Словесность
win      koi      mac      dos      translit 
Rambler's Top100 Service



Рассказы:
Елена Шерман



НОЧЬ  ПЕРЕД  ЗАЩИТОЙ

Рассказ  кандидата  наук



Этот самый нелепый случай в моей жизни случился 25 сентября 1997 года, когда круглый будильник, стоящий на холодильнике, показывал ровно десять вечера. Завтра, то есть 26 сентября, в 13.30 должна была состояться защита моей кандидатской диссертации "Мотивы исландской эпической поэзии в творчестве романтиков Йенской школы". И хотя мой научный руководитель, профессор Шаромыжников, во время нашей утренней встречи пытался всячески укрепить во мне здоровую уверенность в собственных силах, к вечеру от его ободрений осталось немного. Скажу честно и откровенно: я переживал.

Впрочем, кто не переживает перед защитой диссертации? Если, конечно, человеку предстоит защита в полном смысле слова, а не заранее отрепетированное действо с заранее известным результатом. На нашей кафедре одна дама так переживала, что у нее даже рука отнялась. Временно, к счастью.

Итак, вечером 25 сентября я находился, что называется, не в своей тарелке. Но не сочтите меня неврастеником или впечатлительной дамой. Я твердо знал, что день грядущий мне готовит, и боялся главным образом двух вещей.

Первая вещь, точнее, человек, вызывавший у меня тревогу, был известный авторитет профессор Голденштуккер. Специалист такого уровня, что даже знает исландский язык и читает "Эдду Младшую" в оригинале. При этом маньяк, безнадежно испортивший уже две защиты. Не включать его в состав ученого совета нельзя - слишком крупная фигура, но защиты с его участием проходят более чем драматично. Обожает задавать неожиданные, каверзные, но, черт бы его побрал, необычайно уместные вопросы. Отвечать надо быстро, очень уверенным голосом, делая вид, что знаешь куда больше, чем говоришь. Ибо Голденштуккер подобен шакалу: едва учуяв страх и слабость, проклятый медиевист накидывается на беззащитного диссертанта и догрызает его.

Снорри Стурлусона и прочих древнеисландских авторов я, конечно, знаю куда хуже, чем моих любимых йенских романтиков. Но буду всеми силами стараться делать хорошую мину при плохой игре. Что спросит Голденштуккер, заранее предсказать нельзя, но я уже подготовил несколько реплик, имеющих целью самортизировать любой удар, как то: "тема эта настолько обширна, что даже ее краткое изложение заняло бы слишком много времени, и потому я ограничусь только..." Ну, чем ограничусь, увидим на месте. Главное - уверенность в себе и плавная связная речь. Ни в коем случае не делать долгих пауз, не путаться, не тянуть.

И тут выступает на сцену главная проблема. Чтобы говорить уверенно и связно, надо иметь ясную, как стеклышко, голову, а у меня с этим нелады. Дело в том, что в нежном возрасте двух лет я перенес тяжелое сотрясение мозга, и с тех пор страдаю тяжелыми мигренями. При сильном физическом усилии или психологическом дискомфорте у меня начинает дико болеть голова, причем в самых худших случаях это заканчивается обмороком. Из-за этого я был даже освобожден от физкультуры в последних классах школы. То есть я не калека, не инвалид, не поймите меня превратно: я спокойно несу десять кило картошки или бегу к вот-вот отъедущему трамваю или автобусу, а вот после бессонной ночи я могу свалиться. Могу, правда, и не свалиться, это уж как повезет.

Лечили меня долго, но не очень успешно. И в конце концов я как бы привык к своему недугу. С одной стороны, в определенном возрасте головные боли мне начали даже льстить, родня меня с великими, например, с Ницше. С другой - из-за поганой мигрени я в бытность свою студентом завалил несколько экзаменов. Тех самых, к которым готовился по ночам. Утром, как правило (и в полном соответствии с широкоизвестным законом подлости), уже в университете, перед тем, как войти в заветную аудиторию, у меня начинались головные боли, и шли по нарастающей. Боль захватывала правую половину голову, сдавливала висок, я входил в аудиторию, вытягивал билет и с ужасом чувствовал, что ничего не помню, ничего не понимаю. Все, что я зубрил ночью, куда-то исчезало из памяти, оставались только страх, боль и потливость ладоней. И пересдача экзамена по талону.

Преподаватели не очень-то верили в мою мигрень. В первый раз, правда, меня послали в поликлинику, а там дежурила какая-то старая бабка, которая начала постукивать меня по коленям, проверяя "коленный рефлекс". Тщетно я объяснял почтенной эскулапше, что у меня болит голова, а не ноги: с упорством голодного дятла она несколько минут делала "тук-тук", а потом твердо сказала: "Вам, миленький, нужно не ко мне, а к окулисту". Что это означало, я так и не понял, а спрашивать было бессмысленно. Во второй раз мне просто сказали: не можете сдавать экзамен сейчас, прекрасно, приходите потом, а сейчас я вам ставлю неявку по болезни.

Зная такую печальную особенность своего организма, я твердо решил в этот вечер лечь спать пораньше. Все необходимое - вступительное слово, черновики ответов, и, по совету Сан Саныча (т.е. проф. Шаромыжникова), список предполагаемых вопросов я приготовил еще неделю назад. Намедни обзвонил друзей и знакомых, попросил сегодня не беспокоить, пообещав в случае успеха закатить пир на весь мир. В квартире нас обитало только двое - я и престарелая бабушка, последние сорок лет ложившаяся спать с петухами. В десять она уже спит. Следовательно, наивно думал я, никто и ничто не помешает мне, ее бодрому двадцативосьмилетнему внучку, легко поужинать и отправиться на боковую. Поужинав, я помыл посуду, потушил свет в кухне и направился в свою комнату - спать, как вдруг раздался резкий звонок в дверь.

Звонили сильно, даже отчаянно - человек со всей силы нажал на кнопку звонка и с полминуты не отпускал.

Первая моя мысль была традиционная: кого там черти принесли? Вторая - нелепая, но не лишенная оснований: что это Шаромыжников, приехал сообщить какую-то экстренную новость: например, что председатель ученого совета попал под трамвай. Или Голденштуккер умер от укуса среднеазиатской гюрзы, сбежавшей из террариума сумасшедшего герпетолога. Но, уже идя к входной двери, я сообразил, что Сан Саныч, конечно, позвонил бы мне по телефону, тем более что телефон я не отключал. И третья мысль, шевельнувшаяся в голове, когда я поворачивал ключ в замке - что это Пал Сергеич, сосед со второго этажа, который иногда, когда выпьет...

Я открыл дверь.

Передо мной стоял Капустин, тускло освещенный запыленной лампочкой лестничной клетки.

Я открыл рот.

- Здравствуй, Сережа, - выдохнул Капустин, и сделал решительный шаг вперед, так что я поневоле посторонился, чтобы его впустить. Спрашивается, зачем? А все проклятое воспитание, будь оно неладно!

Я посторонился, и он вошел в мою квартиру, все такой же неуклюжий, громоздкий, в потертой курточке из плащевки цвета "хаки". Под курткой он что-то придерживал левой рукой.

И все-таки: на кой я его впустил? С того рокового часа не было недели, чтоб я себя не спрашивал об этом. Ладно, воспитание, проклятая интеллигентская мягкотелость, как сказал один писатель, не помню, какой именно, но все же после всего, что сделала эта скотина, ссылка на волевую неполноценность мужчины-гуманитария не совсем убедительна. Помутнение на меня нашло, что ли? Правда, должен сказать в свое оправдание, что я, по причине хронического насморка, совершенно не учуял исходивший от Капустина запах, и подумал, что он трезвый. Кроме того, я подумал (нашел время для размышлений!), что время меняет все и всех, следовательно, мог в лучшую сторону измениться и Капустин. И потом, все-таки этот человек когда-то был моим другом, и хотя мы не виделись восемь лет... с тех пор, как меня чуть не исключили по его милости из университета... а его исключили, все-таки я не мог вот так встать на пороге, руки в бока, и рявкнуть: вон! В общем, проклятая интеллигентская мягкотелость, и этим все сказано.

Капустин, не переобуваясь (этот яркий, запоминающийся человек никогда не обращал внимания на такие мелочи, как чистота чужого пола), и не скидывая куртки, пошел на кухню. Не забыл, значит, сука, планировку квартиры! Я, полный противоречивых и неприятных эмоций, последовал за ним. Между прочим, у нас в коридоре стоит швабра с металлической ручкой. Я запросто мог взять ее и ударить его сзади по затылку. Он бы упал, и я вытащил бы его наружу, вон из моей квартиры. Но, как и многие другие благоприятные возможности в моей жизни, эта возможность дошла до моего сознания со значительным опозданием, уже в виде воспоминания.

В кухне он извлек предмет, который прятал под курткой. Разумеется, этим предметом оказалась бутылка водки. Вид бутылки сразу укрепил мою решимость, так как мне показалось, что я знаю теперь цель неожиданного визита и сумею быстро прекратить его:

- Спрячь бутылку, Капустин. Пить я сегодня не буду. Ищи себе другого собутыльника.

- Сережа, да я...

- Нет, спрячь. Слава, завтра у меня защита кандидатской, и сегодня я хочу пораньше лечь спать. Так что я очень рад (дернуло меня сказать откровенную ложь!), но извини...

- И я рад! - Капустин полез ко мне обниматься, и тут я наконец учуял запах алкоголя. - Как я рад за тебя, Серега, как я рад! Я всегда в тебя верил!

Не мог же я после такого изъявления радости распахнуть перед Капустиным дверь и дать ему пусть фигурально, но пинка под зад! Кое-как освободившись из его медвежьих объятий, я криво улыбнулся и нехотя спросил:

- А ты как?

- Серега! Не сыпь мне соль на раны! - завопил Капустин, и широкая улыбка на его роже сменилась выражением крайнего огорчения. - Если б ты знал, друг, если б ты знал... - он замотал башкой, шморгнул носом и склонил физиономию на грудь, как бы плача. Мне этот театральный переход от смеха к слезам сильно не понравился. Во-первых, какой я ему друг, после всего, что он мне сделал? То есть он может думать что угодно, но я его своим другом не считаю. Во-вторых, это сильно напоминало прежние фокусы Капустина, а ими я насытился по завязку еще восемь лет тому.

- Я расскажу тебе все, - вдохновенно заявил Капустин, и с шумом плюхнулся на табуретку.

- Но не сейчас, правда? - дипломатично заметил я. - Я действительно сейчас не могу, но завтра...

- Нет! Завтра может не быть! Для меня, по крайней мере!

- Что ты несешь?

- Я на грани, Серый! Я как Мармеладов! ("Он что, окончательно спился?" - мелькнуло у меня в мозгу). Я пришел к тебе потому, что мне некуда больше идти! Понимаешь?

- Понимаю, - твердо сказал я. - Но сегодня у нас разговора не будет. Мне очень жаль.

В тот момент, помнится, я еще не потерял надежду быстро выставить этого придурка.

- Знаешь, я ведь утопиться хотел, - вдруг сообщил Капустин таким тоном, каким люди говорят о внезапно выскочившем прыщике на шее. - Я даже начал писать прощальное письмо. Но тут вспомнил, что хороший, светлый человек Серега Рыжов, и он меня спасет! Ты - моя последняя надежда!

- А водка зачем? - кивнул я на бутылку. - Ты что, спился?

- Я? Да ты что? Да как ты мог подумать! Да как у тебя язык повернулся! - он так темпераментно стал обороняться, что я, разумеется, заподозрил самое худшее.

- А сейчас ты трезвый?

- Обижаешь, Рыжов! Старого друга обижаешь!

- Не ври, Капустин, я тебя знаю! От тебя водкой пахнет! А ну, дохни!

Я наклонился к нему, желая подтвердить свои слова. Он отшатнулся.

- Ага, дохнуть не хочешь! - торжествующе сказал я, готовясь произнести следующую фразу: "Так что иди домой и протрезвись, а потом будем беседовать!"

Учуяв это, Капустин немного отступил со своих позиций, но только затем, чтобы лучше подготовить новое наступление.

- А если я и выпил чуть-чуть, так что? Не я пил, горе мое пило! Горе! Понимаешь ты, что значит беда?

- Благодаря тебе однажды понял! И не хочу, чтобы история повторилась!

- Ты о чем? О той старой истории? Боже мой, Серега, я от тебя не ожидал! К тебе пришел старый друг на грани самоубийства, а ты его попрекаешь старыми историями! И какая беда... Тебя ж не исключили!

Нет, так говорить Капустину в любом случае не следовало. У меня тотчас возникло сильное желание взять стоящую на столе бутылку и ударить с размаху его по голове. Убить бы я его не убил, но получил бы он по заслугам. Впрочем, как истый гнилой интеллигент, я не только не ударил, но даже не замахнулся. Зато я напустил на себя строгий вид, как всегда делаю, отчитывая нерадивого студента, и заговорил ледяным тоном с металлическими интонациями:

- Вот что, Слава. Мне очень жаль, что у тебя проблемы, но ни решать их, ни выслушивать я сейчас не намерен. Завтра у меня очень тяжелый день, а потому сейчас ты заберешь свою бутылку и уйдешь туда, откуда пришел. Ты меня понял? И не надо заниматься моральным шантажом. Не надо. Если тебе действительно нужна моя помощь, то позвони мне в субботу, и мы решим, где и когда мы встретимся. Если ты до сих пор не утопился, то до субботы доживешь. А на сегодня разговор закончен. До свиданья.

Капустин в начале только хлопал лишенными ресниц веками. Такого тона он у меня не знал и явно был поражен. Но я сделал одну ошибку. Я слишком долго говорил. Надо было ограничиться первыми тремя фразами, сунуть ему бутылку и выставить. А я говорил, говорил и тем самым, упустив благоприятный момент, дал возможность Капустину прийти в себя, хотя и не до конца, потому что он все-таки встал, когда я закончил свой монолог и холодно на него уставился.

- Да, конечно, - заговорил он совсем по-другому, горько и сосредоточенно, - конечно, я уйду. (Однако не ушел, а продолжал!) Извини, что побеспокоил. Конечно. Ты сытый, довольный, преуспевающий, ты делаешь карьеру. У тебя все хорошо. А я неудачник, несчастный, убогий... я раздражаю. Благополучных людей всегда раздражают чужие неудачи. Сытые не любят смотреть на голодных. Им полагается сочувствовать, а это так утомительно. Зачем лишние эмоции? Проще всего толкнуть сбившегося с пути, чтобы он упал и захлебнулся в грязи... Ты прав. Я тебя понимаю. Я тебе не нужен, я только мешаю, нарушаю твои планы, раздражаю тебя. Хорошо. Я уйду. Наслаждайся своим академическим покоем.

И он трагическим жестом протянул руку к бутылке водки.

Ну мог ли я его выставить после такого монолога? То есть мог, конечно, но это был бы не я. Я размяк, как хлеб в соусе, и Капустин остался. Недаром у меня одно время было прозвище Улитка. Такое мягкое, теплое, хотя и прячется в свой домик, безобидное, хотя и имеет рожки. Выманили меня из домика отстраненности и равновесия, и взяли голыми руками. И рожек моих не испугались.

Уже через минуту водка была разлита. Я еще пытался вяло трепыхаться, как выброшенная на песок рыба, заявив, что закуски у меня нет. Капустин, похоже, даже не расслышал моих слов, залпом выпив целый стакан водки. Я едва пригубил, точнее, смочил край губ в огненной жидкости и, повинуясь все той же интеллигентской мягкотелости, не удержался и поставил на стол тарелку с солеными крекерами, положил несколько яблок.

- Хоть заешь водку.

- А, - опомнился Капустин, - зажевать, конечно, счас зажуем. - И с проворством белки начал грызть красно-зеленое яблоко.

Пока он с хрустом грыз яблоко, я украдкой рассматривал его рожу. За восемь лет Капустин изменился не так уж сильно. Все тот же профиль, похожий на круглый заварочный чайник, только узоры на чайнике потускнели и местами облупились, то есть щеки побледнели, рожа осунулась и не хватало нескольких зубов, в том числе одного спереди. Как я мог подумать, что годы изменили этого субъекта? Горбатого только могила исправит.

- Я исповедуюсь перед тобой, Серега, - торжественно начал он, положив маленькие темно-коричневые зернышки на стол (все, что осталось от яблока).

- А это не очень долго? - осторожно осведомился я.

- Это крик души, а долгий крик - это уже стон. Но я пришел не для того, чтобы портить тебе настроение стонами. Мне просто нужно выговориться, понимаешь? Иначе я захлебнусь, задохнусь! Серега, я на краю, Серега! - Капустин сокрушенно помотал лохматой головой, как бы имитируя (или вызывая) головокружение на краю бездны.

На меня это не произвело особого впечатления, и я довольно бестактно спросил:

- За час управимся?

Капустин опять захлопал глазами, потом сказал хрипло:

- Если для старого друга у тебя есть только час, то хорошо, я все расскажу за час.

Начал он душевные излияния, надо отдать должное этому придурку, с меня, то есть с того дикого эпизода восьмилетней давности, который положил конец нашим приятельским отношениям.

Когда-то, когда мы оба учились на четвертом курсе, он накануне экзамена потащил меня в какую-то компанию "очень интересных людей, практикующих классическую йогу". Всю жизнь этот кретин искал очень интересных людей и очень быстро находил их. К экзамену, в принципе, я был готов, да и речь шла о том, чтоб посидеть часика два в приятной компании, расслабиться, снять неизбежный сессийный мандраж, и колобком покатиться в родные пенаты. Компания интересных людей обитала где-то у черта на куличках, так что только дорога заняла у нас больше часа. Когда мы наконец переступили порог обшарпанной двухкомнатной квартиры, веселье там было в полном разгаре. Естественно, нас усадили за стол, естественно, налили, а я в ту пору был еще настолько глуп, что способен был за счет своего здоровья повышать мнение о себе окружающих тунеядцев.

Помню, я спросил у Капустина, как сочетается довольно обильное употребление крепких напитков с классической йогой? Оказалось, что главный йог еще не пришел и его надо подождать. Ждали мы часа два, а потом под влиянием все тех же напитков нам стало интересно и без йоги. Веселье длилось до пяти утра, потом я свалился с головной болью на какую-то продавленную тахту, где забылся благодетельным сном. Капустин растолкал меня около одиннадцати утра. Он вообще не ложился, и это, в конечном счете, и предопределило дальнейшее трагическое развитие событий, потому что проспавшись, я немного протрезвел, а он по-прежнему был "под мухой".

Пока туда, пока сюда, из квартиры пьющих йогов мы выбрались только в половине двенадцатого. У Капустина, суки, зачетка оказалась с собой, и только затуманенное состояние помешало мне сообразить в тот же миг, что эта сволочь заранее готовилась гулять всю ночь и ехать на экзамен с большого бодуна! А мне он вешал лапшу на уши про два часа, гад! Но он, гнида, просчитался на этот раз, во всяком случае со временем. Естественно, я первым делом поехал домой за зачеткой, и Капустин, вместо того чтобы поехать самому в университет, а меня оставить в покое (как я ему и предлагал), увязался со мной. Одно это говорит, насколько он был пьян: отправься он на экзамен прямо из квартиры йогов, он бы успел. Коротеев, принимавший тот экзамен, всегда начинал эту процедуру ровно в половине девятого и заканчивал в два часа дня. Я же с ужасом бежал на автобусную остановку, чувствуя, что, колеся по городу, на экзамен я опоздаю.

Мы ждали автобуса сорок минут! Сорок бесценных минут! Денег на такси не было ни у меня, ни у Капустина. Он предложил сходить за деньгами к новым знакомым, и я радостью согласился: надеялся, что он останется, а я уеду. Ни фига: через двадцать минут он вернулся с известием, что денег нет, а автобус все не шел. Чтобы не затягивать повествование, скажу, что в университет мы вбежали без пяти три.

Благодаря какому-то невероятному стечению обстоятельств Коротеев в три часа еще был в 305-й аудитории, где проводился экзамен, но никого из ребят уже не было. По одному взгляду Коротеева на нас, когда мы ввалились в помещение, нормальному человеку было бы ясно, что на сегодня кино закончилось. Нормальному, но не Капустину.

- Да-ра-гой! - завопил этот ублюдок. - Как я рад, что вы не ушли! Мы пришли сдавать экзамен!

Не помню, что именно сказал Коротеев: не "вон!", не то что-то более пространное. Но зато хорошо помню, как Капустин, навалившись всей тушей на дверь, пытался не выпустить его из аудитории. И многое другое помню, что очень хотел бы забыть.

Капустина исключили из университета, меня оставили, вкатив строгий выговор с занесением в личное дело, и оставили только потому, что мой ныне покойный дед когда-то был научным руководителем проректора по учебной части. И вот уже неизлечимо больной (он умер через четыре месяца, и не поручусь, что этот безобразный эпизод не ускорил его кончину), шатающийся семидесятисемилетний старик ходил по кабинетам, унижался, показывал медицинские справки и умолял дать ему умереть спокойно, не добивать его и не выгонять его внука из университета, как паршивую собаку. И проректор, сперва настроенный резко против, в конце концов смягчился, пошел с дедом к ректору, меня заставили только что не ботинки лизать Коротееву, извиняясь... и все это из-за мерзкой твари Капустина, будь он неладен!

И сегодня, как и в тот раз, он приходит пусть не перед экзаменом, перед защитой, какая разница, и как и в тот раз, на столе водка, и как и тогда, все начиналось вполне безобидно, а стрелка часов меж тем ползет к одиннадцати вечера! Я не хотел повторения истории по спирали, на более высоком уровне!

Впрочем, в изложении Капустина глупейшая эскапада представала в совершенно ином свете.

- Я понимаю, я виноват перед тобой, Серега, но не суди! Не суди и не будешь судим! Вся беда была оттого, что у меня тогда сдвинулась астральная крыша. Если б не это, ничего б не было! Ты ж знаешь, у меня все всегда под контролем! Но когда я в последний раз перед тем экзаменом выходил в астрал...

- Хватит! Твои рассказы про астрал мне осточертели еще восемь лет назад!

- Но ты простил меня? Скажи, что простил!

- Что с дурака взять, - пробормотал я. - Э, погоди, погоди, - увидев, что Капустин намерен налить себе второй стакан, я ловко выхватил бутылку у него из-под носа и поставил ее на шкаф-пенал. Пенал у нас на кухне, в отличие от Капустина, высокий, так что так легко до нее он не доберется. - С водкой на сегодня покончено. Будешь уходить, я тебе верну бутылку. Что с тобой было дальше, после исключения?

Капустин крякнул, хмыкнул и продолжил свои излияния:

- Я тогда впал в такие смуры, Серый... Ты не представляешь! Я страдал... Но пытался бороться с этим, медитировал, уходил в астрал. А потом я вообще бросил всю эту трихомудию, когда познакомился с чудесным, очень интересным человеком, который мне объяснил, что страдание - это путь к просветлению. Понимаешь, он - бывший монах, идущий по пути неортодоксального православия. Мы с ним пошли вместе... Потрясный мужик! Он меня направил на истинный путь. Я даже молиться начал...

- О даровании хоть капли ума? - съязвил я.

- О смирении, Серега, о смирении! И тебе бы не мешало помолиться об этом. - А я даже в скит хотел уйти, да с Тихонычем ... это мой наставник ... большая беда случилась. Силен, силен оказался лукавый, ох, силен...

- И что сталось с Тихонычем? - без интереса спросил я.

- Белка наскочила, - выдохнул Капустин.

- Что?!!!

- Ну, белая горячка. Все мерещилось ему, что нечистый его искушает, а маленькие чертики на люстре катаются. Я и сам испугался!

- Тебе что, тоже черти являлись?

- Мне нет, но все равно, я испугался. Ведь скит, понимаешь, это ж полное одиночество. Сергий Радонежский с медведями говорил, - непонятно к чему добавил Капустин, и я заподозрил, что чертики если и не прыгали вокруг него, то во всяком случае намеревались. - А я боюсь полного одиночества, Сережа, боюсь... Ты скажешь, что ушедший в скит не один, с ним всегда Бог? Да, конечно, но я понял: я еще не готов к подвигу. Мир еще манит меня...

- Короче, я понял, в скит ты не ушел. Что дальше было?

- Я в газете писать начал, - с с изрядной долей гордости ответил Капустин.

- В какой газете? - удивился я.

- В "Вечернем вестнике"! Ты ж помнишь, Серега, эту эпоху? Дух гласности? Волну реформ? Как мы верили! Как мы плакали при виде Сахарова! Как мы читали под подушкой Солженицына!

- Короче, Склифосовский!

- Да, мы были полны идеализма, мы верили. И я ринулся в эту битву. За светлый идеал демократии и конвергенции! Я не щадил никого. Правда, правда и только правда! И знаешь, я видел живой отклик людей. Была реакция масс, понимаешь? А теперь что... болото!

- О чем же ты писал? Что-то я не помню твоих статей...

- Обо всем. Об алкоголиках ("По этой теме ты специалист, это точно" - подумал я), о преступлениях сталинского режима, о НЛО... Но настоящая слава пришла ко мне после статьи о Кашпировском. Одно название, Серега: "Не верю!" "Не верю!" Это ж почти Лев Толстой! Какая мощь, какой пафос отрицания этой ахинеи, в которую верило пол-Союза! Но, - тут он как бы призадумался и несколько снизил эмоциональный накал, - после моей статьи, конечно, верили уже меньше...

- На три человека.

- Что? Не веришь? Да в редакции телефоны оборвали! И поклонники, и противники! Я был в зените славы!

- Да не помню я, Слава, не помню я такой статьи!

- Что? У меня дома все вырезки есть, поехали ("Сейчас! Шнурки поглажу"), я тебе покажу. Большая статья, ее специально поместили на последнюю полосу в самый низ, ты ж знаешь, многие начинают читать газету с конца, так редактор распорядился специально поставить там, где обычно какие-то карикатуры... Я тебе говорю: шквал откликов! Событие! Все помнят, странно, что ты не помнишь.

Я был окрылен, я был обласкан славой... и на волне душевного подъема решился размахнуться на целую книгу.

- О чем?!

- О балканской трагедии, - с самым серьезным видом сказал Капустин. - Тогда как раз начался распад Югославии.

Я не удержался, захохотал. Веселости особенно способствовало то обстоятельство, что на часах было уже 15 минут двенадцатого.

- Чего ржешь? - недовольно сказал Капустин.

- И что, ты был на войне?

- Нет, я не доехал. Это вообще потрясающая история: я перепутал свой загранпаспорт и загранпаспорт Веревкина... Это мой коллега по "Вечерним вестям"... Я блондин, а он брюнет. На нашей границе меня как-то пропустили, а на венгерско-югославской задержали... Посмотрели на фотографию - и все. Правда, я на Веревкина совсем не похож... Пограничник давай меня допрашивать: год рождения? А откуда я знаю, когда Веревкин родился? Говорю наобум: 1965. А он, сука, родился в 1961. Да... Так вышло, что у нас и цвет волос, и возраст не совпадает...Короче, три недели протомился я в мадьярских застенках. Даже по-венгерски выучился. Знаешь, как будет по-венгерски "красивая улица"?

- Не знаю и знать не хочу!

- А я знаю. "Шёп утца", вот как. Тяжелый язык. Угро-финский. В общем, не доехал я до кровавой трагедии Балкан. Зато познакомился с интересным человеком. И когда мой очерк "Записки из-за решетки" в газете отвергли, я плюнул на журналистику и решил заняться коммерцией. Мы повезли лампочки в Болгарию...

- Слушай, Слава, - перебил я этот бред. - Я не шучу, я не буду сидеть всю ночь. Есть у тебя проблема, говори, в чем дело, и катись. Мне действительно важно выспаться, ты понимаешь меня, или нет?

Капустин кивнул в знак понимания и продолжил:

- Тогда говорили, что напряженка там, в Болгарии, с электрическими лампочками. Накупили мы лампочек - и поехали. Приезжаем... а нам говорят: "да, русские братья, действительно, была у нас проблема с лампочками, но два года тому. Теперь лампочки у нас есть..." И понимаешь, все по-болгарски говорят, заразы! Вроде похоже, но мы только на третий день поняли, что мы наши лампочки...

- Да мне до лампочки твои лампочки, придурок! Что тебе нужно от меня?

- Да, конечно, обозвать придурком легко! Сам ты придурок!

- Так, вон отсюда, - я встал и решительно указал на дверь. Капустин тоже встал и вдруг заплакал по-настоящему, сперва тихо, потом громко и истерично.

Я минутку постоял в растерянности, потом, стянув с Капустина куртку, потащил его в ванную, где слегка обрызгал холодной водой.

- Я сам умоюсь, - пробелькотал он, и, действительно, кое-как помыл свою рожу и кое-как пришел в себя.

- Прекратил истерику?

- Да, - крякнул Капустин.

Мы вернулись на кухню, и не успел я натянуть на него куртку со словами: "А теперь иди домой и проспись", как он плюхнулся на табуретку и снова затянул свою волынку:

- Я почему так много говорю, Сережа, единственный мой друг, потому что прячусь за словами, прячусь от себя... Мне страшно, Серега, я на грани...

- Да что с тобой сталось, черт побери!

- Ты не знаешь, что со мной было, Серега, друг мой, брат мой! - при этом он скосил глаза на пенал, но я перехватил его взгляд и сделал строгое лицо. Капустин вздохнул. - Я голодал, и такое было, я бутылки собирал! Я, я, Слава Капустин! Я упал на дно и лежал там, как лягушка в тине... (он шморгнул носом) а спасла меня она, Наташа! Наташа! Светлый, чистый ангел!

За патетическими восклицаниями, разумеется, последовала история его любви к Наташе, затянувшаяся на час с лишним. Капустин в то время работал вышибалой в баре "Синие лебеди", она была замужем, но как бы и не замужем: муж ее находился в Америке, а она здесь. Они встретились, и все было как в первый раз. Цвела сирень...

В общем, увольте меня от подробностей, я их и не помню наполовину. Помню, что среди участников этой мелодраматической истории был какой-то чеченец Рустам, зверь с гор, но красивый, как статуя античного бога, швырявший к ногам Наташи пачки долларов, чей-то ребенок с редкой формой рахита - не то Наташи, не то ее мужа от первого брака, стерва-свекровь, имевшая знакомых в милиции, которые однажды подкараулили Капустина у подъезда, замели в отделение и сыграли гавот на его ребрах, и еще какая-то девушка Ксана с Карпат ...

Весь этот протухший винегрет из имен, фактов, слезливых сантиментов и пафосных восклицаний преподносился мне в час ночи, как редкостное блюдо, а я сидел, обхватив голову руками, смотрел на Капустина невидящими глазами и думал: "Ну когда ты заткнешься?" На мои реплики он не реагировал, так увлекся своей исповедью.

- ... И тут я очнулся, встал, смотрю: а зуб на земле лежит!

На этой реплике я придумал средство заткнуть фонтан: я встал, снял с пенала бутылку водки и быстро вылил ее в раковину.

О, чудо: Капустин затих. И тут заговорил я, тыча пальцем в циферблат будильника:

- Сейчас час ночи, а ты пришел в десять. Я тебя слушаю уже три часа, и ничего умного не услышал. Мне надоело, Слава! Надоело!

- Еще пять минут, Серега! - взмолилась эта жалкая тварь, сразу осунувшаяся после выливания водки. - Уже виден свет в конце туннеля!

- Завтра, - отчеканил я и попытался стащить его с табуретки, безмерно жалея, что не сделал этого раньше. Но Капустин не поддавался, он ухватился руками за стол, начал орать, что он не уйдет, и я отступил. Перспектива драки меня не увлекала по двум причинам: во-первых, я боялся, что если я начну драться по-настоящему (а это очень редко, но бывает со мной), то я озверею и убью Капустина, а во-вторых, при любом повороте дела он мог угодить мне по физиономии, и что бы я делал на защите с испорченным фейсом?

- Ты человек, Капустин? - задал я риторический вопрос, отпустив его.

- Да! Еще чуть-чуть, - пробормотал он и показал, сблизив кончики указательного и большого пальца так, что между ними оставался один сантиметр, сколько именно осталось.

Бесконечная песня началась снова. Какие-то люди с их проблемами, чья-то ревность, девушка Ксана, которая приняла какие-то таблетки, кто-то не смог простить, кто-то не хотел понять, кто-то кого-то полюбил, кто-то кого-то погубил, - словом, табор уходит в небо. В довершение ко всему Капустин начал нервничать (видно, перепугался, когда я попытался его вышвырнуть), так что его и без того бестолковый рассказ стал еще несвязнее и спутаннее. Впрочем, я и не стремился особенно вникать в эту чушь, сидел и молча рассматривал лопочущего Капустина, и странные мысли приходили мне в голову. Например, зачем я со школьных лет ненавижу химию? Зачем не владею черным искусством Екатерины Медичи или семейства Борджиа? Подмешал бы яд в печенье или в водку, и через полчаса Капустин молча лежал бы тихий и синий под столом. А ведь при современном развитии химии совсем нетрудно изготовить такой яд, который при вскрытии давал бы картину смерти, скажем, от острой сердечной недостаточности.

- ...И тогда она сказала: это конец! Между нами все кончено. Но ты понимаешь, Серега, я не поверил! Я не поверил, что можно убить пятилетнюю любовь в один миг!

- Можно, - тихо сказал я. - Убить вообще легче, чем кажется.

Капустин глубоко вздохнул и продолжил.

- Я не поверил, а к ней приехал муж! Забирает ее в Штаты. Она хочет ехать, и уедет. А я этого не переживу. Но понимаешь, что самое страшное: я понимаю, что я сам виноват! Я виноват перед ней, Серега! И должен попросить прощения. На коленях! Вот так!

Он живо вскочил с табуретки, упал на колени, и пополз на коленях ко мне.

- Встань, - скривился я.

- Убедительно? - спросил он, поднимаясь.

- Очень, - ответил я. Я готов был сказать что угодно, лишь бы он убрался.

Впрочем, я уже понял, что с самого начала, реагируя ответными репликами на излияния Капустина, совершил серьезную ошибку. Как говорится, реакция зала стимулирует игру актера. Если б я нашел в себе силы упорно молчать, глядя мимо Капустина на стену, или, еще лучше, сымитировать непробудный сон, все это не длилось бы так долго и не закончилось так печально.

- Я скажу ей, - снова уселся на табуретку Капустин, - что я не встану с колен, пока она не простит меня. А когда она простит, то никуда не уедет.

- Да... Еще шнурки на ее ботинках пожуй, может, поможет...

- А ты никогда не любил по-настоящему, Серега... Ты сухарь, ты книжный червь, ты на это не способен...

- Да. Не способен. Я могу только выслушивать накануне защиты чужие исповеди, вместо того чтобы вышвырнуть тебя и лечь спать! Что ты ко мне пристал? Чем я тебе могу помочь?

- Я хочу пойти с тобой и попросить у нее прощения.

- Почему со мной?

- Мне стыдно сознаться, но я... я боюсь, Серега... Мне... Я... Знаешь, у Есенина есть такие строки: "В Хорасане есть такие двери, Но те двери я открыть не смог..." Там мой Хорасан, и я не решусь открыть эти двери... Ты меня поддержишь морально, твое присутствие придаст мне сил... И она не посмеет плюнуть мне в глаза...в твоем присутствии.

- Почему ты так в этом уверен?

- Понимаешь, Наташа вообще очень независимый человек... с критическим мышлением... но вот ученых уважает. Особенно академика Амосова. У нее есть даже две книжки академика Амосова. А ты кандидат наук, ну, там, без пяти минут, это не существенно, но ты ученый, солидный человек, она увидит, что у меня такие приличные знакомые, и снова поверит в меня! И простит, и не улетит.

- Это ты сейчас сообразил? Как говорится, импровизация по ходу пьесы? Ты ж не мог знать, когда шел сюда, что я без пяти минут кандидат наук!

- Я знал и знаю, что ты че-ло-век, Серега! Что ты не сможешь бросить друга. Я мерзок, я ничтожен, я неудачник, я знаю, я все знаю. Но я человек, Сережа, такой же как и ты, и ты... ты последняя моя надежда!

- Хорошо, - сказал я, чувствуя, что принять идиотское предложение Капустина - это единственный способ от него избавиться. - Хорошо. Давай в субботу созвонимся и поедем к твоей Наташе.

- Ты что! - заорал Капустин так, словно я швырнул в него живым скунсом. - Какая суббота! Надо ехать немедленно, в крайнем случае -завтра утром.

- Не ори! Бабушку разбудишь. Завтра у меня защита. А тебе что, не все равно, когда упасть на колени: завтра, то есть уже сегодня утром, или в субботу?

- Да самолет у нее завтра в два часа дня, самолет в Штаты! То есть уже сегодня....

- Тю! Где ж ты раньше был, Ромео?

- Я не мог поверить... Я обманывал себя призраком надежды... Я...

- Ну, так сейчас уже поздно. Не изменит она своего решения, не надейся. И я сейчас никуда не поеду.

- Нет, ты мой последний шанс! Ты поможешь мне найти единственные слова...

- Да какие слова, если она уже билеты купила. Поздно.

- Нет, не поздно! - уперся лбом Капустин, и я похолодел. Я знал, что когда этот человек упирается лбом, его невозможно сдвинуть. Тут я кстати вспомнил о таком средстве успокоения людей с бредовыми идеями, как спокойный разговор с постепенной демонстрацией бредовости идеи.

- Смотри, Слава, - сказал я, собрав всю волю в кулак, - сейчас уже без двадцати два. Ночи. Уже очень поздно. Где живет Наташа?

- Антоновича... тьху, то есть Антоненка-Давыдовича, всегда путаю эти улицы, Антоненка-Давыдовича 6, квартира 18.

- Это очень далеко отсюда. Транспорт уже не ходит...

- У меня есть деньги... - он начал суетливо рыться по карманам джинсов, извлек оттуда несколько смятых бумажек и бросил на стол. - Поедем на такси... Как Эллочка-людоедка говорила, - он хрипло засмеялся, и смех этот мне понравился еще меньше, чем все остальное. У Капустина и впрямь начала ехать крыша.

- Хорошо. Но уже очень поздно. Люди спят. Мы их разбудим, рассердим...

- Спят? Да ты что, смеешься? Там же сейчас отходняк ставят, народу уйма, все прощаются...

- Но удобно ли будет при такой уйме народа становиться на колени?

- А мы в коридор выйдем. Сережа, я умоляю, хочешь, я перед тобой на колени встану?

- Это я уже видел, - ответил я. Метод разоблачения бреда не удался, и я вернулся к своему главному аргументу:

- Слава, завтра у меня защита. Я должен выспаться и в двенадцать часов дня быть в университете. И я не хочу сейчас никуда ехать.

- Это все быстро, - затараторил Капустин, - через час будешь дома, и спи себе сколько влезет. Если мы помиримся, я останусь, а ты поедешь домой, если нет, ты все равно поедешь домой, а я пойду топиться.

Я тихо застонал.

- Серега, ведь речь идет судьбе человека! Я понимаю, что завтра у тебя защита, но ведь здесь не пустяки, здесь решается вопрос: жить твоему другу или не жить! Когда она в последний раз сказала мне...

Я понял, что если я сейчас не сделаю что-нибудь радикальное, то Капустин пойдет по второму кругу, а я трудом вытерпел первый. В общем-то, выбор был небогат: или вышвырнуть его из квартиры (но я уже убедился, что это не так-то легко), или убить, или поехать с ним. У меня еще мелькнула мысль, что можно разыграть фокус: сказать, что согласен, что еду, выпроводить Капустина на лестничную площадку и быстро захлопнуть перед его носом двери? Он начнет буянить, а я вызову милицию, его заберут... Но мысль эта увяла, так и не успев расцвести. От Капустина можно ожидать чего угодно: оказавшись за дверью и поняв, что я его надул, он может начать звонить в двери соседям, или обойти дом и бросить мне в окно кирпич (я живу на втором этаже), или поджечь дверь, да мало ли на что способен человек с неуравновешенной психикой, находящийся под влиянием водки и бредовой идеи? Нет, надо его выманить из квартиры и, завезя подальше, там оставить, а самому вернуться. Если, конечно, мне хватит ловкости и смекалки для такого подвига, что очень сомнительно.

Капустин, сжавшись, напряженно смотрел на меня, ожидая моего решения.

- Ладно, - смилостивился я. - Но учти, Капустин: история не повторится. Заходишь, становишься на колени, в последний раз просишь прощения, тебя посылают, ты извиняешься и мы уходим.

- Нет, - замотал головой Капустин.

- Что нет?

- Если пошлют, я извиняться не буду.

- Ладно, уходим молча. Понял?

- Понял. Все, что ты хочешь, только поехали!

- Сиди здесь, я пойду переоденусь.

Переодеваясь в своей комнате, я испытал знакомое ощущение: словно кто-то сжал мне на миг желудок - но не больно, а так, просто чтобы ощутить сжатие - и отпустил. Это ощущение всегда появлялось перед совершением ошибки. Я заколебался, но - все та же мягкотелость, гори она огнем! К тому же мне отчего-то казалось, что я сумею проконтролировать ситуацию и избавлюсь от него в нужный момент. Я оделся, сунул в карман немного денег, и, не оставляя бабушке никакой записки (я полагал, что обернусь за полтора часа, да и что писать?), вызвал такси. Такси по закону подлости приехало через пять минут, так что я не успел вполне насладиться разнообразными изъявлениями капустинской благодарности. Помнится, он сравнивал меня с матерью Терезой.

Ровно в пять минут третьего я переступил вслед за Капустиным порог своей квартиры, совершая одну из самых дорогостоящих и нелепых ошибок в своей жизни.

Впоследствии я часто задавал себе вопрос: как такое могло случиться? В тысячный раз прокручивая в сознании события роковой ночи, я пришел к выводу, что виновны не только упрямство Капустина и моя мягкотелость, но и законы психологии. Когда человек говорит "да" в первый раз, есть много шансов, что он скажет "да" и во второй, и точно согласится в третий. То же справедливо и по отношению к слову "нет", так что если б мои уступки не шли по нарастающей: сперва впустил, потом позволил выпить, потом покорно слушал, то не было б и финального согласия поехать черт знает куда посреди ночи.

Таксист оказался не в меру разбитным и разговорчивым, и мы ехали почти полчаса под аккомпанемент анекдотов про чукчу, про Рабиновича, про блондинок и т.д. Меня это раздражало, а Капустин заливисто хохотал. Однажды я не выдержал, обернулся к нему (я сел возле водителя, а он сзади) и зло спросил:

- Тебе уже весело?

- У меня предчувствие, что все будет хорошо! - ответил счастливым голосом Капустин. Надо ли говорить, что мои предчувствия были прямо противоположного характера?

За окном машины тем временем промелькнули залитый огнями реклам центр и освещенные редкими фонарями угрюмые громады жилых массивов. Такси вырулило в какой-то район новостроек - тут и там видны были тускло освещенные строительные краны, а затем свернуло в какую-то темную улицу, застроенную, насколько можно было разглядеть при свете фар, приземистыми особнячками. Возле одного из таких особнячков таксист притормозил.

- Приехали! Это начало Антоненка-Давыдовича, это, - шофер кивнул на особнячок, - шестой номер... А если это не шестой, то шестой с другой стороны.

Капустин начал судорожно дергать ручку, открыл дверцу с третьей попытки и, выбравшись из машины, ринулся к забору, окружавшему особняк. Пробежав несколько шагов вдоль забора, он перебежал на другую сторону улицы, к противоположному дому, потыкался носом в его забор, как щенок в ботинок, потом побежал вперед по совершенно темной улице, но далеко не убежал и повернул назад, к машине. Это был отличный момент, чтобы избавиться от него, сунув шоферу деньги и сказав ехать назад. Но как бросить человека ночью в такой глуши одного? Я вздохнул и понял, что какой бы сволочью не был Капустин, у меня не хватит духу на такую подлость, и эту чашу я выпью до дна. Охваченный тревожным недоумением, я с минуту следил за метаниями Капустина, после чего открыл дверцу и закричал:

- Что такое? Чего ты бегаешь туда-сюда?

- Платить кто будет? - ласково и напористо поинтересовался шофер.

- Он сейчас заплатит, - сказал я и вышел из машины. Капустин, побегав, подскочил ко мне и зашипел на ухо трагическим голосом:

- Серега, водила нас кинул! Это не Антоненко-Давыдовича, это какая-то глушь!

Говоря, он так приблизил свой рот к моему уху, что обслюнявил мне его. Это было очень противно, меня чуть не стошнило. Я отшатнулся и раздраженно заметил:

- Вижу, что глушь!

И впрямь, простиравшаяся перед нами улица скорей походила на деревню, чем на город: маленькие домики, вдалеке собаки лают, темень.

- Он завез нас не туда! Я знаю, со мной такое было: он сейчас потребует сто долларов, чтоб отвезти нас обратно! - продолжал нагнетать панику Капустин.

Таксист, перебравшись на мое место, выглянул в приоткрытую дверцу:

- В чем дело, орлы? Почему встали на скаку и денег не платим?

Капустин что-то еще хотел сказать, но успел только снова склониться и зашипеть, то есть плюнуть мне в ухо. Я оттолкнул его, велел заткнуться и обратился к шоферу:

- Скажите, это точно Антоненко-Давыдовича? Здесь темно и ни фига не видно, а я здесь впервые.

Шофер что-то пробормотал себе под нос, пошарил в бардачке и достал оттуда длинный и узкий фонарь.

- А ну, пошли, - сказал он, выходя из машины и пуская желтоватый луч по фасадам особняков. Минуты через две круг света выхватил из темноты белый квадрат, на котором было черным по белому написано: "Ул. Антоненко-Давыдовича, 6".

- Читать умеешь? Гони бабки, - луч света переместился на физиономию Капустина, являвшую собой довольно жалкое зрелище.

- Не может быть, - бормотал он. - Что-то здесь не то, совсем не похоже...Там высокие девятиэтажки, я ж помню, а здесь особняки... Что-то совсем не то...

- Давай плати, -я слегка толкнул Капустина в бок, не в силах сдержать раздражения. Он, все еще в глубокой задумчивости, механически сунул руку в карман, взял там смятые бумажки и протянул мне, а я уже расплатился с таксистом, захотевшим за ночной вояж 15 гривен, но согласившимся подождать меня минут двадцать минут, с тем, чтоб сразу поехать обратно.

Пока я расплачивался и договаривался с шофером, Капустин неподвижно стоял посреди улицы, что-то бормоча себе под нос.

- Ну что ты стоишь, как столб, вон номер шестой. Или ты передумал? - я снова толкнул его, и на этот раз Капустин очнулся, издал какой-то странный звук, средний между визгом и рыком, хлопнул себя с размаху ладонью по лбу (звук получился необычайно звонким) и кинулся к машине:

- Я понял! Я опять спутал улицы! Я все время путаю эти два названия: Антоненко-Давыдовича и Антонича. Ведь похоже, правда? Мне надо на Антонича, 6! Антонича!

"Так, - подумал я, - начинается второй акт".

- На Антонича так на Антонича, только деньги вперед, - весело ответил таксист. Мы снова сели в машину.

- Сколько? - спросил я, нащупывая в кармане свои и остаток капустинских денег.

- Тоже 15, - ответил таксист.

- А что так дорого? - очнулся Капустин, пригнувшись к нам со своего заднего сиденья и снова брызгая слюной.

- Иди пешочком, бесплатно будет, - хмыкнул таксист. - К утру дойдешь.

Слова об утре живо напомнили мне, что я теряю в этой бесполезной суете самое важное - время. В двенадцать я должен быть в университете с ясной и свежей головой, а уже без двадцати три.

- 15 так 15, - я отсчитал деньги и отдал таксисту. - Только побыстрее, пожалуйста.

Двадцать минут езды до ул. Антонича прошли, пожалуй, еще тяжелее, чем полчаса до ул. Антоненко-Давыдовича, потому что вместо сольного выступления начался дуэт: шофер принялся рассказывать, как он возил проститутку к клиенту, а она тоже спутала адрес, а Капустин подробно объяснял, как вредно давать улицам похожие названия, потому что люди могут легко их перепутать, особенно если у них полгода тому украли записную книжку. Когда машина затормозила у кирпичной многоэтажки, на стене которой была намалевана черной краской цифра "6", я обернулся у Капустину:

- Выйди проверь, тот ли дом.

Капустин выскочил, подбежал к подъезду, освещенному тусклой лампочкой, задрал голову к табличке, потом отбежал во двор, зачем-то осмотрел темную громаду дома с расстояния, и, еще немного побегав, вернулся к такси:

- Ну, что?

- Окна не светятся, - шморгнул носом Капустин.

- Туда мы приехали?

- Туда, но окна не светятся. Она спит.

- Так что? Едем обратно?

- Ни в коем случае, - Капустин принялся вытаскивать из меня из машины, видно, испугавшись, что я брошу его и уеду.

- Не трогай меня, - зашипел я и вышел сам.

На сей раз таксист ждать нас отказался: к нему поступил какой-то срочный заказ. Машина развернулась и уехала, а мы остались стоять в квадрате чужого двора, огражденного с трех сторон темными прямоугольниками многоэтажек. Ни одно окно не светилось, все спали, середина недели, всем утром вставать. И мне тоже, а я, вместо того, чтобы видеть десятый сон, выслушиваю репетицию Капустина: акт второй, сцена третья, мольбы о пощаде.

- Я ей скажу: давай начнем нашу повесть с чистого листа. Прости мне все, и мы начнем новую жизнь. Вот мой лучший друг, он все подтвердит...

- Знаешь что, - сказал я, - ты иди первым, а я подожду тебя внизу.

- Это почему? - подозрительно спросил Капустин.

- Чтоб тебя побили первым. А к тому времени, когда я подойду, первый гнев уже спадет, и с ними можно будет говорить.

- Да ты что, - замахал руками Капустин, - Наташкин муж не такой! Он все знает! Он классный мужик!

- Даже классный мужик озвереет, если его в три часа ночи разбудит любовник жены!

- Да я ей не любовник уже, как он приехал, - Капустин взял меня за руку и мягко, любовно потянул к подъезду. - Да и не спят они, лежат небось и говорят за жизнь... Кто ж спит накануне такой перемены в жизни! Да они хорошие люди...

Я пошел за ним не столько под влиянием уговоров Капустина, сколько понимая, что кроме как из Наташиной квартиры вызвать другое такси неоткуда, а я еще не потерял надежды вернуться домой до наступления рассвета.

Перед входом в подъезд Капустин остановился и, подняв правую руку, продекламировал:

- Оставь надежду, всяк сюда входящий!

- Цитата не к месту, - отозвался я и аккуратно пнул его под зад.

- Точно. И чего это я? - согласился Капустин и открыл дверь.

В подъезде воняло кошками и хлоркой одновременно. Лифт не работал.

- Ничего, тут недалеко. Пятый этаж, - подбодрил меня Капустин.

Пока мы поднимались по лестнице, на чело Капустина снова опустился туман озабоченности.

- Странно, - белькотал он себе под нос, - ступеньки были вроде зеленые, а стали синие...

Я ничего не ответил, потому что неожиданно для себя начал задыхаться. Да, совсем я забросил свой организм, пока писал диссертацию! Поднявшись на третий этаж, задыхаюсь, как старик. И на что я трачу остатки своего здоровья? На идиота, на придурка, который однажды чуть не сломал мне жизнь и готов, похоже, сделать это вторично!

- Стой, - вдруг замер Капустин, - спускаемся вниз. Мы уже на шестом этаже, проскочили пятый.

- А что б тебя! - не удержался я. - Ты чем смотрел? Я задыхаюсь, я еле ползу...

Капустин ничего не ответил и поплелся вниз. Я, прижав руку к бешено трепыхающемуся сердцу, потащился за ним. Оказавшись на лестничной площадке пятого этажа, я тяжело присел у стенки на корточки. Капустин подскочил к двери восемнадцатой квартиры, отскочил, обхватил голову руками, опустил руки, протянул руку к звонку, отдернул. Я устало наблюдал за нелепой пантомимой, стараясь правильным дыханием унять сердце. Пометавшись, Капустин подошел ко мне:

- Нет сил! Я не могу! Но нет, я смогу. Я чувствую, она не спит! У нас телепатическая связь! Она думает обо мне!

В доме стояла мертвая тишина, и я одернул Капустина:

- Чего разорался! Людей разбудить хочешь?

- Между прочим, - он перешел на трагический шепот, - они двери сменили. Железные поставили. Наверно, продали квартиру и новые хозяева сделали ремонт... Раньше были простенькие, деревянные... Сколько раз я рыдал у этих дверей!

Я наконец отдышался и встал, почти физически чувствуя, как уходит драгоценное время.

- Ты будешь звонить или уйдем? - спросил я, в глубине души надеясь, что удастся обойтись без ненужного скандала в три часа ночи. В конце концов, можно пешком выйти из этого спального района на какую-то оживленную улицу и там словить такси.

- Да! - гордо ответил Капустин и стремительно шагнул к звонку.

Нажал раз - никто не ответил. Нажал два - глухо. Естественно, люди отсыпаются перед дальней дорогой. Нажал три - никакой реакции.

- Может, пойдем, а? Спят они, спят, - я хотел было оттащить Капустина от двери, но тут за дверью послышались тяжелые шаги.

- Кто? - рявкнул такой голос, что я невольно вздрогнул и попятился к лестнице.

- Мне Наташу! - противным голосом ответил Капустин.

- Какую, твою мать, Наташу?

- Наташу Карпонос!

- Пошел на х... ! Нет здесь никакой Наташи!

- Сам иди на х...! Я хочу ее видеть! - и Капустин забарабанил руками и ногами по двери.

- Пошли, Капустин, - охваченный внезапным страхом, закричал я, но было поздно! Железная дверь распахнулась, оттолкнув Капустина, и из нее выскочила с бешеным лаем громадная черная тварь. Молнией она взвилась в воздухе, повалила передними лапами ошалевшего Капустина на спину и, навалившись всей тушей на поверженного врага, лязгнула зубами прямо у его шеи. Я и сейчас отчетливо вижу мертвенно-белое лицо Капустина, его запрокинутую голову и оскаленную пасть огромной собаки в пяти сантиметрах от его шеи. Из пасти капала слюна.

В дверном проеме стоял и с довольным видом смотрел на живописное зрелище здоровенный, с два метра ростом, бритоголовый мужик. Из одежды на нем были только синие трусы. Собака повернула к нему морду, не отпуская Капустина, который не смел даже пошевелиться, ожидая последнего, рокового приказа - вонзить зубы в теплую сонную артерию жертвы. Мужик, ухмыляясь, наслаждался картинкой, и с приказом не торопился. В глубине квартиры послышался шум, и у меня в сознании мелькнуло, что сейчас выйдет Наташа, но вместо Наташи вышла другая собака, такая же кавказская овчарка, только более светлого окраса, и вальяжно уселась подле хозяина. Во рту у меня пересохло, тело забила дрожь: я понял, что пришел мой черед.

- Простите нас! - захрипел я и упал на колени. - Уберите собаку, мы сейчас уйдем!

- Даю три минуты форы! - ответил мужик и приказал собаке, придавившей Капустина: - Орион, ко мне!

Овчарка нехотя оставила свою жертву. Капустин, шатаясь и неотрывно глядя на собаковладельца, кое-как поднялся. Поднялся и я с колен.

- Что смотришь, сука? - сплюнул мужик. - Беги, а я через три минуты спущу моих мальчиков. Охота будет, - он осклабился, и в углу рта тускло блеснул золотой зуб.

Конечно, я понимал, что появление Капустина в три часа ночи не вызовет бурного восторга, но все-таки травля собаками далеко превосходила мои самые смелые ожидания. Не дожидаясь Капустина, я опрометью бросился вниз, мигом пробежал все пять этажей и как пуля выскочил на улицу. За мной, сопя, несся Капустин. Выбежав из подъезда, я побежал прочь куда глаза глядят, памятуя о дикой угрозе устроить охоту. Капустин бежал за мной, успокаивая на ходу:

- Да не пустит он своих собак на улицу, они породистые, дорогие...

- Чтоб ты сдох, - прошептал я, задыхаясь. Но собачьего лая позади и впрямь что-то слышно не было, и я замедлил бег, оглядываясь по сторонам.

Я выбежал из двора наобум и, пробежав метров пятьдесят, оказался теперь возле детской площадки: качели, карусель, песочница для детишек... И скамейка для родителей, на которую я и упал почти без сил.

Капустин опустился рядом со мной, тяжело дыша. Первые десять минут он молчал, видимо, осмысливал произошедшее. Молчал и я. Да и что говорить? Накануне защиты я, едва не загрызенный собаками, сижу на скамейке в обществе законченного идиота в половине четвертого утра на другом конце города, не зная даже точно, где именно я нахожусь. Конечно, большая часть вины за случившееся лежала на Капустине, но и себя я не щадил. Дурак я, какой же я дурак! Почему я не вышвырнул его вон, почему я вообще его впустил? Когда же я теперь попаду домой, и на чем? Тщетно я напрягал слух: в ночной тишине ниоткуда не доносился шорох от проезжающих автомашин. Похоже, это какой-то тупик... Когда я отсюда выберусь, где я возьму машину?

Искоса я взглянул на Капустина. Он сидел нахохлившись, как большая глупая птица. Чувствует, небось, скотина, свою вину...

- Ты читал Мережковского? - вдруг обратился ко мне Капустин, шморгнув носом. Я только смотрел на него широко раскрытыми глазами. - У него император Александр I чувствует богооставленность... Вот я сейчас чувствую тоже самое... Я один во вселенной, полной абсурда...

- Я убью тебя, сука! - неожиданно для себя самого заорал я, и мои руки протянулись к его шее.

Капустин резво вскочил со скамейки и упал на колени.

- Убей! Яви милость! Ты видел: она даже не вышла! Я не хочу больше жить! Убей!

Я плюнул, встал и пошел прочь, сам не зная куда. Капустин потопал за мной на расстоянии в три шага. В начале он молчал, потом принялся бормотать:

- Почему она не вышла? Как странно... Травить людей собаками - вот она, американская бездуховность... Это он там научился, они нас за людей не считают... Собак, наверно, с собой привез... Но ведь это очень накладно - сразу двух собак везти через океан... Видно, деньги есть. Заработал! Тьху, воротник куртки мокрый от собачьей слюны... Но это ничего, она полезная, от нее заживают раны. Все, кроме душевных. Какая темная ночь. Ни одного фонаря! Да, солнце моей любви зашло, и на землю опустился мрак.

Не помню, сколько я так шел неизвестно куда энергичным шагом, но в конце концов злость на Капустина вся изошла в этой быстрой ходьбе, и я остановился. Он тоже остановился, подошел ко мне.

- Ну почему ты не хочешь жить как все люди, Капустин? А я тебе помогу! - устало спросил я.

Он только вздохнул и выдавил долгожданные слова:

- Прости меня! Но я искуплю свою вину.

- Как?!

- Я знаю этот район, тут недалеко шоссе, там мы сможем остановить машину. Я тебя выведу.

- Ну, пошли, Сусанин.

Блуждали мы долго, и я начал смутно предчувствовать, что выспаться мне уже не удастся. Успеть бы на защиту. "Ну, скоро?" - раз пять спрашивал я, и всякий раз Капустин отвечал "Да, еще чуть-чуть". В конце концов мне это надоело, и я, послав его на три буквы, на очередной развилке улиц пошел в противоположную сторону. Кажется, Капустин заплакал, но я не оглянулся.

Стоило мне от него избавится, как дела сразу пошли на лад. Я действительно вышел на шоссе, озаренное огнями, по которому туда-сюда шныряли немногочисленные автомашины. Буквально в ту же минуту, как я подошел к краю тротуара, вдалеке показался огонек такси. Я испытал почти то же чувство, что Робинзон Крузо при виде корабля, и почти также интенсивно замахал руками. Ура! Такси оказалось свободно и остановилось возле меня. Я назвал свой адрес, условился о цене (все мои наличные деньги) и, впервые ощутив, как я устал за эту ночь, опустился в кресло рядом с водителем. Стрелка наручных часов приближалась к пяти утра.

Таксист, которого я попросил ехать кратчайшим путем, развернулся и въехал на ту улицу, с которой я только что вышел. Вполне доверившись водителю, я прикрыл глаза веками и попытался задремать. Ехать было довольно долго.

Едва я расслабился и чуть-чуть отстранился от окружающего мира, как под ухом раздался крик шофера:

- Куда прешь, придурок!

Таксист отчаянно засигналил, и я открыл глаза.

Чуть ли не перед капотом машины маячила, размахивая руками, что-то отчаянно крича и пятясь назад, слишком знакомая фигура. Я в ужасе протер кулаками глаза, но призрак не исчезал! Выматюкавшись, таксист затормозил и открыв окно, заорал:

- А ну уйди с дороги! Жить надоело?!

- Умоляю! - раздался голос Капустина, и в проеме между рамой и приспущенным стеклом показалась его рожа. - Антоновича, 6!

- Нет! - заорал я, - у него нет денег!

- Серега! - завопил он, - какое счастье! Я вспомнил улицу!

Таксист переводил взгляд с меня на него, мотая головой, как волчонок. Капустин тем временем обежал машину и быстро открыл дверь с моей стороны - я не успел сообразить!

- Серега, ты понимаешь, я точно вспомнил! Пожалуйста, довезите нас! Речь идет о жизни и смерти!

- Нет! - кричал я. - Не верьте ему! - и я попытался закрыть дверь. Капустин схватил меня за руку, шофер, пожилой мужик, ничего не понимая, только таращил глаза. Увы, от всех приключений этой ночи я сильно ослабел, к тому же у меня начала болеть голова, так что Капустину удалось вытащить меня из машины. Едва я оказался на улице, он снова грохнулся передо мной на колени.

- Мне осточертела эта гимнастика! - заявил я.

Тогда Капустин применил другой прием: ринулся к машине и влез на мое место.

- А ну выходи! - заорал таксист, - счас монтировкой врежу!

- Не выйду! Хоть убей!

Я ощутил непередаваемую словами смертную тоску. Все вдруг стало все равно. Начиналась мигрень.

- Хорошо, - сказал я таксисту, тщетно пытавшемуся вышвырнуть Капустина. - Сначала отвезите меня, потом его. Откройте заднюю дверь, я сяду сзади.

Не успел я сесть, как Капустин повернул ко мне свою рожу и зашептал:

- Я всегда знал, что ты настоящий друг!

- Заткнись! - сказал я. Капустин заткнулся, и мы поехали.

- Вообще-то к вам можно через Антоновича ехать, - заметил шофер, поворачиваясь ко мне.

- Вот! Правильно! Через Антоновича! - завизжал Капустин.

Я не возражал: на мою бедную голову снова надели терновый венец боли. Что я буду делать завтра на защите?

Как-то очень быстро мы доехали до Антоновича. Или мне так показалось?

- Вот, окна светятся! - услышал я радостный голос Капустина. Я повернул голову: и точно, на пятом этаже точно такого же дома, как на ул. Антонича, ярко светились два окна. Наташа и впрямь отмечала свой отъезд.

- Пойдем, Серега, а? - он обернулся ко мне.

Решительно, этот человек был неисправим.

- У меня по твоей вине началась мигрень! Ты меня доконал!

- А тебе сейчас шампанского нальют! И все как рукой снимет! Пойдем! А такси подождет! Я ж помню, тебе легчает от спиртного!

Капустин помнил, сука, об одной странной особенности моей мигрени: иногда, но крайне редко и если ее захватить в самом начале (как сейчас) боль проходила от небольшой дозы спиртного.

Конечно, я уже ослабел физически и морально, я потерял над собой контроль, иначе я б ни за что не вышел из машины. Но, если честно, в глубине души мне все-таки хотелось досмотреть этот трагифарс до конца. Сыграла свою роль и инерция.

Перед домом была клумба, на которой росли осенние цветы. Проходя мимо, Капустин сорвал три небольших цветка.

- Последние жертвоприношения на алтарь любви, - пояснил он.

- Капустин, - вяло спросил я, - тебе случалось в детстве подвернуть ногу?

- Конечно, - бодро отозвался он.

-А отчего не шею?

Слава Богу, лифт работал. Когда мы вывалились из лифта на лестничную площадку, Капустин радостно завопил:

- Вот они, знакомые двери!

Я хотел было съязвить: "Не может быть!", но уже не было сил.

Из-за двери Наташиной квартиры доносились чуть слышно звуки музыки и смех. "Сейчас веселье прекратится", - подумал я, глядя, как Капустин размашисто перекрестился и нажал бледно-зеленую кнопку звонка.

Дверь открылась почти тотчас же и перед нами предстала высокая, полная и рыжая женщина лет сорока в чем-то полосатом. "Неужели это Наташа?"

- Добрый день! - решительно сказал Капустин и сделал шаг вперед. Как было и со мной, женщина на секунду растерялась от капустинской наглости, и Капустин беспрепятственно проник в квартиру.

Делать нечего, я последовал за ним. Мы оказались в крошечной прихожей, почти пустой, и в этой пустоте бросался в глаза приклеенный к обоям липкой лентой глянцевый календарь с огромным попугаем невыносимо ярких цветов. Женщина закрыла за нами дверь и исчезла в глубине квартиры, откуда доносилась бодрая музыка и несло сигаретным дымом. Капустин пояснил мне, что это Марина, сестра Наташи, и она его знает, потому и впустила. В последнем обстоятельстве я усомнился, но спорить не стал. Боль все усиливалась, и с этого момента цельность и последовательность моих воспоминаний несколько нарушается. Я отчетливо помню календарь с попугаем и то, как мы вошли в большую комнату, где за хаотично уставленным тарелками и бутылками столом сидело человек восемь, помню даже чей-то пьяный возглас: "В нашем полку прибыло!", а вот как Капустин падал на колени, и падал ли, и где - хоть убей, забыл, провал в памяти.

Следующая порция воспоминаний начинается с момента, когда мне налили шампанского и я его выпил. Боль несколько ослабела, и я смог принять участие в увлекательной светской беседе. Я сидел за столом, справа от меня сидел Капустин, слева Наташа, говорившая бойко и отчетливо:

- Вот вы, кандидат наук, образованный человек, почему вы ему не объясните, как глупо и безответственно он себя ведет? Хорошо, что Валера уехал билеты менять, там что-то не в порядке оказалось, а то вы представляете себе, чтоб он с ним сделал?

- Ночью билеты менять? Разве ночью работают кассы? - удивился я.

- Да пьет он со своими институтскими друзьями, - громко пояснила с другого конца стола рыжая Марина.

- Наташа, ты должна меня простить, - долдонил свое Капустин. - Я сам поговорю с твоим мужем.

- О чем?! О чем ты с ним поговоришь? Нет, ну вот скажите ему, как образованный человек, о чем он может говорить с Валерой?

Я только пожал плечами. В принципе, Капустин мог говорить с кем угодно о чем угодно, но ведь не все же такие безвольные мягкотелые интеллигенты, как я! Впрочем, мне уже было все равно. Боль немного отпустила, но взамен накатила усталость. Не все ли мне равно, выбросит Капустина с пятого этажа ревнивый муж или нет!

Наташа все уговаривала Капустина уйти, он все бормотал разную чушь, я время от времени вставлял бессодержательные реплики. Плавное течение разговора прервал звонок в дверь.

- Это Валера! - закричала Наташа.

- На балкон его, - предложила Марина, тыча перстом в насупившегося Капустина.

- Я никого не боюсь! - гордо ответил Капустин. Наташа со стоном пошла открывать дверь, Марина укоризненно качала головой, остальные гости радостно улыбались, потирая руки в предчувствии такого упоительного зрелища, как семейный скандал с мордобоем.

Возможность показать свое мужество Капустину представилась уже через две минуты, когда с грозным воплем "Где эта падла?!" в гостиную влетел муж. Видимо, он уже знал, как выглядит Капустин, потому что немедленно кинулся к сидевшему подле меня придурку.

- Зачем бить, когда любовь уже прошла? - завопил Капустин, почуяв в непосредственной близости от своей физиономии мощную длань наташиного мужа. Аргумент не сработал, и Капустину с размаху дали по морде.

Падая со стула, Капустин потянул за край скатерти, и близстоящая посуда со звоном посыпалась на пол. Когда я видел подобный эпизод в кинокомедии, обычно я немедленно переключал на другую программу; но в жизни эта банальность выглядела неожиданно свежо. Особенно если учесть, что я не успел вскочить и две вилки и чей-то бокал полетели прямо мне на колени, причем одна из вилок неожиданно больно уколола меня, а содержимое бокала выплеснулось мне на брюки. Хорошо хоть жидкости в бокале было немного.

Душераздирающая сцена шла под истошные вопли Наташи, визг ее сестры и чей-то сильно пьяный хохот. Повалив соперника на пол, Наташин муж собирался, как видно, добить его ногами, но тут я вскочил и вместе с заплакавшей Наташей принялся урезонивать разошедшегося мужа. Тот вел себя как-то странно: с одной стороны вырывался из моих и Наташиных рук, ухитрился плюнуть на поднявшегося на ноги Капустина и обещал превратить его в певца-кастрата. С другой, если б этот почти двухметровый здоровяк хотел вырваться из наших слабых рук, то сделал бы это немедленно, а не трепыхался бы в течение пяти минут. Надо думать, смертоубийство накануне отъезда за границу все-таки не входило в его планы.

В итоге Капустина увела на кухню Наташина сестра, где ему промыли губу холодной водой, положили компресс на лоб и в таком виде снова усадили за стол, а супруги удалились в спальню, откуда вернулись через несколько минут с успокоенными лицами. Не знаю, что Наташа ему сказала, но конфликт был замят, все бодро пили водку, и я тоже.

После водки запели хором известную песню про сиреневый туман. Петь не умел никто, а у многих не было и слуха, так что пели все с упоением. Когда дошло до строк

Кондуктор не спешит, кондуктор понимает
Что с девушкою я прощаюсь нав-сег-да!

- по щеке Капустина скатилась мутная слеза. От этого зрелища у меня снова заболела голова, и, увидев, что в разгар вокала Наташа ушла на кухню, я поднялся и поплелся туда же.

В кухне царил страшный бедлам, даже присесть было некуда, и я так остался стоять, пошатываясь, в дверях.

- У меня страшно голова болит, - вялым, безжизненным голосом сообщил я. - У вас ничего нет? От головной боли?

Наташа, переставлявшая какие-то грязные тарелки со стола в переполненную посудой мойку, повернула ко мне лицо. Синеватые тени на веках и тушь на ресницах расплылись и размазались, и эта потерявшая первоначальный вид раскраска неожиданно напомнила мне макияж женщин эпохи модерна. Те же затененные впадины глаз, круги под ними, матово-белое лицо... Словом, как бледна царевна Саломея сегодня вечером. И я вдруг понял Капустина с его нелепой страстью одновременно печального Пьеро и дурашливого Арлекина.

- Есть у нас таблетки от головной боли, - устало сказала Наташа. Позади меня послышался легкий шорох, и в кухню бочком проскользнул тощий ребенок лет семи - видимо, тот самый, который страдал редкой формой рахита.

- Олежка, ты чего не спишь? - обратилась она к нему.

- Проснулся, - мальчик пошевелил плечами и одновременно склонил голову на бок. - Дай мне торта.

- Хватит с тебя на сегодня.

- Ну дай! - вдруг завизжал ребенок таким резким и высоким голосом, что мне показалось: в мозг вонзили тонкую иглу. Обычно я не имею привычки вмешиваться в отношения между родителями и детьми, но тут не выдержал:

- Бога ради, дайте ему этот торт! Он так пищит, что слушать мерзко.

Наташа звякнула очередной тарелкой и раздраженно ответила своему отпрыску:

- Дам маленький кусочек, если пойдешь в спальню и принесешь таблетки, которые на тумбочке у торшера лежат. Понял?

- Угу, - ребенок побежал за таблетками и через минуту вернулся, зажав упаковку в кулачке.

Пока Наташа отрезала своему сыну от изрядно обкорнанного с разных сторон торта маленький кусочек, я рассмотрел таблетки. "Бускопан", хм, никогда не слышал. Спазмолитик. Тут на кухню пожаловал муж, потащил Наташу к столу, за ними выбежало их чадо, так что таблетку я принимал в одиночестве. Запивая таблетку остатками воды из стоящей на краю стола бутылки, я думал: чуть-чуть отойдет голова, вызываю такси - и домой.

Обычно обезболивающее действует на меня быстро, но здесь что-то не сработало. Голова болела все сильнее, и я сообщил, обращаясь почему-то к Валере, что мне надо вызвать машину, потому что завтра у меня защита. Валера встал и предложил всем присутствующим выпить за меня:

- Выпьем за Серегу, хорошего человека...

- Очень хорошего! - подтвердил Капустин с набитым ртом.

-... у которого завтра защита, и пожелаем ему ни пуха ни пера!

- К черту! - дружно рявкнули гости.

- Да, - согласился я, - удача мне понадобится... А вы когда собираться будете?

- В смысле? - удивился Валера.

- Вы ж улетаете сегодня в два часа дня.

- Завтра! - затрещала Наташа, - завтра мы улетаем. Будем жить в Оклахоме.

Услышав это сенсационное известие, я очень хотел что-то сказать Капустину, но сказал или отказался в виду полной бесполезности затеи - вылетело из памяти. Помню только, как я пожаловался Наташе - не действует что-то ваше обезболивающее, и она, приказав путающемуся под ногами ребенку принести таблетки, картинно всплеснула руками:

- Что ты принес? Я тебе что сказала принести?

- А что такое? Я выпил яд? - я еще пытался шутить, но, видимо, чувство юмора покинуло меня, потому что Наташа не засмеялась, а скороговоркой принялась пояснять:

- Нет, это лекарство, очень хорошее средство, хороший спазмолитик, только оно не совсем от головы....

- А от чего?

Наташа наклонилась ко мне и заговорщицки прошептала на ухо:

- Это применяют при тяжелых менструациях!

Под конец все впечатления этой ночи слились в один большой кошмар. Последнее, что помню - ребенок с редкой формой рахита читал, стоя на стуле и невыносимо картавя, стихи Маяковского о советском паспорте.

- Это я его за три дня выучил, - подмигнул мне Валера. Потом я свалился и уснул.

Очнулся я от звуков какой-то противной музыки. Голова была очень тяжелая, во рту - отвратительный привкус, веки слиплись, и я минуты три протирал их кулаками, прежде чем смог оглядеться по сторонам. Я лежал на какой-то продавленной тахте в чужой комнате. Обои в цветочек, чемоданы в углу, большое желтое пианино, на котором тощий мальчик тренькал одним пальцем собачий вальс. Я не сразу понял, где я и что со мной, а когда понял - волосы зашевелились у меня на макушке. Судя по косому лучу солнечного света на стене, давно стоял день.

- Мальчик, - захрипел я, - который час?

Мальчик стукнул еще пару раз пальцем клавишам, лениво поднялся со стульчика.

- Надо на кухне посмотлеть...Там часы...

- Так посмотри...

Музыкальное дитя лениво отправилось на кухню, но оттуда вернулось уже бегом, бросило мне с порога:

- Половина пятого! Счас мультики начинаются! - и убежало смотреть телевизор.

И тут я закрыл глаза и со стоном повалился на подушку.

История повторилась.


24 - 31 декабря 2000 г.  



© Елена Шерман, 2000-2003.
© Сетевая Словесность, 2001-2003.






13.02.2003 Сегодня в РЖ Памяти А.А.Носова, или Об одном незаконченном споре   "Большая жрачка" во время чумы   Антиевропеизм в Америке. Продолжение   Возможность идеологического "гешефта"   Тело террора. Окончание   Последняя любовь Ивана Петровича   Невод и т.д. Выпуск 120   Сконструированная история   Ближневосточно-кавказские параллели   Русскоязычная фантастика как теневой духовный лидер   Иракский Mono-Logos. Экспертная лента   Государыня - актриса. Татьяна Доронина   Быков-quickly: взгляд-51   Как нам избавить от комплексов 10 миллионов бюрократов   Шведская полка # 101   Северная Корея: "красный" Интернет с душком капитализма   Тело террора   А не хотят ли нерусские войны?   Экспансия, колонизация, междисциплинарность   Кривоватый профиль  
Словесность Рецензии Критика Обзоры Гуманитарные ресурсы Золотой фонд РЖ
Яркевич по пятницам Интервью Конкурсы Библиотека Мошкова О нас Карта Отзывы