играла скрипка... Сперва, мы не поняли, откуда ветер доносит звуки, а потом оказалось, что это сын одного из рыбаков, совсем еще мальчик, который вышел на причал встречать своего отца и своей божественной музыкой заговаривал непогоду и снег, чтобы рыбаки не сбились с пути... И снег перестал, и из-за облаков пробилось солнце, и мы, ошеломленные произошедшей на глазах переменой декораций и красок, в немом изумлении смотрели, как стремительно тает снег и из парящего, как после рождения жизни моря, весело покрикивая и поскрипывая снастями, медленно проявляются фелюги рыбаков... Это было чудо, и это чудо своими звуками скрипки, словно специально для нас сотворил мальчик, которого звали... Хуан... Да, Хуан... А потом мы пили с рыбаками подогретое вино и ты, Родригес, сказал, что самое великое искусство - это жизнь, и что не родился еще художник, который сумел бы передать все оттенки розы, но всегда остается еще запах... и можно почувствовать вкус... И тогда я сказал, что если Бог дал нам свой дар, то значит и дал нам возможность сделать это... Иначе все теряет смысл. И мы, горя от нетерпения, тут же помчались в мастерскую и принялись рисовать: снег и солнце, и этого маленького мальчика с развивающимися от ветра черными волосами, который своей игрой на скрипке сотворил чудо, и словно вырубленные из коричневого дерева мужественные лица рыбаков, и сотканное из золотистых снежинок лицо Галы, глаза которой смотрели куда-то сквозь, будто уже тогда видели ей одной известные картины будущего. Мы рисовали неистово, как безумные, словно боялись не успеть удержать на поводке этот неповторимый миг, который уже ускользал... ускользал неумолимо со всеми своими цветами и красками... И мы в этой нескончаемой погоне за абсолютом совсем потеряли счет времени... И тогда ты сказал: "Он прекрасен!" Словно признавая свое поражение, с какого-то немыслимого ракурса рассматривая странный холст, на котором, казалось, ничего не разобрать, словно непогода все-таки успела смешать краски.

- Кто... кто прекрасен? - почти выкрикнул я. - Настолько были напряжены нервы.

- Бог, - разве ты не видишь его образ?.. Только постарайся поймать свет.

И тогда я увидел...

Сперва это была просто картина - картина, которую еще минуту назад мы рисовали вместе. При ближайшем рассмотрении я даже, наверное, смог бы распознать где чей мазок, хотя когда рисовали никто об этом не думал. И вот сейчас, словно из снежного тумана вот-вот должно было выбиться солнце, но уже можно было распознать слегка размытые контуры пирса и маленькую фигурку мальчика, и тень рыбацкой фелюги... и даже услышать гортанные, похожие на крики чаек, голоса рыбаков... Но стоило немного сместить взгляд, и все заливало своим сиянием солнце... и тогда в золотистых отблесках снежинок, в каком-то световерчении еще не родившейся новой яви... проступило это лицо Родригеса... Да-да, Родригеса де Сильвио Веласкеса... которое уже ускользало... ускользало навсегда, в считанные секунды превращаясь в такое же ускользающее лицо Федерико... Пабло... Бонюэля... В какой-то момент я даже узнал себя... и чувствуя, что еще немного и совсем сойду с ума, в ярости выплеснул на картину краску... стараясь не смотреть на пурпурно красное пятно, которое словно в замедленной съемке еще только растекалось, но уже было похоже на едва распустившуюся розу с подрагивающими капельками росы...

- Зачем?.. Зачем, ты это сделал? - наверное хотел спросить Родригес, но как-то странно замер в онемении.

А пятно продолжало растекаться и изменяться и в какой-то момент я невольно вздрогнул: в контуре пятна я увидел того самого мальчика со скрипкой... И даже знал его имя...

Мальчика звали Сальвадор Дали...

На какое-то время он замолчал, отрешенно глядя в окно, за которым проносились развалины каких-то строений, на островках, окруженных водой. На одном каким-то образом оказалась тощая корова. На ее жилистой шее вместо колокольчика висел оловянный умывальник. Огромной толщины серебристая труба, петляя по зеленым холмам, уходила за горизонт. На другом острове была странная арка с остатками надписи: Д А...



© Александр Грановский, 2001-2003.
© Сетевая Словесность, 2001-2003.






13.02.2003 Сегодня в РЖ Памяти А.А.Носова, или Об одном незаконченном споре   "Большая жрачка" во время чумы   Антиевропеизм в Америке. Продолжение   Возможность идеологического "гешефта"   Тело террора. Окончание   Последняя любовь Ивана Петровича   Невод и т.д. Выпуск 120   Сконструированная история   Ближневосточно-кавказские параллели   Русскоязычная фантастика как теневой духовный лидер   Иракский Mono-Logos. Экспертная лента   Государыня - актриса. Татьяна Доронина   Быков-quickly: взгляд-51   Как нам избавить от комплексов 10 миллионов бюрократов   Шведская полка # 101   Северная Корея: "красный" Интернет с душком капитализма   Тело террора   А не хотят ли нерусские войны?   Экспансия, колонизация, междисциплинарность   Кривоватый профиль  
Словесность Рецензии Критика Обзоры Гуманитарные ресурсы Золотой фонд РЖ
Яркевич по пятницам Интервью Конкурсы Библиотека Мошкова О нас Карта Отзывы